The Green Dragon

Глава 29: Джоффри Рейнира Таргариен вцепилась в резные столбики родильного ложа. Серебристые волосы прилипли к вспотевшему лбу, а фиолетовые глаза, широко раскрытые от боли, казалось, вот-вот выскочат из орбит. В родильной палате Красного Замка стоял густой запах крови, пота и толчёных трав, настоянных для того, чтобы хоть немного притупить муки. Вокруг неё суетились три повитухи. Их руки были твёрды, движения — уверены, ведь они знали своё ремесло, а губы непрестанно шептали слова утешения и ободрения. — Тужься, принцесса! — скомандовала старшая. — Я вижу голову! — крикнула младшая, склонившись между её бёдер. Из горла Рейниры вырвался глухой, звериный крик. «Джонотор должен быть здесь!» — пронеслось в её голове. Ей хотелось закричать, чтобы позвали отца её ребёнка, чтобы он встал рядом, взял её за руку, как тогда, при рождении Джейса. Но она не могла — никто не должен был знать, что этот ребёнок зачат от брата. Мысль об этом обожгла её сильнее, чем любая боль. Джонотор был заперт на тренировочном дворе, где, как всегда, упражнялся со своим мечом — так же, как в ту ночь, когда вложил в неё семя. Пламя их страсти давно угасло перед лицом новой жизни, которую она теперь рождала. Как бы она хотела, чтобы Джон был рядом — стоял рядом как муж, чтобы она могла броситься на него, проклиная и грозясь оторвать ему яйца. Это хотя бы помогло бы выплеснуть гнев и утопить боль в ярости. Она представила его взгляд, его руку в своей, шепот силы — как тогда, когда они были вместе в постели. Схватки достигли вершины. Рейнира взревела, как дракон, и всё внутри неё разорвалось от напряжения. А затем — облегчение. Скользкое тепло выскользнуло наружу, и воздух наполнился первым криком новорождённого. — Мальчик, принцесса, — сказала старшая повитуха. — Благословенна Мать, — прошептала младшая, перерезая пуповину. Она быстро запеленала младенца в багряные пелены, расшитые трёхглавым драконом. Рейнира устало откинулась на подушки; её грудь тяжело вздымалась, когда старшая повитуха осторожно вложила ребёнка ей в руки. — Посмотрите на него, миледи, — прошептала она, и благоговение смягчило морщины на её лице. — Настоящий принц крови. У него ваши волосы. Рейнира прижала младенца к груди, и слёзы затуманили её взгляд. Он был совершенен — кожа белая, с лёгким румянцем, крошечные кулачки, пухлые щёчки, которые она осыпала торопливыми поцелуями. Радость захлестнула её, смыв боль и усталость. «Мой мальчик… наш мальчик, Джонотора и мой» — подумала она и вновь поцеловала сына в лоб, вдыхая его тёплый, едва ощутимый запах. Сердце её переполняло блаженство, которому не могли помешать ни шёпоты двора, ни сплетни, ни тайны. Она справилась. Несмотря на боль и кровь, она вышла из битвы победительницей — с прекрасным младенцем на руках. Резкий стук в дверь разорвал этот миг. В комнату бесшумно вошла служанка и низко поклонилась. — Принцесса, простите за вторжение. Королева велела немедленно доставить к ней ребёнка. Её Величество желает увидеть новорождённого принца. В одно мгновение радость сменилась холодным гневом. Материнский инстинкт вспыхнул в ней, как пламя дракона, и ревность к своему дитя вытеснила всё остальное. Но вместе с гневом поднялась и непокорность. Она не уступит, не теперь, когда родила внука этой женщины — тайно, без её ведома. Это была её победа, и она не позволила бы её отнять. — Скажи ей, что я скоро приду, — прорычала Рейнира, свесив ноги с ложа. Острая боль пронзила её, когда поток крови вырвался наружу, но она лишь стиснула зубы. Накинув плащ поверх окровавленной сорочки, прижимая к себе ребёнка, Рейнира поднялась на дрожащие ноги и направилась к двери, не слушая встревоженные голоса повитух. — Вам нужно отдохнуть, принцесса! Вы теряете кровь… — Пусть кровь льётся, — рявкнула Рейнира, не оборачиваясь. — Я встречусь с ней на своих условиях. Коридоры Красного Замка плыли перед глазами, пока Рейнира шла, прижимая новорождённого к груди. Она походила на призрака — бледная, взъерошенная, в алой ночной рубашке, пропитанной кровью и потом, — но подбородок её был гордо поднят. Лорды и леди, занимавшиеся своими утренними делами, замирали на месте, заворожённо глядя на принцессу. — Поздравляю, принцесса! Прекрасный сын! — воскликнул лорд Бисбери, его лицо, старое и морщинистое, выражало тревогу. Рейнира едва кивнула, не замедляя шага. — Благодарю, — произнесла она тихо, но с достоинством. Дама в зелёном сделала реверанс. — Да благословят вас Семеро! — И тебя, — ответила Рейнира, продолжая идти, покачиваясь от слабости. Чья-то тёплая рука схватила её за локоть. Лейнор Веларион, с растрёпанными от поспешного одевания серебристыми волосами, остановился рядом и с ухмылкой посмотрел на неё сверху вниз. — Рейнира! Я слышал колокола. Сын! — воскликнул он. — Тебе было больно? Рейнира зарычала низко и хрипло, словно дракон в цепях; боль внизу живота вспыхнула с новой силой. — Как ты думаешь? Лейнор лишь усмехнулся, словно не замечая раздражения. — На турнире мне однажды пронзили плечо копьём. Было ужасно больно, но я не сошёл с седла. Губы Рейниры дрогнули в едва заметной усмешке. — Молодец, — процедила она. Новая судорога прошила её тело. Она почувствовала, как послед сдвинулся, и по бедру потекла свежая струйка крови. Несмотря на слабость, она продолжала идти, оставляя за собой тонкий след на каменных плитах. Лейнор нахмурился и бросился вперёд, подставив плечо. — Куда ты идёшь? — К королеве. Она требует увидеть ребёнка. — Сейчас? — Сейчас. Лейнор тяжело выдохнул, обнял её за талию и принял на себя часть её веса. — Боги, ты упряма, как мул. Обопрись на меня, — пробормотал он, поддерживая её, пока она шаг за шагом двигалась вперёд. Она так и сделала — шла молча, сжимая ребёнка и терпя боль, пока всё больше придворных склоняли головы и осыпали её благословениями. — Настоящий принц Таргариен! — Здоровья и сил вам обоим! Рейнира кивала и благодарила, но её улыбка была лишь тенью настоящей — слабой, уставшей. Она почти вздохнула с облегчением, когда впереди показались двери в покои королевы, и едва сдержала гримасу, увидев, кто стоял у входа. Сир Кристон Коль. Его взгляд холодно скользнул по её облику — окровавленная, побледневшая, пошатывающаяся, — но голос остался бесстрастным. — Принцесса Рейнира. Королева ждёт. Он распахнул перед ней дверь и отошёл в сторону. Рейнира вошла, крепче прижимая новорождённого к груди. Покои королевы Алисенты блистали зелёной роскошью: изумрудные шёлка, мягкий свет миртовых свечей, аромат ладана. Королева стояла у окна, пока служанки возились с её платьем, но, увидев Рейниру, замерла. Её лицо исказилось тревогой и, быть может, чем-то ещё. — Рейнира! — воскликнула Алисента, отмахиваясь от служанок. — Боги милостивы, тебе нужно отдыхать! Ты выглядишь полумёртвой — прошу, сядь. Рейнира слабо улыбнулась. Несмотря на усталость, в её словах прозвучало лезвие. — Не сомневаюсь, что именно этого ты бы и хотела. Она опустилась в кресло, чувствуя, как каждая мышца протестует. Лейнор шагнул вперёд, осторожно взял ребёнка из её рук. Алисента подошла ближе. Её взгляд, острый, как кинжал, неожиданно смягчился, когда она посмотрела на младенца. Невольно, сама того не осознавая, она заговорила почти нежно — как бабка, впервые увидевшая внука. Рейнира наблюдала за ней, и уголки её губ дрогнули в тени насмешливой улыбки. (Если бы ты знала, Алисента… кровь твоего безупречного сына течёт в моих жилах.) — Он прекрасен, — сказала Алисента, проводя пальцем по щеке мальчика. Но Рейнира уловила в её взгляде тень сомнения, едва заметное разочарование. — Ты был прав, Лейнор, — продолжила королева, — что настоял на своём. После первого ребёнка я уже начинала опасаться, что ни один из них не будет похож на тебя. Лейнор покраснел и смущённо отвёл глаза, покачивая младенца на руках, не находя слов. Дверь распахнулась. Вошёл король Визерис, шаркая ногами. Его хрупкое тело опиралось на трость, а левая рука — наполовину утраченная, скрытая в пустом рукаве — казалась символом той силы, что уходила из него вместе с годами. — Какие радостные вести этим утром! — прогремел он, и голос его, хоть и ослабший, всё ещё сохранял величие. Он протянул здоровую руку и осторожно взял младенца, прижимая к себе с неуклюжей, но искренней нежностью. — Прекрасный мальчик. Крепкий. Настоящий принц. Алисента склонила голову. — У него уже есть имя? Рейнира открыла рот, собираясь ответить: — Мы об этом не говорили… — но Лейнор опередил её. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо — с той уверенностью, которой он не проявлял уже долгие годы. — Джоффри. Его будут звать Джоффри. Брови Алисенты изогнулись. — Необычное имя для Велариона. Визерис прищурился, вглядываясь в лицо младенца, и усмехнулся. — Мне кажется, у него нос отца. Рейнира едва не рассмеялась, но вместо этого фыркнула. — Нос его отца? — произнесла она с лёгкой насмешкой. — Ты, наверное, не смотрел на Джонотора, отец. Та же тонкая переносица, тот же фиолетовый взгляд… Она замолчала, чувствуя, как сердце сжалось. Этот ребёнок был отражением её младшего брата, и осознание этого пугало её не меньше, чем восхищало. Лейнор прочистил горло. — Если вы не возражаете, Ваша Милость, — сказал он осторожно, — принцесса героически истощила себя. Ей нужно отдохнуть. — Конечно, конечно, — пробормотал Визерис, кивнув. Он вернул ребёнка в руки Лейнора и повернулся к дочери. Глаза его затуманились, словно сквозь них он видел не женщину, а ту девочку, что когда-то бегала босиком по садам Драконьего Камня. — Поздравляю, моя девочка, — сказал он мягко. — Надеюсь, всё прошло без лишних страданий? Рейнира вспыхнула от смущения. — Я… боюсь, назвала акушерку пиздой. На мгновение в воздухе повисло неловкое молчание, но затем Визерис хрипло рассмеялся — смехом старика, в котором всё ещё звучала память о молодости. — Это мой дракон, — сказал он, обнимая её одной рукой и поцеловав в лоб. — Отдыхай, дитя моё. Ты справилась. Рейнира и Лейнор вышли, и дверь за ними тихо, но решительно захлопнулась. Коридор тянулся бесконечной змеёй, каждый шаг отдавался в теле болью — ноги налились свинцом, а кровь всё ещё медленно сочилась. Сначала придворные с почтением склоняли головы, но вскоре их поздравления превратились в шёпот, ползущий за ними по коридору, как холодный туман. На полпути к своим покоям терпение Рейниры лопнуло. — Почему ты решил дать имя нашему ребёнку, даже не спросив меня? — её голос дрожал от ярости и усталости. Лейнор моргнул, словно не сразу понял, в чём его обвиняют. — Это ведь и мой сын, Рейнира. Джоффри — в честь моего старого друга. Прекрасное имя, — попытался он улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Она стиснула зубы так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Внутри всё кипело от желания выкрикнуть правду: Он принадлежит Джонотору, а не тебе! Но слова застряли. Любое признание разрушило бы всё, что она строила. Вместо этого она холодно прошипела: — Только один из нас сейчас истекает кровью. Щёки Лейнора вспыхнули от смущения, и он неловко отвёл взгляд. — Я… не хотел тебя обидеть. Боги, ты права. Мне следовало подождать. Прости, любимая. Просто… я был так счастлив. Рейнира промолчала. Её молчание стало стеной, за которой она могла спрятаться от боли и унижения. И всё же, когда он протянул руку, она позволила себе опереться на него — гордость не могла заменить силу. Едва они переступили порог своих покоев, как за ними с грохотом захлопнулась тяжёлая дубовая дверь. У очага стояла бархатная колыбель, но первыми к ним бросились две маленькие фигурки — Джекейрис и Люцерис, лица которых светились восторгом и нетерпением. — Мама! — воскликнули они, едва завидев её. Впервые с момента родов Рейнира почувствовала неловкость. Она не хотела, чтобы сыновья видели её измождённой, ослабленной. Но, собравшись, она натянула усталую улыбку и опустилась на мягкую скамью. — Мои драконы, — тихо сказала она, глядя на них с нежностью. Лейнор передал ей Джоффри и опустился на колени рядом с мальчиками. — Смотрите! — гордо объявил Джекейрис, его карие глаза засияли. Он и Люк с важным видом открыли крышку небольшой колыбели, где на жаровне грелось драконье яйцо с тёмно-фиолетовой чешуёй, отливающей золотом. — Мы выбрали яйцо для малыша, — гордо сказал Джейс. — О, — выдохнула Рейнира, чувствуя, как тепло наполняет её сердце. Усталость не исчезла, но в груди стало светлее. — Оно прекрасно. — Я позволил Люку выбрать, — добавил Джакерис. — Спасибо, — серьёзно ответил Люцерис, а потом с детской радостью добавил: — Мы так рады, что у нас братик! Спасибо, мама! Рейнира прижала Джоффри к груди, глядя на драконье яйцо с искренним, почти детским восторгом. Его мерцающий блеск отражался в фиолетовых глазах младенца, будто сама кровь Валирии откликалась в них. — Ещё есть время, — с лёгким озорством произнесла она. — Я ещё могу родить девочку. Теперь сама мысль о новых родах не казалась ей столь тяжёлой. Джонотор снова делил с ней постель, и даже с Джоффри на руках она ловила себя на том, что ждёт будущего с нетерпением. Ей хотелось, чтобы в мире появилось больше маленьких дракончиков, и особенно — дочь, такая же сильная и упрямая, как она сама. Но сыновья её энтузиазма не разделяли. Оба синхронно скорчили гримасы. — Девчонки скучные, — заявил Джейс. — Такие же, как Хелейна. — Будь добр, — спокойно прервал его Лейнор, мягко стукнув сына по голове. — Хелейна ничего тебе не сделала. Джейс нахмурился, потёр макушку, чтобы унять лёгкую боль, и придвинулся ближе. Его взгляд упал на запеленатое лицо младенца: под тонкой тканью виднелись мягкие серебристые волосы, кожа — бледная, как сливки, почти светящаяся. Что-то сжалось внутри. Почему я один такой? Он провёл рукой по своим густым каштановым кудрям. В его карих глазах промелькнуло сомнение, то самое, что уже давно жило в глубине души. Джонотор однажды сказал ему, что он альбинос — странность природы, случайная искра в крови драконов. Джейс верил в это. Он должен был верить. Это объяснение было легче вынести, чем шёпоты придворных и холодные взгляды, полные сомнений. Но даже сам он понимал: прецедентов не существовало. Ни один Таргариен, ни один Веларион прежде не имел волос его цвета. Он пытался искать сходство с бабушкой Рейнис — в ней была та же сила, тот же гордый изгиб подбородка. Но у Рейнис волосы были чёрные, а не тёмно-каштановые. И каждый её взгляд на него — пристальный, оценивающий — напоминал, что в нём она не видит ни своей крови, ни родства. А теперь появился третий брат. Чистый, как свежий снег. Валириец до мозга костей. Ревность вонзилась в сердце Джейса, словно турнирное копьё. Я всегда буду единственным. Иным. Люк, ничего не подозревая о буре в душе брата, потянул Лейнора за рукав. — Как его зовут, отец? Лейнор улыбнулся, привычным жестом взъерошивая мальчику волосы. — Джоффри, — ответил он с теплом. — Сильное имя. В честь моего самого близкого друга. Безмолвное недовольство Рейниры нахлынуло, словно приливная волна: губы сжались, фиалковые глаза вспыхнули. Джоффри. Она мечтала о другом — об Эйлоре, Геймоне или хотя бы Визерисе, имени с истинным таргариенским пылом, достойном чистого валирийского наследия её сына. Но язык пришлось прикусить: разоблачение означало бы гибель. Джейс оживился, в глазах его зажёгся огонёк восторга. — Джоффри! Как рыцарь! Рейнира выпрямилась, подавляя усталость, и её голос, хоть и дрожал, прозвучал спокойно: — Джейс, будь добр, позови своего дядю Джонотора. Он беспокоился обо мне последние недели. Я хочу, чтобы он убедился — всё хорошо. Возможность послужить любимой матери наполнила мальчика радостью. Он кивнул с жаром. — Сейчас же, матушка! — выкрикнул он и, не оглядываясь, выскользнул в коридор, словно маленький вихрь. Лейнор тем временем подхватил Люка на руки, и тот радостно взвизгнул. — А ты пойдёшь со мной, — сказал он мягко. — Твоей матери нужен покой после того, как она подарила жизнь твоему брату. — Но яйцо… — запротестовал Люк, даже когда отец усаживал его себе на плечо. — Позже, парень. Дадим Матери немного тишины, — с улыбкой ответил Лейнор. Подмигнув Рейнире, он вышел, и дверь мягко, но решительно закрылась. В покое воцарилась благословенная тишина, нарушаемая лишь тихим, неровным хлюпаньем младенца. Рейнира осталась наедине с Джоффри. Она прижала его к груди, и, дрожащими пальцами расшнуровывая алую рубашку, ощутила под пальцами тёплое биение жизни. Малыш жадно прильнул к ней; его крошечный ротик двигался с неутолимой силой, а серебристые ресницы едва заметно дрожали. Слеза скатилась по её щеке — не от боли, а от безупречной, чистой радости. — О, мой свирепый, — прошептала она бархатным голосом, проводя пальцем по его лбу. — Моё чудо. Она начала тихо покачиваться, напевая древневалирийскую колыбельную — песнь о драконах и звёздах, о любви и огне, вечной, как сама кровь Валирии. Это был идеальный момент, момент, который ей нужно было разделить с отцом своего малыша. (-) (-) (-) Тренировочный двор оглашался звоном стали, а под палящим полуденным солнцем пыль клубилась над утоптанной землёй. Джонотор с лёгкой, почти небрежной грацией парировал очередной яростный выпад Эймонда. Его младший брат — десятилетний, вспыльчивый и упорный — продолжал наступать, прищурив фиалковые глаза. Сир Гаррольд Вестерлинг наблюдал со стороны, скрестив руки на груди; на его лице играла лёгкая улыбка одобрения — он явно был доволен тем, как Джонотор наставлял юного принца. — Твёрже, Эймонд! Повернись корпусом! — бросил Джонотор ровным голосом, чувствуя, как седина на висках темнеет от пота. Сосредоточься на младшем брате, приказал он себе мысленно, стараясь не думать о том, что в этот самый момент Рейнира рожает его ребёнка. Его ребёнка. Мысль об этом всё ещё казалась нереальной, несмотря на то что живот его сестры уже давно округлился. Он был одновременно взволнован и напуган. Мысль о скором отцовстве терзала его, словно живой червь в утробе. Что он вообще знал об отцовстве? Как он, из всех людей, мог бы воспитать ребёнка? Сможет ли он когда-нибудь быть для него настоящим отцом? Никто, кроме Рейниры, не знал правды. Для остальных он останется лишь заботливым дядей. Но что будет, если кто-то узнает? Ведь ребёнок — бастард. И, разумеется, не давало покоя чувство вины. Он клялся, что никогда не породит незаконнорождённого… и всё же не смог устоять. Как можно было устоять перед Рейнирой? Её муж предпочитал мужское общество, а любовницу — убил. Столько вопросов, столько заблуждений и ошибок, столько потрясений. Чудо, что он вообще мог сохранять сосредоточенность, сражаясь с младшим братом. Маленькие ботинки застучали по двору. Джекейрис убежал в ворота — каштановые кудри подпрыгивали, лицо пылало от волнения. — Дядя Джон! Мама родила ребёнка, это мальчик! Братик! Время словно разломилось. Меч выскользнул из руки Джонотора и с глухим звоном упал в грязь. Сын. Слово расцвело в его груди — лёгкое, как стрекоза, и тяжёлое, как буря. Он был отцом. Радость обрушилась на него — первобытная, запретная, хрупкая. Он не мог произнести её вслух, не мог возопить к небесам… но, боги, она переполнила его до краёв. Тёплая, ослепительная — чудо среди теней. Его фиалковые глаза затуманились; на губах расплылась улыбка — мальчишеская, беззащитная. — Мальчик… — выдохнул он, и мир сузился до этой единственной истины. Не раздумывая, не говоря ни слова, он сорвался с места, поднимая пыль сапогами. Плащ развевался за спиной, словно крылья. Двор, Эймонд, Джейс — всё исчезло, растворилось в ослепительном свете. Джейс остолбенел, тяжело дыша и моргая, словно проснувшись от сна. Сир Гаррольд Вестерлинг поднял бровь, но ничего не сказал — лишь наблюдал за другими оруженосцами. И вдруг Джейс осознал, что остался один — лицом к лицу с Эймондом. У того челюсти были стиснуты, взгляд мрачен. Воздух будто застыл, наполненный призраками старых обид. Эймонд метнул короткий взгляд на Джейса, но тут же отвёл глаза; пальцы побелели, сжимая рукоять меча. Прости его, звучал в памяти голос Джонотора. Семья — это всё. Но Эймонд не хотел прощать. Ему нравилось видеть Джейса таким — пристыженным, униженным, меньше себя. В эти мгновения боль от утраты собственного дракона отступала. Джейс не имел дракона — и это, по крайней мере, уравнивало их. Однако в глубине души Эймонд знал: всё это жалко. Он лишь пытался смирить своё тщеславие, утешить гордость чужим стыдом. И не находил облегчения. Ни Джейс, ни его страдания не могли вернуть ему утраченное. — Я… — выдохнул Эймонд хрипло, заставляя себя говорить, преодолевая то, что давило в груди. — Я прощаю тебя, Джейс… за ту свинью. Карие глаза Джейса расширились, рот приоткрылся — он даже не сразу понял, что услышал. Но Эймонд уже отвернулся. Щёки его горели от смущения, серебристые волосы вспыхивали на солнце. Он не стал ждать ответа. И не нуждался в нём. Тяжесть понемногу спала. На сердце воцарился покой — хрупкий, как крыло птенца, но живой. Джейс смотрел ему вслед, ошеломлённый, а потом едва заметно улыбнулся. Дядя Джон был прав. Двор вдруг показался светлее. Он побежал трусцой — обратно, к матери, к новорождённому брату, к едва начавшемуся исцелению семьи. (-) (-) (-) Джонотор почти бежал по коридору, сердце колотилось, будто боевые барабаны били в груди. Сын. Это слово пульсировало в нём — лёгкое и всесильное, заглушая шёпоты Красного Замка. Он был отцом. Когда-то, в другой жизни, он умер в одиночестве среди снега, потеряв дом, родных и имя. Всё, что он любил, обратилось в пепел. Но здесь… здесь произошло чудо. В покоях Рейниры дышало новое начало — его кровь, его плоть, его сын. Радость вспыхнула в нём — яростная, пугающая, всепоглощающая. Когда дверь показалась впереди, он распахнул её, не постучав. Рейнира подняла взгляд со скамьи. Её серебристые волосы свободно спадали на плечи, а фиалковые глаза смягчились, когда она увидела его безумную, счастливую улыбку. На её груди покоился Джоффри, мирно сосавший молоко, словно всё остальное перестало существовать. В комнате царила тишина и покой, наполненные теплом и тайной. Их взгляды встретились — и между ними вспыхнула прежняя страсть. — Джон, — прошептала она, поднимаясь, когда он закрыл за собой дверь. — Иди… познакомься с нашим сыном. Он пересёк комнату в три шага и опустился на колени перед ними, дыхание сбилось. — Боги… Малыш был совершенством. Серебристые волосы — мягкие, как шёлк; фиалковые глаза — чуть прищуренные, будто от удовольствия; крошечные кулачки — сжаты, как крошечные коготки дракона. — Моё… — выдохнул Джонотор. Горло сжалось, и старые раны внутри будто раскрылись вновь — но не с болью, а с благоговейным изумлением. Он взял его из рук Рейниры, получив её молчаливое согласие быстрыми взглядами, и долго смотрел на малыша — на сына, на свою плоть и кровь. Никогда прежде он не испытывал такого чувства, такой радости, такого… смысла. Словно все его тяготы, все страдания, все битвы, потери и победы впервые за три десятилетия и две жизни обрели смысл. Вне себя от радости, он почувствовал, как по щекам текут слёзы облегчения, и поцеловал мальчика в лоб. — Я уже люблю тебя, маленький дракон. Я сожгу весь мир, чтобы защитить тебя, — прошептал он. Он был цел. Рейнира обхватила его щеку рукой, лучезарно улыбнулась. Улучив момент, Джон прижал её к себе. Поцелуй был долгим, томным, словно медленный поток благодарности: губы раздвинулись, язык осторожно исследовал бархатистое тепло, свободная рука запуталась в её волосах. — Спасибо, — говорил он этим прикосновением, — за этот подарок, за то, что сделала меня отцом. Она растворилась в нём, издав тихий стон, и ребёнок между ними почти исчез в их огне. Затаив дыхание, он отстранился и прижался лбом к её лбу. — Он идеален, — пробормотал он. — Как его зовут? Сияние Рейниры померкло; фиолетовые глаза отвернулись. — Лейнор настоял на том, чтобы называть его Джоффри, — сказала она ровно. — Он сделал это в присутствии отца и твоей матери. Я не могу изменить имя, не выглядя дурой, которая не может определиться. Мир рухнул. У Джона перехватило дыхание, глаза расширились от ужаса. Джоффри — это было не имя, а проклятие. Это имя садиста-ублюдка, который обезглавил его отца, приказал зарезать его брата и жену на свадьбе, избил его сестру; тот, кто вверг всё королевство в войну ради собственной мелочности и гордыни. И—Рейнира дала имя их сыну, их сыну! — у Джона всё внутри взбунтовалось. Имя — такое же, как у того мелкого тирана, того монстра, того мерзавца! Его первый сын, его чудо, был заклеймён этим ядом. Отвращение пронзило внутренности, поднимая желчь. Руки дрожали, радость разбивалась вдребезги, превращаясь в ужас. — Это шутка? — прохрипел Джон. Голос дрогнул, а фиолетовые глаза расширились. Рейнира отпрянула; замешательство сменилось тревогой. — Что случилось? — мелькнуло у неё в голове. Его лицо — бледное, как смерть, искажённое яростью — потрясло её. Она никогда не видела его таким. Казалось, гнев и ужас сами запечатлелись в каждом штрихе его лица. Впервые со времён той давней пощёчины, ещё до рождения Джейса, Рейнира испугалась своего младшего брата. — Джон, нет, клянусь, — торопливо заговорила она. — Лейнор… он назвал его сам, не спросив меня. В честь какого-то своего друга-рыцаря. Почему это тебя так взволновало? Гнев вспыхнул в нём — горячий, беспощадный, несправедливый. — Лейнор? — прорычал Джон, крепче прижимая к себе ребёнка. — Этот пьяный дурак смеет? После всего, что ты вынесла? После крови, пролитой ради его долга и его имени? Он оскверняет нашего сына своими прихотями? «Привилегия вернорожденных», — прошипело в мыслях. Его старая, неумирающая боль. — Он присваивает себе то, что я выковал в тайне, и позорит это именем убийцы. Предательство душило. Он чувствовал, как внутри всё закипает, как что-то темное и бесповоротное готово вырваться наружу. И вдруг Джоффри завопил — пронзительно, жалобно, с болью. Фиолетовые глаза младенца зажмурились, крошечные ручки сжались. Джон застыл. Чувство вины обрушилось, как удар волны. — Отдай его! — вскрикнула Рейнира, подбегая. Она выхватила сына из его рук и, пятясь, прижала дрожащее тело к груди. Джон не шевелился. Слово «ужас» было слишком слабым, чтобы описать то, что текло по его венам. Он смотрел на свои дрожащие пальцы — руки, которыми держал сына, которых тот испугался. Он причинил боль ему. Своему ребёнку. Своей крови. Джоффри. — Слишком… слишком много, — выдохнул он, задыхаясь. — Это слишком. Свет отцовства обратился в яд; он уже потерпел поражение. — Я… — слова застряли в горле. Крики ребёнка пронзали душу, сжимая сердце. — Прости меня. Боги, прости меня. Он резко развернулся и выбежал, захлопнув за собой дверь. Крики сына летели за ним, словно стрелы, вонзаясь прямо в спину. Рейнира крепко прижимала Джоффри к груди, укачивая его, пока рыдания не стихли, превратившись в тихую икоту. Её охватило тяжёлое опустошение. — Что, во имя богов, произошло? — пронеслось у неё в мыслях, и слёзы брызнули из глаз. Она подарила ему радость, чудо, новую жизнь — а он ответил лишь яростью. Она опустила взгляд на своего новорождённого, чья икота звучала надтреснуто, почти невыносимо. Как всё могло обернуться так? — Джоффри… — прошептала она дрожащими губами. — Какой яд таится в этом имени? (-) (-) (-) Джон, спотыкаясь, ворвался в свои покои и захлопнул за собой дверь, задвинув засов. Комната закружилась — тёмные дубовые стены будто смыкались, а гобелены с изображениями предков насмешливо взирали на его слабость. Он привалился к двери, тяжело дыша, грудь ходила ходуном. — Дыши, чёрт тебя побери, — прошептал он сквозь стиснутые зубы. Но не мог. Руки судорожно вцепились в волосы, вырывая пряди, и воспоминания обрушились на него: золотистые кудри Джоффри, сливающиеся с серебристыми локонами его сына; серые глаза Эддарда Старка — строгие, исполненные немого укора. Рыдания сотрясали его тело, беззвучные и яростные. — Мой сын носит имя чудовища, — выдохнул он. — Проклятие лежит на его колыбели… на его жизни. Пятнадцать лет, отец, но я всё ещё Джон Сноу — преследуемый, сломленный призраками, которых больше никто не видит. — Рейнира не знает, — прошептал он, закрыв лицо руками. — Это не её вина… и не его. Никто не должен знать. Он сполз по двери, свернулся на полу, задыхаясь. Мир сузился до одной страшной истины: — Я не могу его держать. Не могу смотреть на него. Не так. Боги… что я наделал? ***** Авторское примечание: Для тех, кто думает, что Джон стал слабее — нет. Он лишь слишком долго пытался быть идеальным: принцем, сыном, братом. Его сила никуда не исчезла — он всё ещё может быть страшной угрозой, просто предпочитает тень и сдержанность. Этот внутренний конфликт — результат долгой борьбы с самим собой. Он не может убежать от своих мучений, как не мог и прежде. Но будет ли он вознаграждён за свою непоколебимую преданность семье? Или предательство станет его единственной наградой? Что ж, ответ — уже близко. Надеюсь, вам понравилась эта глава.