Единственное спасение

В комнату осторожно вошла горничная, неся поднос с едой — легкий куриный бульон, свежий хлеб и на десерт изысканный мусс с тонкими цитрусовыми нотками, украшенный крошкой фисташек. Она поставила поднос на прикроватный столик, поклонилась и быстро удалилась, не смея лишний раз заговорить. Тэхён, хоть и не хотел есть, машинально опустошил тарелку. Вкус еды казался приглушенным — заложенный нос и больное горло искажали ощущения. Десерт тоже не вызвал подозрений — сладкий, с едва уловимой горчинкой, которую он списал на лекарства. Но потом стало странно. Сначала просто зачесались щеки. Потом шея. Он потер кожу, нахмурившись — Наверное, нервное. Но зуд не проходил. Наоборот, становился невыносимым. Тэхён встал, пошатываясь, и подошел к окну. Воздуха не хватало. Он распахнул створки, жадно вдохнул холодный воздух, но облегчения не почувствовал. — Что за черт... — прохрипел он, хватаясь за горло. Грудная клетка будто сжималась стальными обручами. В ушах застучал собственный пульс, а перед глазами поплыли темные пятна. Он не мог дышать. Тэхён попытался позвать на помощь, но голос не слушался. Он упал на колени, судорожно хватая ртом воздух, которого не было. Горничная, заглянувшая проверить поднос, в ужасе закричала. — Господин Ким! Через секунду в комнату ворвались слуги. Кто-то подхватил Тэхёна, кто-то звонил врачу, а старший дворецкий с трясущимися руками набрал Чонгука. — Сэр! Срочно! С господином Кимом что-то не так — он задыхается! На той стороне линии что-то грохнуло — будто упал стул. — Что? — голос Чонгука был нечеловечески спокоен, но в этом спокойствии сквозила смерть. — Он... он не может дышать! Мы вызвали доктора, но... — Я еду. Сейчас. Линия оборвалась.

***

Чонгук уже мчался по коридору офиса, когда его секретарь попытался что-то сказать. — Сэр, совещание через... — Отменить. Он не бежал — он летел. Лифт ехал слишком медленно. Машина слишком долго выезжала в поток. Каждый светофор, каждый поворот — это было пыткой. Его пальцы впились в руль. Он не простил бы себе этого никогда.

***

Когда Чонгук ворвался в спальню, доктор уже делал Тэхёну укол адреналина. Тот лежал бледный, с опухшими веками, с красными пятнами на шее. Но дышал. Чонгук не подошел. Он упал на колени у кровати, схватив Тэхёна за руку. Доктор вытер лоб. — Анафилактический шок. В десерте были орехи? Горничная, стоявшая в дверях, заплакала. — Я... я не знала! В рецепте не было... но шеф-повар добавил фисташки для текстуры... Чонгук посмотрел на нее. И в этот момент все поняли — она уже уволена. Но сейчас это не имело значения. Потому что Тэхён слабо сжал его пальцы. Он был жив. И Чонгук поклялся, что никогда больше не выпустит его из виду. Тэхён сжал кулаки, чувствуя, как жар разливается по его щекам — и дело было не только в температуре. Он хотел выпалить что-то едкое, что-то, что заставило бы Чонгука наконец потерять самообладание, но слова застревали в горле. Он открыл рот — закрыл. Снова открыл — и лишь хрипло кашлянул, отворачиваясь к стене. Проклятие. А Чонгук... Чонгук просто сидел. Скрестив ноги, с невозмутимым лицом, листая документы, будто в комнате не было никого, кроме него. Но Тэхён чувствовал его взгляд. Каждый раз, когда он ворочался. Каждый раз, когда пытался незаметно сглотнуть, чтобы прочистить пересохшее горло. Он наблюдал. И это бесило больше всего. Игра в молчанку. Тэхён лежал, уставившись в потолок, а Чонгук всё так же сидел в кресле, делая пометки в бумагах. Тишина давила. И тогда Тэхён не выдержал. — Ты что, вообще не собираешься уходить? — его голос прозвучал хрипло, но ясно. Чонгук даже не поднял глаз. — Нет. — Почему?! — Потому что ты всё ещё горячий. Тэхён фыркнул. Наконец Чонгук поднял на него взгляд. — Если бы ты не вел себя как ребенок, мне бы не пришлось им становиться. Тэхён замер. Это было... Неожиданно. Он хотел ответить колкостью, но вдруг почувствовал, как уголки его губ предательски дёргаются. Он резко натянул одеяло до подбородка, отвернулся — и промолчал. Без злости. А Чонгук улыбнулся — так, чтобы он не видел. И продолжил работать. Потому что он никуда не уйдет. И они оба это знали.