The Green Dragon

Глава XXVIII: Между четырьмя стенами В комнате старшего Джейс и Люк сидели, скрестив ноги на тканом ковре, среди деревянных драконов и разбросанных пергаментов. Утренний свет струился сквозь высокие окна, отбрасывая на стены игривые тени, пока мальчики шептались; в их детских голосах звучали и восторг, и тревога. — У мамы скоро родится ещё один ребёнок, — сказал Джейс, нахмурившись под тяжестью мыслей. Он сжимал в руках резного дракончика с облупленными от бесчисленных воображаемых сражений крыльями. — Она так счастлива, Люк. Счастливее, чем я когда-либо её видел. Люцерис энергично закивал, так что его кудри затряслись. — Она вчера прочитала мне две сказки! — воскликнул он, вскинув два пухлых пальчика. — И даже не рассердилась, когда я пролил молоко. Она только рассмеялась и обняла меня. Его фиалковые глаза сияли чистой радостью ребёнка, греющегося в тепле материнской любви. — Она теперь больше играет с нами, — задумчиво добавил Джейс. — Вчера она позволила мне залезть на дерево в саду. Никогда раньше не позволяла. — Он на миг умолк, а потом прошептал заговорщически: — Может, это из-за ребёнка?.. Лицо Люка сморщилось от раздумий. — Может, ребёнок делает её добрее. Отец говорит, что дети — это волшебство, — он хихикнул, подражая низкому голосу Лейнора. — Но отец всё время со своими оруженосцами, так что, может, мама просто счастлива, потому что у неё есть мы. Джейс усмехнулся, но лицо его стало серьёзным. — Может, ты и прав. Я не помню, каким был ты, когда был у неё в животе. Может, все женщины светятся, как мать, когда носят ребёнка… Глаза Люка расширились. — Как думаешь, какого цвета будет яйцо? — взволнованно спросил он, прижимая к груди своего деревянного дракона — миниатюрного Морского Дыма. Джейс нахмурился, его карие глаза блеснули недоумением. — Что ты имеешь в виду? — Мамино яйцо, ребёнок! — выпалил Люк с благоговейным трепетом. — Как думаешь, какого цвета оно будет? Чем больше говорил Люцерис, тем сильнее мрачнел Джекейрис. — Я не понимаю, о чём ты… Люк всплеснул руками и с самым серьёзным видом пояснил: — Когда Мама отложит яйцо с ребёнком, как думаешь, какого цвета будет это яйцо? Джейс распахнул глаза, вдруг осознав, что именно имеет в виду брат. Он моргнул раз, другой — и разразился таким смехом, что покатился по ковру, держась за рёбра. Люк в отчаянии начал пинать его, пока тот катался по земле. — Почему ты смеёшься?! — воскликнул он. — Перестань! Не смейся надо мной! Но все его усилия оказались напрасны: Джейс смог унять смех только тогда, когда уже едва дышал. Он отдышался, ещё немного похихикивал под раздражённым взглядом брата и наконец сказал: — Люк… женщины не откладывают яйца. Это делают только драконы и куры. Слова эти повергли пятилетнего мальчика в пучину недоумения, и Джейс с трудом удержался от новой вспышки смеха, глядя на растерянное и печальное лицо Люцериса. — Но… но ведь Мама — дракон, правда? — Да, Люк, она дракон, — согласился Джейс, всё ещё посмеиваясь. — Самый лучший дракон из всех. Его смех разнёсся эхом по коридору — редкий миг беззаботной радости в сердце двора, полного шёпота и интриг. Рейнира, проходя мимо открытой двери, замерла, прислушиваясь, положив ладонь на округлившийся живот. На её губах расцвела улыбка — тёплая, мягкая, лишённая всякой натянутости. Она была счастлива — счастливее, чем за многие последние годы. Ребёнок в её чреве, дитя, зачатое в любви, был тайным пламенем, согревавшим её душу. Каждое мгновение с Джейсом и Люком — будь то чтение преданий об Эйгоне Завоевателе, беготня по саду или простое детское объятие — казалось даром, возрождением той самой любви, которую она уже почти утратила в одиночестве и долге. Но её радость не была безоблачной. Когда она отошла от дверей, улыбка угасла: по коридору приближалась Алисента. Изумрудное платье королевы резко выделялось на фоне серого камня. Лицо Алисенты было маской спокойствия, но взгляд — острый, проницательный — выдавал бурю, скрытую за вежливостью. Сердце Рейниры забилось быстрее. Она знала этот взгляд. Видела его прежде — в тот миг, когда их дружба дала трещину, и тепло в глазах Алисент сменилось холодным недоверием. — Рейнира, — мягко произнесла королева, и в её голосе прозвучала едва уловимая тень раздражения, от которой принцесса напряглась. — Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо? — Всё в порядке, — ответила Рейнира лёгким, но осторожным тоном. Она разгладила юбку, ощущая лёгкий изгиб живота, едва заметный под струящейся тканью. — Малыш растёт, а мои мальчики не дают мне скучать. Губы Алисенты дрогнули в подобии улыбки, но тепла в этом не было. — Я заметила. Ты выглядишь… иначе. Сияешь. Не так, как в прошлые разы. — В её словах звенел подтекст. — Я помню, как ты носила Джейса и потом Люка: ты была измучена, словно обременена. А теперь ты словно озарена светом самих Семерых. Рейнира едва заметно вдохнула; мысли лихорадочно заметались. Подозревала ли Алисента? Королева всегда была проницательной, особенно когда дело касалось детей. Рейнира выдавила короткий смешок, даже для неё самой прозвучавший слишком резко. — Может быть, Семеро милостивы ко мне. Или я просто привыкла к материнству. Джейс и Люк приносят мне радость, а этот ребёнок… — Она замялась, коснувшись живота. — Этот ребёнок словно обещание. Алисента шагнула ближе. Её взгляд пронзил Рейниру до глубины души. — Обещание, — повторила она тихо. — И всё же любопытно, что может даровать такое счастье. Ты и раньше сталкивалась с шёпотом и сомнениями, Рейнира, но теперь они словно тебя не задевают. Почему? Сердце Рейниры билось где-то в горле. Она жаждала парировать, сплести ложь столь же искусно, как это делала в залах совета, но взгляд Алисенты пронзал её, словно остриё копья. И вдруг её осенило: в её чреве зреет внук Алисенты, правнук Отто Хайтауэра. Мысль ударила, как гром среди ясного неба. Джонотор, её возлюбленный брат, был сыном Алисенты, и этот ребёнок, зачатый в их ночной страсти, теперь соединял их роды узлом столь опасным, что он мог разрушить всё. Рейнира представила себе ужас Алисенты и холодную ярость Отто, если правда когда-нибудь всплывёт. Холод пробежал по её спине, но она спрятала страх глубоко, туда, где не достанет ничей взгляд. Это не имело значения. Джонотор был Таргариеном, рождённым из огня и крови, как и она. Их ребёнок был Таргариеном, драконом, призванным продолжить наследие рода. Лишь это имело вес. Не кровь Хайтауэров, не их интриги — только пламя, связывавшее её с Джоном, с их дитя, с их домом. — Я нахожу радость там, где могу, — произнесла она наконец. Голос её звучал твёрдо, а фиалковые глаза встретили взгляд Алисенты с вызовом. — Мои дети, моя семья — вот моя сила. Ты, как мать, наверняка понимаешь это. Алисента задержала на ней долгий, пристальный взгляд. Её лицо оставалось непроницаемой маской, лишь тень эмоции скользнула в глубине зелёных глаз. Наконец королева чуть склонила голову — жест вежливый и холодный, как сталь. — Конечно, — сказала она негромко. — Но счастье в этих стенах — вещь хрупкая. Береги его, Рейнира. Она повернулась и заскользила прочь, её шаги эхом разнеслись по каменному коридору. Рейнира выдохнула и прижала ладонь к животу. Она чувствовала тяжесть подозрения Алисенты, но под ним искра её радости лишь разгоралась. Пламя внутри неё нельзя было задушить. Ни Алисента, ни Отто, ни весь род Хайтауэров не сумеют этого сделать. (-) (-) (-) Залы «Прилива» наполнились смехом и звоном кубков, а морской ветер, врывавшийся через распахнутые окна, приносил с собой терпкий аромат соли и вина. Лейнор Веларион небрежно развалился на мягкой скамье в своём личном солярии. Его серебристые волосы были взъерошены, а щеки горели от вина. Рядом с ним сидел Кварл Корри, оруженосец и любовник. Лукаво улыбнувшись, он склонился к Лейнору и наполнил его кубок золотого арборского. Отблески огня играли на их лицах, бросая насмешливые тени — словно сами боги потешались над тяжестью долга. — За волны! — воскликнул Лейнор, поднимая кубок, его голос был слегка невнятным от веселья. — И за нас, Кварл! Пусть мы вечно скачем по ним! Возлюбленный усмехнулся, и в его тёмных глазах вспыхнул огонёк. — За нас, мой господин. И за ночи, свободные от корон и советов, — отозвался он, легко чокнувшись кубком о кубок Лейнора. Их пальцы привычно соприкоснулись, задержавшись чуть дольше, чем того требовал обычай. В этот миг дверь в солярий со скрипом распахнулась. Кварл как раз собирался украсть у любимого поцелуй, но вместо того в комнату вошла Рейнис Таргариен, Королева, Которой Никогда Не Было. Её присутствие обрушилось на весёлую сцену, словно туча, предвещающая бурю. Фиолетовые глаза Рейнис сузились, отметив растрёпанный вид сына и непозволительно близкую близость Кварла. — Кварл Корри, — произнесла она голосом холодным и острым, как валирийская сталь. — Оставь нас. Кварл замер, бросив быстрый взгляд на Лейнора. Тот, пренебрежительно махнув рукой, пролил немного вина. — Иди, Кварл. Моя мать приказывает, — сказал он и расхохотался. Но улыбка Кварла тут же погасла. Он поднялся, почтительно склонил голову перед Рейнис и молча выскользнул из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Рейнис перевела взгляд на сына, её губы сжались в тонкую линию. — Ты позоришь себя, Лейнор, — холодно произнесла она, скрестив руки на груди. — И позоришь меня. Пока твоя жена носит твоего третьего ребёнка, ты развлекаешься здесь. Скажи, как тебе удалось столько раз исполнить свой долг? Лейнор откинулся на спинку скамьи, держа кубок в руке. Ленивая улыбка тронула его губы. — О, матушка, всё гораздо проще, чем ты думаешь, — протянул он. — Рейнира явилась ко мне вся деловая, с просьбой о флаконе моего семени. Об остальном она позаботилась сама. Какая умная женщина, моя жена. Он усмехнулся и слегка взболтал вино в кубке. — В третий раз Кварл даже предложил сам наполнить флакон вместо меня, представляешь? Чтобы у нас мог быть ребёнок, в каком-то смысле. Забавная мысль, не правда ли? Лицо Рейнис потемнело, и голос её зазвучал глухо, как грозовой раскат. — Скажи мне, что ты этого не допустил, Лейнор. Скажи, что ребёнок Рейниры — твой, и только твой. Лейнор поднял руки в притворном жесте капитуляции. Улыбка не сходила с его лица, а по штанам растекалось очередное пятно вина. — Успокойся, матушка. Рейнира получила лишь моё семя — чистое и незапятнанное. Шутка Кварла была всего лишь шуткой. Я даже подумал над этим, но быстро передумал: Рейнира бы меня убила. Рейнис выдохнула, её плечи чуть расслабились, но взгляд остался острым, словно клинок. — А одного флакона ей хватило? — спросила она. — Или приходилось приносить всё новые? Лейнор пожал плечами и сделал глоток вина. — Для Люка одного оказалось достаточно, а вот для этого ребёнка потребовалось ещё несколько. Ушло немного времени, но она справилась. Настойчивая, она, — хмыкнул он и рассмеялся, не понимая всей тяжести сказанного. Рейнис медленно кивнула, и в её глазах мелькнула перемена. Она верила: третий ребёнок Рейниры действительно от Лейнора — истинного наследника рода Веларионов, как и Люцерис. Облегчение кольнуло её сердце, хотя она и постаралась скрыть его. Много лет назад она надавила на Джонотора — серьёзного мальчика, что носил зелёные одежды матери, но унаследовал беспечность отца. Именно он убедил Рейниру исполнить свой долг. И всё же Рейнис всегда боялась: не решит ли её невестка вновь изменить пути, связавшись с невалирийцем вроде сира Харвина Стронга и родив ещё одного бастарда, не имеющего ничего общего с Лейнором. Джекейрис, с его каштановыми волосами, карими глазами и крепким телосложением, уже был живым доказательством этой ошибки — пятном на чести их дома. Джонотор, похоже, справился со своей задачей, хотя Рейнис так и не смогла его полюбить. Юноша угрожал её сыну, называл Лейнора нерадивым мужем, бегущим от обязанностей. И хотя он не ошибался — Рейнис слишком хорошо знала слабости своего сына, — его дерзость жгла её гордость. Она всё ещё слышала его холодный ответ, когда пыталась надавить на него: «Я бы посадил твоего никчёмного сына на кол за халатность, окажись я когда-нибудь на этом чёртовом троне!» Воспоминание жгло её, но отрицать плоды его влияния было невозможно. Третий ребёнок Рейниры, как и Люцерис, родится истинным Таргариеном-Веларионом, безо всяких скандалов и сомнений. И всё же Джекейрис оставался проблемой. Семилетний мальчик, бесспорно принадлежавший Стронгу, не мог быть допущен к наследованию Железного трона. Рейнис не желала его смерти — убийство было бы слишком грубым, слишком рискованным, да и в конце концов он был всего лишь ребёнком, — но из линии наследования его следовало убрать. Если бы Джекейриса удалось склонить отказаться от притязаний, сославшись на его неспособность править, Люцерис мог бы занять место наследника Рейниры, а её второй сын, рождённый безупречно законным образом, унаследовал бы Дрифтмарк. Так удалось бы развеять зловонные слухи о бастарде, что тянулись за Джейсом, как дым, и сохранить легитимность династии Таргариенов. Но в глубине души Рейнис понимала: это будет нелёгкая задача. Джекейрис всё усложнял — одним своим существованием, сходством с покойным Харвином, упрямым стремлением к трону, который не мог принадлежать ему по праву. Мысли её прервал голос Лейнора, глухой, но исполненный серьёзности. — Надеюсь, это будет мальчик, — сказал он, уставившись в свой кубок так, будто искал в нём предсказание будущего. — Всегда хотел назвать сына… Джоффри. В честь Джоффри Лонмаута, знаете ли. Моего давнего друга. Глаза Рейнис сузились. — Ты бы осмелился назвать принца Таргариенов в честь рыцаря, ничего не значившего для королевства? Лейнор, подумай хорошенько. Это имя породит вопросы — особенно учитывая, что каждый знатный человек помнит о твоих… прошлых отношениях. Лейнор отмахнулся от её слов с вызывающей улыбкой. — Это мой сын, мать. Я назову его так, как пожелаю. — Твой отец бы этого не одобрил, — резко возразила Рейнис. — А твой любовник и без того слишком ревнив, чтобы ты ещё и чтил память другого мужчины. — Мнение Кварла меня не касается, — парировал Лейнор, голос его окреп и стал резче. — И это мой ребёнок, а не отца. Джоффри — прекрасное имя, и я его возьму. Рейнис вздохнула, уловив мутный блеск вина в глазах сына. — Ты пьян, Лейнор, — сказала она с тяжёлым разочарованием. — Подумай об этом, когда протрезвеешь. Имя имеет вес. Оно должно укреплять твой дом, а не становиться пищей для сплетен. Она повернулась, собираясь уйти, её багряный плащ мягко колыхался за спиной, но у самой двери она остановилась. — Внемли моим словам, Лейнор, — произнесла она тихо, но с твёрдой убеждённостью. — Хоть раз услышь голос разума. В глубине души она безмолвно воззвала к Семерым, моля, чтобы сын обрёл ясность, которой ему так не хватало. Когда дверь за ней закрылась, Рейнис тяжело вздохнула — от тревоги и усталости — и направилась искать мужа, Повелителя Приливов. Зная Корлиса, она могла почти безошибочно угадать, где он будет: либо предаваться «солнечной эрудиции» в разговорах с учёными, либо сидеть у берега, вслушиваясь в рокот волн и предаваясь своим мыслям. Но её шаги вели её к другому — к солярию, где он любил прятаться среди карт и чертежей. Сердце её всё ещё было полно тревоги за Лейнора, однако мысли уже тянулись к дочери Лейне и внучкам, которых она не видела слишком долго. Она нашла Корлиса, склонившегося над морскими картами. — Рейнис, — поприветствовал он её тёплым голосом, в котором всё же слышалась усталость человека, переплывшего слишком много морей. Повелитель Приливов откинулся на спинку кресла; его дублет цвета морской волны был вышит символом их дома — серебряным морским коньком. — Ты выглядишь обеспокоенной. Это снова Лейнор? — Всегда Лейнор, — призналась она с лёгким вздохом. — Но ныне моё сердце тоскует о другом — о Лейне и её девочках. Я скучаю по ним, муж мой. Когда же они приедут? Рейнис подошла ближе и встала рядом, скользнув взглядом по карте, в которую был устремлён её супруг. — Лейна пишет часто, — ответил Корлис, — но Деймон держит их в Эссосе. Он слишком увлечён своими затеями там, чтобы вернуться в ближайшее время. В его голосе звучала странная смесь гордости и раздражения, словно он одновременно восхищался дерзостью Деймона и негодовал от его влияния на дочь. Рейнис нахмурилась, её пальцы замерли над картой. — Бейла и Рейна должны быть здесь, расти рядом со своими кузенами, постигать обычаи нашего дома. А яйцо Рейны… оно уже вылупилось? Лейна упоминала о нём в последнем письме, но сказала слишком мало. Корлис покачал головой, и его лицо омрачилось. — Пока нет. Яйцо спит, холодное, как камень. Я тревожусь за девочку. Её назвали в твою честь, Рейнис, но что за Таргариен без дракона? Бейла связана с Лунной Плясуней, смела, как её мать, а вот Рейна… она носит яйцо с собой повсюду, в надежде на искру, что, быть может, так и не явится. Губы Рейнис изогнулись в слабой, но ободряющей улыбке. — Моё яйцо тоже не вылупилось, Корлис, как и яйцо Лейны. Но разве это помешало нам обрести наших драконов? Мелеис сама выбрала меня, а Вхагар подчинилась воле Лейны. Рейна найдёт свой путь — с яйцом или без него. Она всадница по крови, как и мы. Корлис хмыкнул и снова уставился на карту, где Вольные города мерцали, словно далёкие звёзды. — Ты права, как всегда. Но я бы спал куда спокойнее, знай я, что они здесь, а не за морем с этим проклятым мужем. Лейна достойна большего, чем потакать прихотям Деймона. Взгляд Рейнис стал острым. — Чем же они заняты в Эссосе? Письма Лейны полны любви к девочкам, но о делах Деймона она говорит мало. Что так держит его там? Корлис тяжело вздохнул, скрестив руки на груди, и губы его тронула кривоватая усмешка — Деймон остаётся самим собой — играет завоевателя. Сейчас он в Пентосе, мнит себя принцем среди магистров, торгуется за наёмников и корабли. Ходят слухи, что он задумал захватить земли в Спорных — нападает на крепости Триархии, вместе с Караксесом выжигает поля и берёт дань. Лейна пишет, что он тренирует Бейлу: сблизить её с Лунной Плясуней, учит владеть клинком, словно браавосскую танцовщицу воды. Рейну держит рядом, читает ей истории о Старой Валирии… но видно, что и их он готовит под свои амбиции. Этот человек одержим славой. Челюсти Рейнис напряглись, мысли её потемнели. — И Лейна потакает ему, — тихо сказала она. — Как всегда. Её пламя не уступает его, но боюсь, она горит слишком ярко для его замыслов. Я хочу, чтобы они были здесь, Корлис — наша дочь, наши внучки. Высокий Прилив — их дом, а не поле битвы в Эссосе. Корлис потянулся к её руке, крепко сжал её ладонь своей, загрубевшей от морских ветров. — Я тоже тоскую по ним, Рейнис. Но Деймон — это буря, и Лейна сама шагнула в его объятия. Мы пошлём за ними снова, уговорим приехать хотя бы на следующий пир. Возможно, обещание семьи и драконов сможет вернуть их домой. Рейнис кивнула, хотя тяжесть всё ещё давила на её сердце. Она думала о Бейле — свирепой, бесстрашной, с огнём в глазах, — и о Рейне, тихой и светлой, крепко прижимавшей к себе яйцо, которому, быть может, никогда не суждено ожить. Она думала о Лейне, своей дочери, что летала верхом на древней Вхагар и любила мужчину, вечно гнавшегося за тенями. И о Железном Троне, далёкой награде, стоившей ей так многого и теперь связанной с судьбой её внуков. — Пусть они вернутся скорее, — прошептала она, её голос звучал мягко, как молитва. — Пока волны этого мира не унесли их слишком далеко от нас. (-) (-) (-) Тренировочный двор Красного Замка оглашал звон стали. Утреннее солнце играло бликами на клинках Джонотора Таргариена и его младшего брата Эймонда. Пот струился по их лицам, пока они сходились в упорном поединке, а их движения сливались в танец силы и точности под бдительным взором сира Кристона Коля. Фиолетовые глаза Эймонда горели решимостью — он жаждал сравняться со старшим братом в мастерстве. Джонотор лишь улыбался, встречая горячие удары Эймонда лёгкими, уверенными парированиями. Его движения были плавны и точны, но исполнены сдержанной осторожности. Восхищение Эймонда старшим братом бросалось в глаза: он старательно копировал его стойку, и каждый выпад словно умолял о похвале, о кивке одобрения от Джона. Но под этой сосредоточенностью таилась тень — неутихающий гнев, рождённый ещё со времён унижения с «Розовым Ужасом», когда сыновья Рейниры и его брат Эйгон насмешливо подарили ему раскрашенного поросёнка, высмеивая то, что у него нет собственного дракона. Джон убеждал Эймонда помириться с племянником, но хмурый взгляд мальчика ясно выдавал его нежелание. Сир Кристон, стоявший на краю двора, наблюдал с выражением, в котором смешивались гордость и почтение. — Отличный удар, принц Эймонд! — окликнул он твёрдым, но ободряющим голосом. — Но смотри в оба — твой брат едва не отправил тебя к предкам. Поединок завершился стремительным движением Джонотора: он выбил клинок из руки брата, и сталь его меча остановилась в дыхании от груди Эймонда. Тот, тяжело дыша, опустил взгляд, и разочарование скользнуло по его лицу. Однако он почтительно склонил голову. Джонотор мягко улыбнулся и слегка похлопал брата по плечу. — Ты становишься лучше, Эймонд. В следующий раз держи шаг легче. Кристон подошёл ближе, его доспехи Королевской гвардии сверкали в солнечном свете. — Принц Эймонд, твоя сила — в твоей страсти, — сказал он наставительно. — Но её нужно обуздать терпением. Истинный рыцарь бьёт в тот миг, когда должен, а не тогда, когда им владеет гнев. Он перевёл взгляд на Джонотора, и в его глазах отразилось одобрение. — А ты, принц Джонотор… твоё мастерство сравнимо лишь с твоей сдержанностью. Это редкий дар. Джон кивнул, его лицо оставалось смирённым, но взгляд не отрывался от Эймонда, который стоял, уставившись в землю, стиснув зубы. Почувствовав тревогу брата, Джон повернулся к Кристону. — Сир, могу ли я на минуту остаться с Эймондом наедине? Кристон склонил голову в знак согласия. — Конечно, мой принц, — ответил он и отошёл в сторону, оставив братьев в тихом углу двора. На заднем плане слышался лишь далёкий топот других оруженосцев, постепенно замиравший. Джон опустился на колено, чтобы встретить взгляд брата. — Ты помирился с Джейсом, как я просил? — спросил он мягко, без тени осуждения. Эймонд отвёл глаза, губы его сжались в тонкую, упрямую линию. Между ними повисла тяжёлая тишина, наполненная невысказанной правдой. Джон не отступал, его голос звучал спокойно, но проникновенно. — Джейс пытался извиниться перед тобой? В глубине души Эймонд знал ответ. Джейс действительно не раз подходил к нему — с лицом, полным искреннего сожаления, — но Эймонд каждый раз отворачивался и уходил, не давая произнести ни слова. Жгучее воспоминание о «Розовом ужасе» всё ещё преследовало его. Насмешка, позор, свинья на поводке — и всё это лишь потому, что у него нет дракона. — Я… не уверен, — пробормотал Эймонд, и ложь неловко повисла в воздухе. Джон смягчил взгляд. Он видел обман, но предпочёл доброту упрёку. — Эймонд, почему ты не можешь простить его? Что держит тебя? Кулаки Эймонда дрожали от напряжения. — Больно, Джон, — выдохнул он. — Каждый раз, когда я вспоминаю ту свинью, я слышу их смех. У Джейса есть дракон. У меня нет ничего. Ничего, кроме их насмешек. Сердце Джона сжалось. Он понял: отказ Эймонда простить был не просто упрямством. Это был щит, хрупкое ощущение превосходства над Джейсом, который сам искал примирения. Прими он извинения — и останется лишь правда: он всё ещё принц без дракона, пустое место в собственных глазах. Джон уже открыл рот, чтобы заговорить, утешить, но их прервал насмешливый голос. — Ну-ну, что это тут у нас? Идеальный принц и его щенок шепчутся в уголке? — во двор вошёл Эйгон. Его серебристые волосы были растрёпаны, а на лице играла злобная ухмылка. — Что ты сделал с Ларой, Джон? — резко бросил он. — Эта валирийская девчонка с улицы Шёлка — моя девка. Она носит моего ребёнка. Где она? Джон поднялся. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд стал твёрдым. — Я ничего не сделал с ней, Эйгон. Эйгон разразился грубым смехом. — Ничего? Не ври мне, брат. Ты рассказал матери, да? Послал её вынюхивать мои дела? — он шагнул ближе, дыхание отдавало кислым вином. — Признайся, ты не вынесешь, если у меня будет то, чего нет у тебя. Джон молчал, но в его тишине читалось больше, чем в словах. Эйгон понял это — и его смех стал громче, ядовитее. — О, Джон, какой ты праведный, чистенький. А я? Я мужик. Я способен породить целую армию бастардов. А ты? — он оскалился. — Ты отсылаешь моих девочек, чтобы я мог искать свежее мясо. Продолжай в том же духе, и вся Улица Шёлка будет петь моё имя. Джон шагнул вперёд, устремив взгляд на Эйгона. Под его внешним спокойствием клокотала буря ярости. Обычно Джонотор, несмотря на юный возраст, умел повелевать одним лишь присутствием, но Эйгон встретил его взгляд насмешливой ухмылкой, не отводя глаз. — Что, так и не ответишь? — протянул он с ленивым презрением. — Мне ещё нужно повидать парочку девушек этим вечером, братец. Постарайся не жаловаться матушке слишком рано. Подмигнув и криво усмехнувшись, он развернулся и зашагал прочь, его плащ взвился на ветру. Сир Кристон шагнул ближе и положил руку Джону на плечо. — Отпусти его, мой принц, — сказал он тихо. — Он не стоит твоего гнева. Ты выше этого. Ты лучше его… лучше всех нас. Но слова Кристона почти не достигали слуха Джона. В его душе бушевал огонь. Он думал о ребёнке, растущем в чреве Рейниры — своём ребёнке, тайном сокровище, дороже любого трона, дороже всех сокровищ Семи Королевств. Для него это было чудо, священные узы, рождённые в любви, пусть и запретной. А рядом Эйгон, его близнец, кичился тем, что с лёгкостью плодит бастардов, словно это лишь игра, — бездумно разбрасывая своё семя, пачкая имя драконов. Эйгон не был драконом. Он был свиньёй в драконьей чешуе, утопающей в пороке. Джон же нёс бремя долга и тайны, и этот контраст обжигал его, разжигая ярость, едва сдерживаемую. Он повернулся к Эймонду. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами — в них смешались сомнение и надежда. Джон снова опустился на колени, чтобы быть с ним на равных, и заговорил ровным голосом, скрывающим бушующую бурю: — Эймонд, — тихо сказал он, — помирись с Джейсом. «Розовый ужас» был жестокостью, но его устроил наш брат, не Джейс. Помни: семья — это всё, что у нас есть в этих стенах. Не позволяй гордыне разорвать её на части. И главное — не дай Эйгону сделать это вместо тебя. Взгляд Эймонда дрогнул. Его гнев боролся с правдой, звучавшей в словах брата. Наконец он кивнул — едва заметно, неуверенно, но этого было достаточно. Джон поднялся. Его сердце было полно любви к нерождённому ребёнку — и горького отвращения к собственному близнецу. В тот миг он поклялся: он будет защищать семью от всех теней, как внешних, так и тех, что скрываются в их собственной крови. (-) (-) (-) Улица Шёлка бурлила жизнью в мерцающем свете факелов Королевской Гавани. Воздух был густ от ароматов пряных духов, дешёвого вина и греха. В полумраке роскошного борделя Эйгон Таргариен раскинулся нагим на бархатной постели. Его серебристые волосы были спутаны, а фиалковые глаза затуманены опьянением и похотью. Вокруг него теснилась стайка шлюх. Шёлковые наряды обтягивали их тела и округлившиеся животы — некоторые из женщин уже носили в себе плоды его беспечной страсти. Их смех звучал как заученная мелодия, пальцы скользили по его коже, кубки наполнялись снова и снова, а в уши лилась бесконечная лесть для мальчишки, который был для них и покровителем, и принцем. — Взгляните на нашего повелителя драконов, — проворковала черноволосая красавица, её пальцы очерчивали линию его груди, а беременный живот мягко касался его бока. — Ни один мужчина в Семи Королевствах не сравнится с вашим огнём, мой принц. Другая, с золотистыми волосами и застенчивой улыбкой, поднесла кубок к его губам. — Принцу Эйгону Таргариену, второму по имени, — промурлыкала она, — столь же отважному, как Эйгон Завоеватель, и с сердцем, способным соперничать с самим Старым Королём. Эйгон ухмыльнулся и одним глотком осушил кубок, его мысли плыли в дымке вина и плотских утех. — Вы умеете тешить мужское самолюбие, — пробормотал он, глядя в потолок, где плясали тени, будто призраки его желаний. — И точить мужской меч. Он усмехнулся, но в голосе зазвенела горечь: — Скажите мне, повелительницы греха, как вы могли бы очернить такого святого, как мой брат? Имя застряло в горле, и он выплюнул его с ненавистью: — Джон. Чистый, совершенный. Золотой мальчик моей матери. Он мой близнец, моё зеркало. Он, конечно же, похож на меня куда больше, чем хочет признать. В глубине души, там, где кипит наша кровь. Женщины переглянулись, почуяв резкость в его тоне. Черноволосая, воодушевлённая его вниманием, наклонилась ближе, её горячее дыхание скользнуло по его уху. — Ваш брат не святой, милорд, — шепнула она. — Он человек, как и вы. Кровь и огонь. Настоящий Таргариен. Возможно, он просто лучше скрывает свои пороки. Эйгон рассмеялся — смех был глухим и резким. — Прячет их? Джон такой чертовски благородный, что скорее умрёт, чем ступить сюда. Его пальцы сжали кубок, и зависть зашевелилась в нутре, словно змея. Джонотор, его близнец — старший всего на несколько мгновений — был всем, чем Эйгон никогда не мог стать: рассудительным, любимым, исполненным долга, сыном, которым мать — Алисента — по-настоящему гордилась. Она смотрела на Джона с гордостью, её глаза были полны любви, которую Эйгон никогда не заслуживал. Но когда её взгляд падал на Эйгона, в нём отражалось лишь разочарование и усталость — усталость глубже любого клинка. Он жаждал, чтобы она увидела Джона таким, каким видел его сам Эйгон: несовершенным, запятнанным, падшим. Если бы ему удалось опустить брата до своего уровня, тогда, возможно, материнский взгляд выровнялся бы, а её любовь наконец справедливо разделилась между ними. Золотоволосая шлюха достала из-под плаща небольшой флакон. Жидкость внутри мерцала в свете свечей. — Подарок, мой принц, — пропела она медовым голосом. — Капля этого в твоё вино — и ты будешь гореть ярче любого дракона. Она склонила флакон, позволив одной капле афродизиака упасть в кубок. Тягучий аромат вины смешался с резким, пьянящим запахом зелья. Глаза Эйгона вспыхнули. В затуманенном разуме родилась гнусная мысль. Он медленно взболтал кубок, и его мысли стали ещё темнее, ещё ядовитее. — Интересно, сколько девичьей крови потребуется, — произнёс он низко, почти шепотом, но со зловещей тяжестью, — чтобы осквернить постель Джона? Сколько девственниц я должен отправить в его покои, чтобы сорвать с него эту маску и показать миру, что он ничем не лучше меня? Женщины захихикали, принимая его слова за шутку. Только черноволосая, та, что всегда потакала хозяину, ответила всерьёз: — Возможно, три или четыре, милорд. Твой брат… другой. Он не сдастся так легко. Улыбка Эйгона расширилась, но в ней не было тепла. — Другой? Он мой близнец. В нас течёт одна кровь — огонь и безумие. Всё, что нужно, — лишь искра, чтобы оно вырвалось наружу. Он осушил кубок до дна. Афродизиак обжёг горло, разжигая его похотливые фантазии. В воображении Эйгона брат, праведный и непоколебимый, падал под тяжестью соблазна, а его честь рушилась от тех же пороков, что и самого Эйгона. Если Джон падёт, у Алисенты не останется иного выбора, кроме как видеть в обоих сыновьях равных — двух драконов, каждый со своими пороками и достоинствами. Шлюхи продолжили лесть, их руки скользили по его телу, но мысли Эйгона были далеко. Он плёл план падения, которому не суждено было сбыться. В глубине души он знал: сердце Джона выковано из иного металла, крепче, чем его собственное. Но ревность жгла его, жажда, которую не могли утолить ни вино, ни женщины. Ему хотелось лишь одного: чтобы Джон пал, чтобы доказать, что даже лучшие не могут избежать греха. И если замысел удастся — если искушение погубит брата даже лучше, чем он надеялся, — у него появится новый ублюдок для игр. От Автора: Надеюсь, вам понравилась эта глава, потому что я почти уверен, что следующие главы вам не понравятся… Жизнь Джонотора Таргариена скоро станет очень сложной… И на этот раз это будет не его вина. От переводчика: Мне кажется, кто-то думает, что он слишком умный, а кто-то — что он слишком хитрый, а один сравнивает всех с собой, не замечая, как выращивает паразитов и змей. В такие моменты мне кажется, Деймон был бы идеальным королём