Будет больно

      У них был один номер на двоих. Неудивительно. Хотя им предлагали разные номера, Даня отказался, сказав, что с Валей ему будет лучше. Позже, впрочем, он отчасти пожалел о своем решении. До Дани вдруг дошло, что с Валей за последние годы он почти всегда был вместе. Расставались они максимум на пару часов. Не было ни одной ночи, проведенной раздельно, да и ни одного дня тоже. Наверное, друг от друга они успели устать, но, с другой стороны, жить по отдельности они не умели, вот и получилось, что номер в отеле был один на двоих.       Находиться в новой стране было непривычно. Это была уже вторая поездка за границу за последнее время, но первая прошла быстро и также быстро забылась. Теперь же все было по-другому. По-настоящему. Лишь оказавшись здесь, Даня полностью осознал, на что подписался. Участие в крупнейшем международном музыкальном конкурсе — звучит неплохо, но на деле это оказалось страшно. Он будто бы не был морально готов к тому, что с ним произойдет нечто настолько глобальное и ответственное. Порой от этого хотелось просто спрятаться в отеле, забраться под одеяло и плакать. Но позволить себе подобную роскошь Даня не мог, поэтому приходилось терпеть. Все равно отступить уже не выйдет.       Плохо Дане стало еще до того, как они уехали. И дело было не в душевной пустоте или боли, к которым он давно привык и был готов. Случилось худшее из всего, что только могло случиться — он заболел. Сидя в светлом и до отвратительного стерильном кабинете врача, Даня узнал о том, что у него ларингит. Где-то он уже слышал этот диагноз. Точно, он был причиной, оправдавшей его прогулы на первом курсе университета. Его бывшая девушка помогла достать справку, и в ней было написано, что у Дани ларингит. Тогда это было обманом, но теперь, к сожалению, нет. Острая боль в горле преследовала его почти постоянно. Ему было трудно даже просто говорить, о том, что придется петь Даня старался не думать. Врач выписал ему кучу лекарств, но на вопрос о том, помогут ли они, он лишь кивнул как-то очень неоднозначно. Наверное, это была его карма. Не стоило занятия прогуливать, и Даня их бы ни за что не прогулял, если бы они с Валей смогли остановиться в свой самый первый раз. Действительно было похоже на карму.       Вернувшись домой от врача, Даня застал в квартире открытые чемоданы и бардак. Кошка непонимающе исследовала разбросанные вещи, иногда поглядывая на Валю. Тот, вместо того, чтобы собираться, сидел на диване и держал телефон слишком близко к лицу. Его палец судорожно блуждал по экрану. Дане не нужно было спрашивать, чтобы понять, чем он занят. Он разозлился и в какой-то степени обиделся, что Валя настолько увлекся своим деструктивным занятием, что даже не удосужился спросить, что сказал ему врач.       Даня знал, что их не любят. Не все, конечно, была и поддержка, но многие люди откровенно их презирали, не стесняясь оставлять в интернете комментарии о том, что они — это позор для всей страны. Даню это расстраивало, иначе быть не могло, но он реагировал на хейт в свою сторону не то чтобы остро. По большей части он пропускал мимо все эти комментарии о том, что он похож на гея и ему стоит сидеть в окопе, а не представлять страну на международном конкурсе. Он всегда считал людей плохими, и в этих комментариях лишь находил подтверждение своим убеждениям. Хотя, надо полагать, основная причина его относительного спокойствия заключалась в удачно подобранных таблетках. Не в тех, что от больного горла, с этим все пока было неясно, но в тех, которые убирали тревогу, и остальные эмоции тоже.       Через несколько недель после национального отбора Даня отправился к психиатру и прямо сказал о том, что ему нужно что-то, что поможет пережить этот непростой жизненный период. Психиатр пошел на встречу, но предупредил, что увлекаться этим препаратом не стоит. Даня, впрочем, не думал о том, что будет дальше. Он пил таблетки утром и вечером, и ему было нормально, чего не скажешь о Вале. Даня предлагал ему пойти тем же путем, но Валя почему-то отказался. Дурак. Предпочел страдать и переживать из-за каждого плохого слова в интернете и неизбежной внутренней тревоги.       — Перестань, — приказал Даня, вырвав телефон из рук Вали.       Только тогда Валя поднял на него взгляд и спросил с каким-то первозданным ужасом в голосе:       — Ну что?       Даня инстинктивно потянулся рукой к шее. Говорить ему было неприятно. Ощущалось это так, словно горло изнутри царапают наждачной бумагой, поэтому он ограничился парой слов.       — Пока никак, мне выписали лекарства. Надеюсь, это поможет.       Валя поднялся с дивана, подошел к нему, мягко обхватив его лицо обеими руками. Его взгляд выражал что-то среднее между жалостью и сочувствием. Валя коснулся своим лбом Даниного лба, вроде, хотел поцеловать, но от поцелуя Даня ушел, чуть повернув голову и сжав губы в тонкую полоску. Валя прошептал:       — Дань, все будет хорошо, ты обязательно поправишься. Ты, главное, постарайся меньше переживать.       Дане захотелось скептически закатить глаза. Сладкая ложь во спасение на него не действовала. Правда заключалась в том, что никто не знал, как все обернется.       — Ага, ты тоже меньше переживай, — настоятельно попросил он и добавил: — Давай собираться.       — Дань, то, что ты болеешь, это… это не твоя вина, — произнес Валя, проигнорировав последнюю Данину фразу.       — Может быть, — пожал плечами Даня, — но это похоже на наказание.       — За что? — Удивился Валя.       Даня ничего не ответил, но ответ был очевиден. За все.       Через два дня после этого они уже сидели в поезде, уносящем их все дальше и дальше от дома. Даня смотрел в окно и слушал монотонный стук колес. Он был не один. Валя, Федя, люди из команды — все они находились рядом, но у него было такое чувство, будто он совсем одинок. Даня сам попросил не разговаривать с ним без причины, но дело было совсем не в этом, даже не в его болезни как таковой. Он просто не ощущал себя частью чего-то большого и важного. Ему казалось, что между ним и остальным миром выстроилась высокая стена. Он не заметил, как она возникла, но это не отменяло того, факта что кирпичи, постепенно ложась друг на друга, отвергли его ото всех. И даже в их с Валей любви Даня больше не находил никакого утешения.       Ему казалось, что он какой-то не такой, неправильный и больной, теперь уже во всех смыслах. Еще ничего не успело случиться, но он знал, что всех подвел. В первую очередь себя, во вторую очередь Валю и, разумеется, всех остальных тоже, особенно Федю. Вина перед ними, на самом деле, ощущалась более остро, чем перед собой или Валей. Даня словно обманывал всех вокруг, заставлял их верить в то, что он обычный, такой же, как они. Никто бы не стал ему помогать, знай они правду о нем. И иногда ему почти до отчаяния сильно хотелось эту правду раскрыть. Признаться, что он любит своего брата, и пускай все вокруг ненавидят его. Даже Валя.       Разумеется, Даня себя контролировал. Он не боялся, что не справится, не настолько еще сошел с ума. Однако ему хотелось понять, откуда подобные желания берутся. Он много думал об этом, глядя, как пейзаж за окном меняется. Это было бы странно, сделать себе хуже, надеясь на лучшее, но порой Даня на самом деле считал, что ему станет лучше, если он разрушит их с Валей тайну. Он устал молчать и подсознательно желал навредить себе. Это был лучший способ закрыть эту потребность и справиться с усталостью. Просто сделать так, чтобы все исчезло, и будь что будет. Даже если ничего больше не будет.       Каждый, наверное, предавался саморазрушению по-своему. Валя до бесконечности читал, что про них пишут в интернете, обращая внимание исключительно на негатив, у Дани же были эти мысли. Но не только они. Курить врач ему запретил, поэтому он нашел другой способ успокаиваться. Иногда он неосознанно впивался ногтями в ладонь или переставал дышать, просто, чтобы понять, насколько его хватит и когда он невольно сделает вдох. Хватало до тех пор, пока голова не начинала кружится.       Когда одиночество среди людей Дане надоедало, он уходил из купе и шел в туалет. Там было душно и тесно, но его это не волновало. Он бесцельно смотрел в зеркало, думая не о том, что он похож на Валю, а о том, что он точно вырос. Двадцать восемь лет — звучало почти как приговор. Большая половина жизни уже прошла. Даня понимал, что в пятьдесят жизнь не заканчивается, но почему-то это убеждение возникало на уровне ассоциаций. Хотя порой ему казалось, что его жизнь не закончится в пятьдесят, потому что она уже закончилась лет в двенадцать или тринадцать, когда он окончательно понял, что без Вали не сможет.       Рассматривать собственное отражение Дане не нравилось, он презирал человека в зеркале, видел его грязным и испорченным, и старым. Стилисты подобрали ему очень удачную прическу: короткая стрижка, челка, убранная со лба, светлый цвет, почти белый. Он выглядел юным. По крайней мере, он точно не выглядел на свой возраст, у него даже документы на кассе стали спрашивать из-за этой новой прически. Валя выглядел старше, хотя он и был, пятнадцать минут разницы, как-никак. В нем Даня замечал то же самое, что видел в себе: первые морщины, редкий блеск седины в волосах и пустой потухший взгляд. Люди в двадцать восемь так не выглядят. Но он, справедливости ради, на этот возраст себя не ощущал. Дане казалось, что он правда уже стар, что прожил эту жизнь, очень тяжелую и, как он теперь понимал, оглядываясь назад, безрадостную.       Радость, конечно, была, но незначительная. Например, Даня порадовался, когда поезд наконец остановился. Дальше был самолет, потом автобус и наконец отель. Вот они и на месте, но Даня знал, что там, в этом мире, куда он попал не без помощи своего таланта и стараний, ему места нет.       Даня ожидал, что будет трудно, но, вопреки ожиданиям, в первые дни было просто странно и непривычно. Свободного времени почти не оставалось, его отнимали постоянные сьемки, мероприятия, знакомства с другими участниками конкурса. Последнего Дане хотелось избежать больше всего. Он через силу изображал дружелюбие, но в действительности не был ни к кому дружелюбен. Другие люди будто бы вызывали у него зависть. Он хотел стать как они, таким же свободным и счастливым, но то, что отличало его от них, никогда бы не позволило ему это обрести. Другие люди не знали, каково это - потратить половину жизни на больную любовь и еще пару лет на осознание того, насколько она больная. Даня подозревал, что у каждого есть свои проблемы, но вряд ли эти проблемы хоть сколько-нибудь сравнимы с его проблемами. Дане казалось, что он одинок, и даже близость с Валей не могла исправить ситуацию, ведь Валя не был отдельным человеком, он был его частью, чем-то вроде злокачественной опухоли. Как и он для Вали. Он больше не воспринимал их, как близнецов, разве что сиамских, ему все чаще и чаще казалось, что они нездоровы по праву своего рождения, и их болезнь носит отвратительное название "инцест". Но никто не знает, как это лечить, потому что они первые в мире, кто до такого дошел. Пусть это и не так, разумеется.       Когда изнурительные дни заканчивались, Даня и Валя оставались наедине. В их номере было две кровати, что логично, но они продолжали ложиться в одну. Просто привычка. У Дани по-другому уснуть не получалось. В поезде ему удавалось только задремать, но он тут же просыпался, когда рука, неосознанно вытянутая вперед, касалась воздуха, а не теплого тела рядом. В отеле спать стало легче. Даня обнимал Валю, слушал его дыхание, чувствовал, как стучит сердце, и правда чувствовал себя лучше. Условный рефлекс, как в том эксперименте с собаками и лампочками. Выученная необходимость, на самом деле таковой не являющаяся. Но рядом с Валей Даня правда засыпал быстро, пусть и не всегда хотел с ним спать, по крайней мере в одном из смыслов этого выражения.       Валя пытался намекнуть, но Даня его останавливал, у него не было ни сил, ни желания заниматься сексом. Он не врал, но и правду не говорил. На самом деле, он не хотел делать это здесь, чтобы не чувствовать себя еще более отверженным от той жизни, к которой он и так не относился. Впрочем, между ними это все равно случилось в ночь перед полуфиналом, но тому предшествовало еще много событий.       Валя, пусть и нервничал слишком сильно, в отличие от Дани пытался жить. Он нашел себе знакомых, которых даже стал называть друзьями, проводил с ними свободное время. Наверное, он чувствовал, что Дане будет лучше без него в эти дни, и в чем-то он был прав, но в чем-то нет. Когда Даня думал головой, он был благодарен Вале за то, что тот дал ему отдохнуть от себя, дал вдохнуть свежий воздух и избавил от необходимости постоянно лицезреть его нервное напряжение. Но иногда в Дане вспыхивала глупая обида, и он злился на Валю за то, что тот оставил его. Хотя один Даня не был. Федя его не оставлял, всегда находился где-то поблизости. Даня чувствовал его молчаливую поддержку, но не находил в ней утешения, потому что он также чувствовал что Федя теперь находится к разгадке их тайны намного ближе, чем когда-либо. Просто предчувствие подсказывало.       Даня старался гулять, когда не был занят на репетициях или съемках. Врач сказал, что это хорошо для здоровья. Погода, впрочем, стояла прохладная, пусть и солнечная. Больше было похоже на конец марта, чем на май. Но в конечном итоге гулять Даня перестал не поэтому. Во-первых, сигареты, он так и не смог отказаться от них. В отеле, где повсюду висели знаки, запрещающие курить и наверняка имелись датчики дыма, Даня хотя бы мог держать себя в руках, на улице нет. Во-вторых, и эта причина была главной, ему не нравилась чужая страна. Нет, город был очень красивый, а люди в большинстве своем приветливые, но все это вызывало у Дани исключительно злость и досадную обиду на несправедливость этого мира. Он не мог принять то, что пока в его стране уже который год подряд кошмар не прекращается, где-то в другом месте люди живут в безопасности и гармонии. Его все это расстраивало, и он не хотел это видеть. Он перестал гулять, чтобы не видеть. Если и выходил из отеля, то только по необходимости, стараясь при этом не смотреть по сторонам.       Федя как-то раз предложил поговорить об этом. Точнее, не об этом, а вообще обо всем. Это случилось на арене, где проходил конкурс. После репетиции, уже одной из последних, Федя взял Даню за локоть и оттащил куда-то в сторону. Даня не особо понял, где они оказались. Он продолжал путаться в бесконечных коридорах и не верил, что выучит их план до того, как отсюда уедет. Валя и остальные прошли вперед, не замечая их отсутствия.       Даня удивленно посмотрел на Федю. Тот спросил:       — Ну как ты?       — Я… да нормально, просто, — он коснулся рукой шей, — горло немного болит, но уже лучше, чем раньше.       К слову, он не соврал. Ситуация с этим чертовым ларингитом несколько улучшилась. Даня еще не выздоровел окончательно, но ему хотя бы больше не казалось, что он глотает кипяток каждый раз, когда приходилось говорить. Наверное, стоило порадоваться, но Даня выглядел все таким же несчастным, и Федя это видел.       — Здорово, — улыбнулся он, — но… сам ты как? Все хорошо?       — Я справляюсь, — вздохнул Даня.       — Хочешь поговорить? — предложил Федя.       Многое таилось в этом предложении. Федя предлагал помощь, возможно, предлагал решить проблемы, о сути которых он даже не догадывается. Наверное. Это его «хочешь поговорить» не было просто дежурной фразой, произнесенной из вежливости, он правда был готов выслушать. Что угодно и о чем угодно. Соблазн поддаться был слишком велик. Если бы Даня не взял себя в руки, он, возможно, сказал бы прямо тут, в этом пустом тупике лабиринта коридоров. Сказал бы что-то вроде: «Я и Валя. Нам нет места здесь. Потому что мы…». Но, к счастью или к сожалению, он не сказал ничего. Ничего кроме:       — Извини, горло, — и тут же добавил, словно желая дать себе пространства для маневра: — Может как-нибудь потом.       Федя понимающие кивнул.       Даня с ним не поговорил. И с мамой тоже.       Встреча с ней произошла несколько позже. В день генеральной репетиции полуфинала. Мама хотела приехать раньше, но у нее не получилось из-за работы. Она прилетела вечером, заселилась в отель и тут же отправилась в ресторан, где они договорились встретиться. Увидеть маму было… волнительно? Да, скорее всего, но и грустно тоже. Даня не видел ее слишком давно, долгие годы, на самом деле. Конечно, они общались по видеосвязи, но это было не то. Только в живую Даня заметил то же самое, что замечал в себе и Вале — она постарела. Перестала быть той молодой женщиной, которая ругала их за то, что они спят в одной кровати, хотя уже не маленькие, и заставляла делать уроки. Еще одно напоминание о том, что время без остановки мчит вперед.       Мама сначала долго обнимала его, потом Валю. Она, чуть ли не со слезами на глазах неустанно повторяла, что безумно по ним соскучилась. Даня тоже скучал, но и боялся быть с мамой рядом. У нее определенно к ним с Валей имелись вопросы. Например, почему они до сих пор живут вместе, Валя ведь уже три года, как развелся. Но ладно Валя, может он и не готов пока к отношения, но Даня? Почему у него ни разу за жизнь никого не было? Почему они по-прежнему неразлучны? Почему у них нет жизни, отдельной друг от друга? Мама, вероятнее всего, об этом думала. И этого Даня боялся.       Но, к счастью, она не стала задавать эти вопросы, только порой смотрела на них излишне пристально. Ужин в ресторане прошел спокойно и будто бы обыденно. Они много говорили про мамину жизнь. Про себя Даня почти ничего не рассказывал. Точнее рассказывал, но только о том, что касалось творчества и каких-то обыденных вещей. Валя тоже оставался немногословен, особенно в вопросах семьи. Мама попыталась поинтересоваться, как он чувствует себя теперь, но Валя ответил словами, ни о чем не говорящими. Сказал, что грустит из-за развода, но это нормально, он ни о чем не жалеет, и вообще они с женой просто не сошлись характерами и им друг без друга даже лучше. Мама по-прежнему считала, что это основная и единственная причина развода. От вопросов про детей Валя ушел. Ему больше нравилось рассказывать про кошку. Он показал маме ее фотографии и поделился переживаниями касательно того, что, пока они здесь, кошка там совсем одна. Ну то есть как одна, соседка согласилась за ней присматривать. В остальном разговор был посвящен предстоящему конкурсу.       Ужин не продлился дольше полутора часов. Мама выпила два бокала вина, ей хотелось расслабиться после перелета. Даня от алкоголя отказался, ему нельзя было из-за лекарств, Валя тоже, сославшись на то, что завтра ему нужно быть в форме. Наверное, было бы лучше, если бы мама тоже не пила.       После ужина они проводили ее до отеля. И там, уже прощаясь, она посмотрела на них обоих внимательно и как-то печально, и задала вопрос, который Даня уже слышал. Кажется, это было на Валиной свадьбе.       — Что же я сделала не так? — спросила она, отведя взгляд куда-то в сторону.       — Мам, о чем ты? — Удивился Валя.       Она покачала головой и запустила руку в сумку, чтобы достать пачку сигарет. Но пержде, чем закурить, она с ними попрощалась. Сначала она обняла Даню, потом Валю. Валя устало улыбнулся и сказал:       — Мы тебя любим.       Мама тоже улыбнулась, но ничего не сказала в ответ. Не сказала, что тоже их любит. Конечно, вряд ли она сделала это специально, но все же им было важно услышать эти слова. А их не было.       — Увидимся завтра, — произнесла она.       На этом они и попрощались. Пошли в свой отель. Думать про встречу с мамой не хотелось. Даня понимал, что если думать начнет, обязательно найдет, за что зацепиться и будет переживать понапрасну. Поэтому он погрузился в мысли о предстоящем выступлении.       В номере они остались наедине. Даня не знал, что ему делать или говорить. Завтра уже будет полуфинал, а он не готов. Наверное, не готов, хотя больше было похоже на то, что ему все равно. Пока Валя трясся из-за хейта в интернете и вероятности того, что они оправдают все то, что про них пишут, Даня думал о другом. О чем именно - он не знал, но точно не об этом. Таблетки, надо полагать, делали свое дело, и ему не казалось, что если в финал они не пройдут, случится какая-нибудь глобальная катастрофа. Даже если так, то от этого никто не умрет. Федя переживет, ребята из команды расстроятся, конечно, но тоже переживут, люди будут злиться, ну и ладно, пройдет время, и все все забудут. Но… что-то было не так.       Даня вдруг осознал, что этот конкурс словно был создан для того, чтобы стать переломным моментом в его жизни. Быть может, открыть что-то новое, либо окончательно все разрушить. Но, как бы там ни было, когда они вернутся домой, как раньше уже не будет. Хотя, никакие объективные факторы на то не указывали. Если думать логически, то они максимум обретут большую популярность, заработают больше денег и вообще у них все будет супер, минимум — они облажаются. Но такое уже бывало, ни раз причем, и они как-то с этим справились. Но справятся ли сейчас? Не с поражением, а с тем другим, что напряженно витало в воздухе, предвещая скорые перемены.       — Завтра полуфинал, — немного дрожащим голосом произнес Валя, вырывая Даню из его странных мыслей.       — Выключи этот чертов телефон! — Рассержено приказал он.       Валя правда держал телефон в руке, как и всегда. Опять читал эти дурацие комментарии. Даня поклялся самому себе, что выбросит Валин телефон в окно, если Валя прямо сейчас не подчинится. Но, благо, Валя отложил телефон на тумбочку и подошел к нему, касаясь его руки.       — Прости, — вздохнул он, — просто… ну ты понимаешь, что все будет уже завтра?! Блять, как же я волнуюсь! Это просто пиздец! И… я верю в тебя, ты точно справишься, но вот они… вдруг они нас не полюбят?       Дане многое хотелось высказать, но он молчал. Валя смотрел на него, словно пытаясь одним взглядом задать кучу вопросов, вроде того, как сильно болит Данино горло, и не подведет ли он всех из-за того, что у него на сцене вдруг начнется паническая атака и пойдет кровь из носа, пачкая приторно-розовый костюм, столь презираемый хейтерами из соцсетей. Но даже если бы Валя спросил, Даня не стал бы отвечать. Говорить ему не хотелось, говорить про конкурс тем более. Он может и согласился бы обсудить с Валей их встречу с мамой, но точно не завтрашний день. У Дани не имелось желания с ним соприкасаться до тех пор, пока он не наступит. Оставалось всего часа полтора или часов девять, если за крайнюю точку подсчета взять время, когда они уже будут ехать на арену. Слишком мало времени, но даже его лучше было провести в блаженном неведении.       — Дань…       Даня посмотрел на Валю, теперь уже не зная, чего тот от него хочет.       — Что? — Спросил он напрямую.       — Может…       Валя, кажется, обзавелся привычкой говорить одно слово, ничего особо не значащее, и обрывать фразу. Это раздражало. Но раздражение исчезло, когда Валя несмело поцеловал его в губы, будто спрашивая, имеет ли он право. Раздражение сменилось едва слышными отголосками тепла и чем-то, от чего Дане захотелось бы плакать, если бы не таблетки, запрещающие его глубинным эмоциям вырваться из-под контроля. Он ответил на поцелуй по инерции, так же по инерции запустив пальцы в Валины волосы, непривычно неприятные на ощупь из-за лака или еще какой-нибудь ерунды для укладки.       Когда поцелуй прервался, Даня сказал:       — Они нас не полюбят.       — Что? — Не понял Валя.       Даня не стал объяснять. Если Валя действительно не понимает, то лучше пусть так будет и дальше. Только вот, Даня знал, что он прекрасно все понимает. Их никто не полюбит. Не из-за якобы гейских костюмов, не из-за песни, слишком «не попсовой» и требующей усилий, чтобы ее понять и почувствовать, даже не просто так, а по конкретной причине. Потому что они делают это, прямо сейчас. Конечно, никто не знает, но все чувствуют, что они не такие, неправильные. Это что-то на уровне инстинктов, и плевать, что у людей инстинктов нет. У них был бы шанс получить любовь этого мира, если бы они отвергли свою любовь, но они сделали иной выбор.       — Дань, может…       Даня согласился, потому что чувствовал некоторую вину из-за того, что косвенно отказывал Вале все это время. Сам он не хотел. Ни этого, ни чего-либо другого, но он согласился. Если Валю это успокоит, то пускай. Хотя его это не успокоит, от этого станет только хуже, ведь далеко не плохие комментарии в интернете и неуверенность в собственных силах заставляли Валю нервничать столь сильно. Он мог этого не осознавать, но чувствовал он то же самое, что и Даня, они ведь одинаковые, одно целое, у них сердце одно на двоих, общая боль и мысли, в большинстве своем, тоже одинаковые.       — Мне сходить в душ? — Спросил Даня.       Спросил так, словно в дальнейших обстоятельствах был заинтересован исключительно Валя, а сам он принимать участие не собирался.       Валя вопрос проигнорировал. Он вновь поцеловал Даню, попутно расстегивая пуговицы на его рубашке. Дальше Даня не думал. Это происходило между ними примерно миллиард раз, но сейчас ощущалось по-другому, но даже это не заставило Даню думать. Он доверял Вале и знал, что он не причинит ему вреда, этого было достаточно.       Он лежал лицом в подушку, уже готовый, но по-прежнему ничего не ощущая, когда Валя отстранился и исчез куда-то. Он неразборчиво пробормотал, что не может найти презервативы. Даня сказал, что ему все равно. Похуй, если быть точнее. Обычно они этим не пренебрегали, но сейчас реально было плевать. Какая-то тонкая резинка вряд ли сделает происходящее между ними менее грязным и отвратительным. Даже лучше, если оно будет таким, какое оно есть, без жалких попыток сгладить острые углы и хоть как-то все приукрасить.       Валя вернулся. Он целовал его в шею, трогал руками за бедра, шептал что-то, кажется, спрашивал, можно ли. Даня невнятно пробормотал в подушку то, что вряд ли означало согласие, но и не было его отсутствием. Валя все сделал плавно, осторожно, как всегда, но… это просто секс, Даня вдруг пришел к такому умозаключению. Не любовь сама по себе, может даже не продолжение любви, просто процесс, от которого приятно чисто на физиологическом уровне, который когда-то означал многое, почти все, но с тем же успехом мог вообще ничего не значить.       Было жарко, кожа покрылась испариной, в ушах отдавался быстрый стук сердца. Дышать было трудно, но Даня даже не удосужился повернуть голову, чтобы не упираться носом в ткань наволочки, пахнущую гелем для стирки, который только в отелях используют. Было липко, влажно, он слышал чужое тяжелое дыхание где-то сверху, чувствовал уверенные толчки, отдавал себя этому, но будто бы не хотел. Отчасти было неплохо, с привкусом легкого удовольствия, но куда больше хотелось уйти, и он ушел, закрыв глаза и погрузившись куда-то очень глубоко внутрь самого себя. Дно. Возможно, он впервые оказался там.       Даня услышал вопрос, сказанный до боли знакомым голосом, почти таким же, как его собственный, только выше.       — Что ты делаешь?       Даня открыл глаза. Он понимал, что это лишь его разыгравшаяся фантазия, но, параллельно этому, не понимал вовсе. Он увидел перед собой комнату, их старую детсткую, но не такой, какая она сейчас, без гладильной доски и хлама на кроватях. Она была светлой, в окно проникали золотистые лучи закатного солнца. Обе кровати были небрежно заправлены, на столе лежала стопка тетрадей и каких-то книг, у стены расположилась старая Валина гитара. Даня осмотрелся по сторонам, желая зацепиться за еще какие-нибудь детали, но не заметил ничего, кроме того, что он сидит на кровати, когда-то принадлежавшей Вале.       — Что ты делаешь?       Только услышав вопрос во второй раз Даня поднял взгляд. Перед ним был… он сам? Темные волнистые волосы, почти доходящие до плеч, голубая рубашка в мелкий горошек, ее он помнил, он носил ее, когда был в классе шестом или седьмом, большие карие глаза, такие добрые и невинные. Ребенок. Когда-то он был таким.       — Почему?       Вопрос изменился, но его суть осталась такой же.       — Что почему? — Переспросил Даня у самого себя.       В этих невинных глазах вспыхнуло что-то зловещее, разочарованное. Даня, его версия из прошлого, изменила тон. Теперь он говорил не растерянно, а холодно, с презрением.       — Ты же любишь Валю! — Воскликнул он. — Так почему?!       — Да, люблю, — согласился Даня.       Но его вторая версия покачала головой. Волосы качнулись следом, темные пряди упали на лицо, скрывая брови, приподнятые от ужаса, и длинные дрожащие ресницы.       — Нет, — возразил он. — Я знаю, ты никогда не любил себя, но если бы ты любил его, ты бы так не поступил.       — Но разве не этого ты хотел? — Прямолинейно спросил Даня.       Он в этом не сомневался. Уже тогда, когда он носил эту голубую рубашку в мелкий горошек и не стриг волосы, потому что Валя их не стриг, он хотел именно этого. Уже тогда мама ругала их за то, что они спят в одной постели, и он начинал понимать, что любит Валю не так, как должен любить брата. Как давно это было? Десять лет? Пятнадцать?       — Да, — согласился он, заправив за уши длинные пряди, — но… ты должен был спасти меня! И спасти его! Почему? Почему ты этого не сделал?!       Дане вдруг захотелось утешить свою маленькую версию, обнять его. Он поднялся на ноги и подошел к нему, потянулся рукой, но его жест был проигнорирован. Отвращения в детских глаза стало еще больше, когда Данина рука почти коснулась его плеча.       — Прости, — проборомотал Даня, — у меня не было выбора. Мы не могли иначе, понимаешь?       Он резко повернул голову, от чего длинные волосы вновь растрепались.       — Выбор есть всегда.       Наверное, Дане следовало с этим согласиться.       — Просто ты выбрал все разрушить. Теперь у тебя нет ничего. Думаешь, что это не так, но это так. У тебя больше нет брата, у тебя нет даже самого себя.       Интонация, полная обиды, вдруг сменилась энтузиазмом. Даня заметил, что к нему тянется маленькая ладонь, словно предлагая последовать за ней куда-то.       — Идем, — сказал он.       Как только Даня несмело взял себя за руку, комната, залитая солнечным светом, исчезла. Теперь они находились в месте, где бывали лишь раз, но запомнили его слишком хорошо. Темнота, зимний вечер, ледяные хлопья снега, летящие в лицо, и мост. Даня невольно сжал пальцами металлическое ограждение, когда обнаружил, что стоит по ту его сторону, а внизу плещется бездна.       — Прыгай, — сказал он.       Даня отчаянно покачал головой. Другой он усмехнулся.       — Хочешь отвечу на твой вопрос? — Поинтересовался он.       На нем была все та же голубая рубашка, но не было похоже, будто ему холодно.       — Какой вопрос? — не понял Даня.       — На вопрос о том, чего ты хочешь, — еще одна едкая усмешка.       Даня и не думал, что он был таким. Не ожидал, что его версия из прошлого будет над ним издеваться.       Он сильнее сжал ограждение. Оно выскальзывало из-под пальцев.       — Хорошо, — согласился Даня.       — Ты хочешь, чтобы вы с Валей были братьями. Ты всегда этого хотел. Ты запутался, и тебе никто не помог, и ему тоже, печально, но даже если так, у вас было предостаточно шансов помочь друг другу. Это так просто. Было. Сейчас уже вряд ли. Но я поверю в чудеса, если у тебя получится, — его голос дрогнул, издевки пропали, сменяясь чистым ужасом, и он спросил: — Что ты наделал?       Даня промолчал.       — А теперь прыгай, — приказал или, скорее, попросил он.       — Почему? — Растерялся Даня.       Его глаза наполнились слезами, они потекли по лицу, растопив снежинки, упавшие на кожу. Губы дрожали, от прежней отстраненности ничего не осталось, но взгляд оставался все таким же невинным. Он еще ничего не успел сделать. Еще не поцеловал Валю, у него не было близости с ним, не было всех этих признаний и хождений по кругу, всегда заканчивающихся одинаково. Он даже еще не был на этом мосту, вопреки тому, что стоял на его краю.       Голос сорвался на крик:       — Потому что я тебя ненавижу! НЕНАВИЖУ!!!       Даня остался на месте. И не остался. Глаза были открыты, смотрели прямо вниз, в темноту, ветер растрепал отросшие волосы, пальцы отпустили ограждение. Шаг вперед.       Когда Даня снова открыл глаза, он увидел белую ткань наволочки. Все продолжалось. Одной рукой Валя придерживал его за бедро, вторая каким-то образом оказалась на его шее. Дане хотелось попросить: «Да, давай, убей меня», но он молчал, продолжая глотать душный воздух. Валя надрывно прошептал:       — Дань, я сейчас…       Он завел руку за спину, вцепился в Валино плечо, расцарапав кожу ногтями. Не дал ему отстраниться, подался навстречу. Если не смерть, то пусть будет так. Валя сдавленно вскрикнул, упираясь лбом в его влажные короткие светлые волосы. Ладонь сжалась сильнее. Он больше не дышал.       И не начинал бы. Даню и так все устраивало. Но он сделал вдох, когда Валя побудил его перевернуться на спину и потянулся к нему руками. Однако Даня выкрутился, сместился чуть в сторону и перевернулся на бок так, чтобы Валя до него не достал.       — Дань, но…       — Не надо, — перебил он, — я не хочу, устал, извини.       Откуда-то сзади послышался тяжелый вздох. Валя придвинулся к нему, ненавязчиво провел рукой по его вспотевшей коже от плеча до локтя.       — Что-то случилось? — Спросил он.       — Нет, ничего, просто задумался, — ответил Даня и, в общем-то, это являлось правдой.       Валя вздохнул еще раз, обнял Даню, прижимаясь к нему со спины. Даня подумал лишь о том, что им обоим стоит пойти в душ прямо сейчас, а потом лечь спать. Нужно выспаться. Но ему было лень даже пошевелиться, даже дышать, не говоря о том, чтобы идти куда-нибудь.       Валя положил руку на его грудь, туда, где билось сердце. Он легко задел кожу ногтями, будто желая забраться под нее и забрать сердце. Даня скептически выдохнул. Его сердце и так принадлежало Вале, а Валино ему. Хотя Дане по-прежнему больше нравилась версия, что сердце у них одно на двоих.       — Дань, почему все так сложно? — Тихо спросил Валя.       — Не знаю.       На самом деле, ответ был полностью противоположным. Ты знаешь. Они оба знали, но когда-то очень давно, когда все еще было просто, они предпочли не думать о будущем. Однако, оно наступило.