Будет больно

      Они завели кошку. И это стало окончательным подтверждением решения остаться. Конечно, с кошкой тоже можно было бы уехать, и уехать, наверное, стоило, особенно когда стало ясно, что быстро ситуация не разрешится, но они остались. Они вдвоем и кошка.       Решение было спонтанным. В лифте кто-то повесил объявление о том, что отдаст кота в хорошие руки. Даня, вопреки тому, что никогда не планировал заводить животных, позвонил по номеру, написанному от руки. Там сказали, что кошку можно забрать на втором этаже, отдавали по причине того, что уезжают. Ну он и забрал. Что с ней делать Даня, впрочем, первое время плохо понимал, но позже разобрался и в целом не жалел о своем импульсивном поступке.       Валя сначала удивился, потом вроде как даже разозлился, что Даня не согласовал все с ним, но его гнев очень быстро сменился на милость. Кошке он понравился. Только оказавшись в их квартире, она сразу почему-то признала Валю за своего нового хозяина. Дане даже немного обидно стало. Однако, спустя примерно неделю, кошка и к нему стала проявлять интерес, но все равно не такой, как к Вале. Только к нему она приходила добровольно, смотрела на него своими огромными глазами, и ждала, когда же он ее погладит или возьмет на руки. Валя в такие моменты казался счастливым, и Дане этого было достаточно.       Появление кошки стало чем-то по-настоящему хорошим, но в остальном все было плохо. Особенно до того, как кошка поселилась в их квартире. Объявление в лифте Даня заметил в начале июля, до этого жизнь была трудной и безрадостной. На то было много причин, но, пожалуй, главная заключалась в том, что у Дани все никак не получалось смириться. Его жизнь резко перевернулась, но в итоге оказалась на том же месте. Триста шестьдесят градусов, или вроде того. И все же что-то изменилось. Порой Дане казалось, что теперь он находится не там, где был прежде, а в зеркальном отражении этого места. Там он очутился незаметно для самого себя в тот момент, когда, продолжая целовать Валю, услышал, как его жена роняет на пол телефон от шока. Или это случилось раньше. Не важно, впрочем.       Его «новая» жизнь была его мечтой. Во многом она была похожа на летние месяцы последних годов. Когда Валина жена уезжала в родной город, Валя жил у него, и сейчас он тоже жил у него, точнее, в их общей квартире, не у него, а с ним. И теперь он даже не исчезнет с приходом холодов. Он вообще больше не исчезнет, если, конечно, не случится какая-нибудь чудовищная непредвиденность. Дане стоило порадоваться, но что-то ему мешало. Что-то осталось по ту сторону зеркала, в прошлой жизни, очень похожей на настоящую, но все же другую. Счастье, быть может.       Даня не был счастлив. Не получалось. Он искренне пытался это исправить, искал забытые чувства в глубине своей души, но не находил ничего, кроме пустоты, отдаленно напоминающей о том, что когда-то они там были. Хотел бы он знать, в чем причина, но он не знал. Нет, подозревал порой. Догадаться было не сложно — он не уверен в правильности своего решения, только вот вряд ли отсутствие счастья было связано с этим. Даня убедил себя, что поступить иначе не мог, и искал ощущения, когда-то ставшие смыслом его жизни, но они ушли, померкли.       Когда он целовал Валю, когда занимался с ним сексом, да даже просто разговаривая, он не был счастлив. Скорее, ему было просто нормально. Однако ему хотелось чего-то живого и яркого, как прежде. Возможно, он просто привык. Быстро понял, что теперь его жизнь останется такой до самого конца и инстинктивно перестал гнаться за эмоциями и впечатлениями. Вроде, так у многих людей происходит. Сначала влюбленность, романтика и счастье, а потом привычка и бесконечная бытовуха. Даня ни за что бы не поверил, что подобное ожидают их с Валей отношения, но, кажется, избежать такого исхода им не удалось.       И ладно. С этим Даня был готов смириться. Отсутствие счастья — это не несчастье. Но и несчастья ему хватало. Иногда это происходило. Даня понятия не имел, с чем оно связано, эта неприязнь, больше похожая на отвращение. Раньше он цеплялся за каждую возможность побыть с Валей, теперь же стал все чаще и чаще ему отказывать. Мог просто отвернуться, убрать от себя его руки и попросить не трогать его до лучших времен. Наверное, дело в сомнениях, но о них Даня не думал, слишком устал от рефлексии. Смирился он и с этим, решив, что лучше так, чем принуждать себя к чему-либо. Валя, надо полагать, относился с пониманием.       У Вали взгляд теперь был другим. Печальным, и лишь иногда радостным. Его глаза больше не напоминали самый красивый оттенок янтаря, они стали похожи на темное стекло, из которого пивные бутылки делают. Даже на солнце так выглядели. Разумеется, то было лишь Данино восприятие. Он даже не поленился найти научный ответ на этот вопрос, выяснил, что цвет глаз измениться не может. Это просто лично для него все цвета потускнели. Мама когда-то говорила, что такое происходит, когда взрослеешь, мир начинает казаться серым, а время идет быстрее. Наверное, он повзрослел, теперь уже точно. Многое на это указывало, например то, что Даню больше не тянуло совершать импульсивные поступки и бросаться в омут с головой. Кроме кошки, разве что. Это, вероятно, был его последний детский поступок.       Даня чувствовал себя странно. Он будто начал понимать и видеть больше, чем прежде, но ему это не нравилось. Ему хотелось снова стать прежней версией себя, той, которая непременно попыталась бы вернуть счастье в их с Валей отношения. Однако его новая версия придерживалась иного мнения. И он просто жил, стараясь не оглядываться на прошлое, излишне не тревожиться о будущем и, что самое главное, больше никогда не думать о том, что с Валей быть вместе они не должны. Они вместе, они не могут иначе, это их судьба и их наказание. И все.       Дни летели быстро. Ничего не менялось. Вообще ничего. Кроме кошки. И только ближе к сентябрю наступили перемены. Не глобальные, но значимые — вернулся еще один смысл жизни. Федя выступил инициатором, сказав, что нет смысла и дальше игнорировать их группу, о которой они будто бы забыли. Да, времена нынче тяжелые, но это не повод бездействовать. Наоборот, стоило собраться с силами и совершить уверенный рывок вперед. Федя еще сказал, что своим творчеством они способны не только себе помочь, но и другим людям, своей стране. Даня разглядел в этом благую цель. Валя согласился вернуться к репетициям будто бы за компанию, но все равно в нем имелся некий энтузиазм.       Если честно, вышло не очень. Их первая репетиция была похожа на грандиозный провал. Исключительно из-за Дани и Вали, Федя же выложился на полную. Логично, он перерыв не делал, продолжал давать уроки игра на барабанах и для себя занимался. А вот Даня и Валя про музыку забыли на долгие месяцы, Валя в особенности, он даже ни разу не прикоснулся к гитаре. Даня пару раз пробовал что-то сыграть на фортепиано, но быстро это дело забрасывал, вдохновения не было. Оно появилось лишь тогда, когда они снова оказались втроем, вместе с Федей. После неудачной репетиции, Даня обнял за плечи их обоих и сказал, что в следующий раз будет лучше. Федя утвердительно кивнул. Валя промолчал, но, впервые с февраля, цвет его глаз показался Дане родным и привычным. Самый красивый оттенок янтаря. И это при том, что света в студии было мало.       Федя, на самом деле, был рядом с ними все это время. Сначала только через телефон. Он уехал на дачу со своей девушкой и прожил там до начала августа. Он писал Дане почти каждый день, спрашивал, как он. Раз десять или даже больше Федя возвращался в город по делам, и каждый раз заглядывал к Дане и Вале в гости.       Даня был благодарен ему, но порой становилось страшно. Так или иначе он продолжал опасаться, что Федя узнает. Вроде, у них с Валей было предостаточно времени, чтобы научиться от него все скрывать, и они научились, но… тайное всегда становится явным. И точно так же, как они не ожидали, что Валина жена увидит их поцелуй, они могли не ожидать ничего от Феди, а потом раз и все. Про Валю Дане нечего было сказать, они с ним эту тему даже не обсуждали ни разу, но сам он больше не планировал наступать на те же грабли. Только вот жизнь непредсказуема. Федя мог узнать, не важно как. А может, он уже знал.       Даня чувствовал, что что-то не так. Исходя из того, что Федя продолжал общаться с ними, как ни в чем не бывало, тактично обходя тему Валиной попытки суицида и их личной жизни в целом, он ничего не подозревал и ничего против них не имел. Однако в любой момент это могло измениться. Даню постоянно преследовала паранойя. Он представлял себя на месте Феди, когда тот был у них в гостях. Наверное, он бы задался вопросом, где Валя спит. Неужели на диване? Получаются, они каждый день раскладывают и убирают его? Но ведь это неудобно! Он бы точно заметил пачку презервативов на прикроватной тумбочке. И, что самое ужасное, Федя ее тоже заметил.       Дурацкая ситуация. Даня думал, что побьет Валю за это, когда Федя уйдет. Валя действительно забыл убрать чертову пачку презервативов в полку перед Фединым приходом и так вышло, что Федя, по какой-то причине, оказавшись в их спальне, ее заметил. Даня сперва чуть не сгорел от стыда, а потом был готов начать оправдываться. Благо, осознание того, что это плохая идея дошло до него прежде, чем он начал говорить. В конце концов, они оба взрослые мужчины и нет ничего странного в том, что у них в квартире имеются подобные вещи, но… слишком много «но». Они жили вместе, но это еще нормально, они иногда касались один другого чисто по привычке, сами того не замечая, они, надо полагать, смотрели друг на друга по-особенному, они ничего не рассказывали Феде о своей личной жизни, хотя Федя давно познакомил их со своей девушкой и порой делился с ними некоторыми аспектами их совместной жизни, и да, та самая пресловутая пачка презервативов. Федя ведь не слепой, он должен был что-нибудь заметить.       Однако, даже если он и заметил, он все так же оставался добр к ним, оставался их лучшим другом. Он стремился их поддержать, особенно Даню. С Валей у Феди тоже были хорошие отношения, но будто бы не такие близкие, как с Даней. Но и с Даней они были не так близки, как могли бы. Даню это расстраивало почти до слез, но он понимал, что иначе никак. Он был вынужден лгать, его это угнетало, он уставал, усталость незаметно накапливалась. И все же хорошо, что Федя был рядом. Без него Даня, вероятно, начал бы сходить с ума, и Валя, скорее всего, тоже.       Ближе к зиме у них получилось исправить ситуацию с неудачами в творчестве. По крайней мере, они вернулись к тому, на чем поставили паузу. Репетиции не проходили даром, у них вновь начало получаться. Примерно тогда же возникла идея принять участие в отборе на международный песенный конкурс. Когда-то давно они уже говорили об этом, но без должной конкретики. Теперь же они, собравшись с силами, действительно попробовали.       Не получилось, правда. Но они не сильно расстраивались. Во-первых, спохватились слишком поздно и не подготовились должным образом, во-вторых, песня вообще под формат конкурса не подходила, вот они и не продвинулись дальше первого тура. Однако они не сдались, решив еще раз попробовать в следующем году. Ну а пока необходимо было сосредоточиться на репетициях и наконец сделать то, что они порывались сделать уже очень давно — записать альбом.       К сожалению, все опять пошло под откос, и альбом появился только в июле. Валя много раз пытался извиниться за то, что все так обернулось, но его никто ни в чем не обвинял, пусть все и случилось именно из-за него.       Март. Прошло чуть больше года с момента, когда Валя видел свою жену и дочь в последний раз. Сына, родившегося прошлой осенью, он не видел вовсе. Валя искренне стремился это исправить, он писал своей жене длинные тексты с извинениями, пытался ей звонить, но в ответ получал лишь жестокую тишину. Это медленно разрушало его изнутри. Даня видел. Но Валя молчал.       После того разговора на балконе, когда они окончательно все для себя решили, Валя больше ни разу не говорил с Даней о своей семье. Хотя Даня пытался вытянуть из него слова, понимал, что Вале будет легче, если он выговорится, но нет, Валя продолжал молчать. Ему было грустно и плохо. Он, как и Даня, стал другим человеком, не похожим на себя прежнего. Тот день, двадцать пятое февраля, что-то сломал в них обоих. И пусть со временем все постепенно наладилось, по-настоящему хорошо им так и не стало, и уже не станет, наверное.       Вале было хуже. Даня, в отличие от него, ничего не терял. Конечно, он тоже скучал по племяннице и мечтал увидеть ее вновь, но глупо было сравнивать его тоску с Валиной болью. Иногда Валя чувствовал себя нормально, но иногда ему становилось откровенно плохо. Особенно, когда он видел на улице другие семьи, отцов, которым позволено проводить время со своими детьми. В такие моменты в его взгляде читалась безмерная вина и абсолютная ненависть к самому себе.       Спустя бесконечное количество попыток поговорить с Валей, Даня сдался, но продолжал быть с ним рядом. Мог подолгу обнимать Валю и молчать. Он неспешно гладил его по волосам, замечая, что этот жест Валю успокаивает, мог заварить ему ромашковый чай или накрыть пледом. Иногда он шел другим путем, толкал Валю на кровать, заставляя его забыть обо всем, кроме их больной любви. Даня подозревал, что от этого Валя подсознательно ненавидит себя еще больше, но он сам на это согласился.       Проблемы с записью альбома возникли вследствие того, что Вале пришлось вновь увидеться со своей женой. Формально она по-прежнему таковой являлась, но ей хотелось это исправить. Она вернулась в страну, чтобы развестись. Но, как позже выяснилось, далеко не только ради этого. Она поступила так, как не положено поступать матери — оставила своих детей у родителей, чтобы они не мешали ей строить новую жизнь за границей. Именно это сломало Валю окончательно.       Даня не знал, как все прошло. Валя ушел на встречу с женой и вернулся примерно через два часа. К тому моменту она уже не была его женой. Обо всем прочем Даня узнал позже. Только вернувшись, Валя ничего не сказал. Он сбежал в спальню, громко хлопнув дверью. Разумеется, Даня последовал за ним. Он обнаружил Валю сидящим на полу. Он уткнулся лицом в согнутые колени и беззвучно плакал. Кошка крутилась возле его ног, словно желая забрать часть его боли.       К сожалению, Дане не удалось подобрать нужных слов ни тогда, ни позже. Он просто не оставил Валю одного. Наверное, на что-то большее Даня оказался не способен. Либо же в этой ситуации правда уже ничего нельзя было сделать.       Встреча с женой, уже бывшей, окончательно убила в Вале надежду на то, что он когда-нибудь сможет видеть своих детей. И это повлияло на него. Свет в его глазах померк на долгое время. Сначала Даня пытался как-то помочь Вале, но у него ничего не выходило. Поэтому он просто следил, чтобы Валя не забывал поесть и спал относительно нормально. Он просто позволил Вале пережить эту боль, дал ему время. Он даже простил Вале то, что тот уволился с работы и, можно сказать, начал жить полностью за его счет. Простил Даня и то, что Валя захотел взять перерыв от музыки.       За это Валя много раз извинялся и перед ним, и перед Федей, искренне сожалея, что так сложилось. Он пытался себя пересилить, но тщетно. Это и стало причиной того, что запись альбома вновь пришлось отложить.       И все же это случилось. В июле. Все месяцы до этого были мрачными и почти невыносимыми, но Даня и Валя как-то справились. А потом в один из дней Валя просто сказал, что ему надоело, и он больше не хочет тратить время впустую. Разумеется, он не смирился, и болеть не перестало, но он постепенно учился жить той жизнью, которая была ему уготована. Даня чувствовал, что гордится им. Да и собой тоже. И Федей.       Альбом получился хорошим. Старания не прошли даром. Они окупились сполна и принесли их группе то, к чему Даня, кажется, морально не был готов — популярность. Они и раньше были известны в узких кругах, но с выходом альбома о них начало узнавать все больше и больше людей. На самом деле, их известность была очень относительной даже в рамках страны, но она все равно во много раз превосходило все то, что было когда-то. Песни из их альбома попали на радио, потом было телевидение, первое серьезное интервью и… это было страшно. Но страшно будто бы не в плохом смысле. Порой Даня был рад тому, что все так обернулось, но иногда ему казалось, что это происходит с кем-то другим, а не с ним. Он не верил, что он, человек робкий и неуверенный с самого детства, решил стать рок-звездой или кем-то вроде того. Но тем не менее, это был он. Даня, однако, никогда не считал, что это его заслуга, пусть он и был солистом в их группе. Он понимал, что без Вали и Феди не добился бы ничего. Да и продолжал он во многом ради них, особенно ради Вали. Будь Даня один, он бы непременно все бросил, испугавшись слишком большой ответственности и внимания.       Популярность, внезапная, но вполне заслуженная, пошла Вале на пользу. Он снова начал улыбаться. Однажды он поделился с Даней своими надеждами. Они не были связаны ни с признанием, ни с деньгами. Он надеялся лишь на то, что когда-нибудь его дети узнают о том, что их отец играет в группе, полюбят эту музыку и будут им гордиться, пусть и не простят его за то, что он бросил их. Хотя бы так. Дане, если честно, нечего было сказать на этот счет, но он пообещал Вале, что так и будет. Вероятно, это была ложь во спасение. Даня, впрочем, старался верить в лучшее и ложью это не считал.       Идея снова попробовать попасть на международный музыкальный конкурс продолжала жить. Настроены они были серьезно. Феде этого хотелось, потому что это стало бы огромным шагом вперед и открыло бы их творчество всему миру, Валя преследовал свою главную цель, а Даня… согласился просто так. Конечно, ничего против он не имел. Они с Валей этот конкурс смотрели с самого детства, и принять в нем участие было бы символично. Не то чтобы мечта, но все равно что-то важное и сокровенное. Даня сам написал песню, по его мнению, лучшую, из всех их песен.       Но Данина жизнь не была бы его жизнью, если бы все шло гладко и спокойно. Конечно, такого не было. Помимо Вали и его проблем, на Даню за последнее время обрушилось еще много всего. Известность обострила его страхи, его паранойю. Иногда все было нормально, но порой, когда Даня был на сцене или когда на него направляли объектив камеры, ему начинало казаться, что все все знают. Видят их рядом с Валей и представляют все то, чем они занимались за стенами собственной квартиры. Он напоминал себе, что это бред, но легче от этого не становилась, потому что суть была не в его убеждениях, а в его чувствах.       На самом деле, с паранойей Даня бы справился, это не так и трудно, но были и другие проблемы. Панические атаки, например. Он страдал ими почти всю сознательную жизнь, но теперь они сделались каким-то другими. Либо же они остались такими же, но изменилась обстановка. Одно дело, когда паника начинается где-то на улице или в офисе, и совсем другое, когда на сцене на глазах у множества людей. Даня пусть и умел пережидать панические атаки, но контролировать их был не способен. Теперь это стало большой проблемой. Еще были ночные кошмары, тоже не такие, как прежде, слишком реалистичные и внезапные. Они возникали на ровном месте, без всяких предпосылок, зачастую Даня даже не помнил содержание своих снов. Спасало только то, что Валя всегда просыпался вместе с Даней, успокаивал его, приносил стакан прохладной воды и держал его в своих объятиях до самого утра.       Помимо этого Даня начал замечать за собой странные навязчивые состояния, это было что-то, похожее на панические атаки, но не они. Иногда он подолгу не мог решиться на какие-то элементарные действия, вроде выхода из дома или телефонного звонка. Понимая, что сделать это ему необходимо, он все равно этого не делал, по крайней мере до тех пор, пока не получал какой-то знак со стороны, вроде определенных цифр на часах. Сперва Даня не обращал на это внимания, но чем больше времени проходило, тем сложнее ему становилось с этим жить. Он откровенно бесился, когда, вместо того, чтобы просто выйти на улицу он держался за дверную ручку и считал до ста, потому что так… надо. Бороться с этой проблемой у Дани тоже не получалось, но она хотя бы находилась исключительно в голове и не была осязаемой, в отличие от проблем с сердцем или внезапной дрожи в руках. С сердцем не то чтобы были проблемы, но возникновение тахикардии на ровном месте и какая-то странная покалывающая боль вряд ли являлись нормой. Резкие перемены настроения тоже к норме не относились, но это Даня хотя бы научился контролировать. Он держал себя в руках в то время, как ему на самом деле хотелось лишь забиться в угол и плакать без причины.       Даня старался не обращать на все это внимание и продолжал убеждать себя в том, что никаких проблем со здоровьем у него нет. Валя замечал, что с Даней творится что-то неладное, но, кажется, не верил, что может помочь ему чем-то. А вот Федя стал тем, кто вынудил Даню пойти в врачу.       Визит в клинику напомнил ему о детстве. Когда у него только начались панические атаки, мама отправила его на обследование. Тогда он тоже в какой-то момент оказался у психиатра, а потом и у психолога, как и сейчас. Даня, к слову, планировал остановиться на первом. Психиатр выписал ему успокоительные таблетки, которые, к счастью, действовали просто отлично. Однако психиатр также посоветовал ему обратиться к психологу, а Даня, не подумав, зачем-то поделился этой информацией с Валей. Тот добровольно-принудительно отправил его к психологу, сказав, что лишним точно не будет. Хотя ему и самому не помешало бы. Проблем с головой у них обоих имелось примерно одинаковое количество.       Дане было тринадцать, когда он посещал психолога в последний раз. Уже тогда он понимал, что это бессмысленно, если он ничего не скажет, но и раскрыть правду о себе он не мог. Во-первых, он слабо верил в существование врачебной тайны или как это называется, а, во-вторых, понимал, что просто физически сделать это у него не получится, даже если он захочет. Тогда, когда ему было тринадцать, ему стоило признаться психологу в том, что он любит своего брата. Возможно, это изменило бы его жизнь. Теперь же он должен был признаться, что он спит со своим братом, и это продолжается долгие годы. Возможно, пусть и с куда меньшей вероятностью, это тоже изменило бы его жизнь. Однако об этом Даня, разумеется, ничего не сказал, но ходить к психологу все же начал.       Время сеансов он тратил на то, чтобы делиться проблемами, вырванными из контекста. Психолог, скорее всего, прекрасно понимал, что Даня недоговаривает, но, благо, не заставлял говорить силой, пусть и пытался побудить Даню признаться неосознанно. Но тот, благодаря привычке контролировать каждое свое слово и действие, всегда распознавал это и не велся на уловки.       С психологом они обсуждали все, помимо Даниных отношений с Валей. Это, конечно, тоже, но не так, как должны были. Даня не стал скрывать, что брат всегда был для него самым важным человеком на свете, как не скрывал и то, что они до сих пор близки и даже живут вместе. Даня узнал значение словосочетания «непройденная сепарация», узнал, что, оказывается, у него есть какая-то травма отвержения, в следствии которой, сформировалось его агрессивное недоверие по отношению ко всему миру и почти всем людям. О травмах психолог вообще много говорил, и Даня невольно начал задумываться.       Основным источником его проблем были и будут отношения с Валей. Даня прекрасно это понимал. Он знал, что они ранили его глубоко, оставив на сердце глубокие шрамы, но он никогда не воспринимал их любовь как травму. Эти два понятия казались ему несовместимыми. Любовь — это что-то светлое и возвышенное, даже если это запретная и недопустимая любовь. А вот травма — это про боль, про что-то грязное, некрасивое. Но что, если он заблуждался? Что, если между любовью к Вале и травмой стоял знак равенства?       Даня стал довольно часто задумываться об этом. Иногда это происходило в самый неподходящий момент, например, когда Валя целовал его, когда он впивался ногтями в Валину теплую кожу, чувствуя под собой складки мятой простыни. То, что всегда казалось Дане высшим проявлением любви, вдруг переставало восприниматься таковым. Даня невольно представлял, что они с Валей занимаются чем-то, сравнимым с тем, если бы они друг об друга сигареты тушили или резали кожу ножом. Мерзкие ассоциации, именно такие, какие возникают при упоминании травмы. Даня спешил от них избавиться, но, кажется, они поселились в его подсознании, и убираться оттуда уже не собирались.       Впрочем, ни жить, ни любить Валю это ему особо не мешало. Он понимал, что с Валей уже не расстанется. Столько попыток, и все безуспешные. Не было смысла пытаться вновь, особено сейчас, когда у них не осталось ничего, кроме их любви. Музыка, разве что, и призрачная надежда жить нормальной жизнью, только вот, эту надежду Даня похоронил давным-давно. Думать он мог что угодно, но все равно оказывался с Валей в одной постели, целовал его или позволял целовать себя, и понимал, что ему, в общем-то, уже все равно, что то, что он воспринимал, как любовь, могло быть травмой с самого начала.       Психолог говорил, что многие люди неосознанно стремяться к повторному воспроизвидению травматичного опыта. Даня кивал, мол, он понимает, но никаких выводов не делал. А потом у него появилась еще одна тема, на обсуждение которой ушел следующий сеанс, она же вытеснила разговоры о его детстве и попытки выяснить, что является причиной его плохого состояния.       Они проиграли во второй раз — вот, что случилось. Февраль наступил незаметно, а вместе с ним и отбор на музыкальный конкурс. Тот раз кардинально отличался от предыдущего. Проигрыш был горьким, после него хотелось провести под душем пару часов, смывая с себя позор и разочарование, а после никогда больше не выходить на сцену. Впрочем, это больше касалось Вали, нежели Дани или Феди. Они восприняли поражение относительно спокойно, пусть им и было обидно, но Валя чуть ли не разрыдался, готовый разбить гитару об стену или вырвать на себе все волосы.       После такой реакции Вале точно не помешало бы обратиться за помощью, но, спустя пару дней, в светлом кабинете у психолога по-прежнему сидел Даня. Он высказал все, что Валя думал касательно того, что они заняли второе место на национальном отборе. Прозвучало так, будто он имеет что-то против тех двух девушек, которым досталось первое место. Конечно, к ним лично Даня претензий не предъявлял, понимая, что у них действительно очень хорошая песня, но он все равно обсудил с психологом свою обиду. Как обсудил и разочарование в самом себе. Оно, к слову, было настоящим. Это ведь Даня написал песню, получается, он всех подвел. Благо, за те полтора часа, что длился сеанс, психологу удалось убедить Даню в том, что он не виноват. На этой ноте их встречи и завершились.       Выйдя на улицу, Даня закурил, посмотрел вверх, на небо, такое яркое, но отчего-то печальное, и вдруг понял, что ходить к психологу смысла больше нет. Он сильно сомневался был ли этот смысл вообще, но нельзя отрицать, что терапия в какой-то мере пошла ему на пользу. Он многое переосмыслил, жаль только, что не предпринял ничего, чтобы изменить свою жизнь, не поборол убежденность в том, что она никогда не изменится.       Зато к психиатру он продолжил переодически заглядывать. За рецептами. Оказалось, что душить чувства таблетками — это очень легко. Да, исчезали лишь симптомы, а не сам источник проблем, о чем психиатр неоднократно пытался предупредить его, но какая разница? Нельзя сказать, что панические атаки и прочие недуги оставили Даню, но возникали они намного реже, чему он был несказанно рад. К проблемам со здоровьем Даня начал относиться философски. Они — это неизбежное зло. Он слишком много страдал за свою жизнь, и было бы странно, если бы бесконечные издевательства над нервной системой никак не дали о себе знать. Они дали, и Даню это не удивляло.       Он продолжал жить. Они, точнее. Иногда к понятию «они» добавлялся Федя, но когда его не было рядом, Даня по-прежнему продолжал считать Валю центром своей вселенной. Порой он все же задумывался, насколько все это ужасно. Он мог смотреть на себя в зеркало перед выходом на сцену и внезапно понимать, что он спит с собственным братом. В такие моменты хотелось кожу с себя снять. В другие же моменты ему было абсолютно нормально. Он вспоминал, что у него не было выбора и пытался поверить в то, что это действительно так.       Он не был счастлив, и несчастлив тоже не был. Жизнь стала монотонной и обыденной. Ко всему привыкаешь, даже к происходящему вокруг кошмару, который не закончился и неизвестно, когда закончится и, главное, чем. Даня привык. И Валя тоже. Говорят, время лечит. Что ж, его оно вылечило.       Валя был обречен скучать по своим детям до самой смерти, но, кажется, постепенно он научился жить с этим. Даня внимательно следил за ним, с радостью замечая, что Валя грустит все реже и реже, а если и грустит, то не столько из-за детей, сколько из-за собственных неудач, вроде того самого второго места. Наверное, их отношения тоже порой вызывали у Вали сомнения и противоречия, но он, как и Даня, больше не придавал им большого значения, понимая, что вместе они будут до конца, и уже никак это не исправят.       Жизнь была нормальной. Относительно. Весь следующий год они потратили на подготовку к новому выступлению на национальном отборе, подойдя к делу еще серьезнее, чем прежде. Сперва Валя не хотел, клялся, что не переживет еще одно поражение, но Даня напомнил ему, ради чего все это. У Вали ушел примерно месяц на то, чтобы решиться. Сразу после они втроем собрались на студии и начали перебирать концепции и идеи. Хотя, эта встреча ничем не закончилась, и песня родилась не тогда, а несколько позже. Ее автором стал Валя.       Тот год пролетел незаметно. Многое изменилось. Популярность возросла, стало больше денег. У Вали появилась новая машина, и он наконец закрыл кредит за старую, исчезнувшую вместе с Валиной бывшей женой. Даня пытался намекнуть, что Валя должен попытаться вернуть машину, но тот ответил резким отказом. Ну и ладно, зато теперь у него новая была. У Дани же ничего нового не появлялось, кроме растущей паранойи из-за популярности. Пару раз его узнавали на улице, просили сфотографироваться. Даня не отказывал, но чувствовал себя почему-то паршиво. Даже таблетки не всегда помогали, но он старался держаться. У Феди же все было относительно стабильно.       На подготовку к выступлению ушло много времени, но оно точно не было потрачено впустую. Все, начиная от костюмов, и заканчивая декорациями, напоминающими цветочную поляну, было продумано до мелочей. И, конечно же, сама песня. Дане она казалась идеальной, и даже не потому, что ее написал Валя, а потому, что она действительно была объективно хорошей, лучше, чем все, что они делали до этого. В процессе подготовки они познакомились со многими новыми людьми, и каждому из них приходилось врать, каждый из них был для Дани очередным поводом для беспокойства на тему того не догадались ли они про его связь с Валей. Но это была неизбежная необходимость, мириться с которой Даня был готов ради общей цели. Осуществление этой цели не являлось его мечтой, но делало его жизнь более осмысленной, и ему этого хватало.       В день национального отбора он нервничал, но это прошло, как только он вышел на сцену. От него больше будто бы ничего не зависело. И все же он победил, они победили. Но… когда это стало известно, Даня почти ничего не почувствовал, только тепло Валиных объятий, когда тот прижал к себе его и Федю так крепко, как, наверное, никогда в жизни.       Он бы хотел порадоваться и осознать, что им предстоит поездка на крупнейший музыкальный конкурс, что им выпала честь представлять свою страну, но о стране Даня не думал. Он не гордился ни собой, ни Валей и Федей. Когда Валя обнял его, он испытал нечто странное — предвкушение, похожее на нехорошее предчувствие, но им не являющееся. Даня вдруг понял, что эта поездка на конкурс изменит его жизнь, уже давно казавшуюся неизменной, но определить, хорошими или плохими будут эти перемены, он не смог. Он улыбнулся, поцеловал Валю, когда они уже наконец оказались дома, оставив позади этот ужасно долгий и трудный день, сказал ему, что счастлив. Соврал. Счастья Даня больше не чувствовал и сильно сомневался, что испытает его хоть когда-нибудь вновь.