В плену тишины

      Небо над северными равнинами расстилалось гладью — плотной, бархатистой, как ткань над миром. Облака напоминали застывшее перед бурей море: тяжелое, молчаливое, затаившее дыхание. С такой высоты земля исчезала из поля зрения — оставались только эти снежные, безграничные поля, полные хрупкой, пугающей тишины.       Драконы скользили над ними, разрезая воздух тяжёлыми ударами крыльев. Каждый взмах отзывался напряжением, слышимым даже сквозь вой ветра — лететь так высоко стоило усилий.       В седле сиделось напряжённо, пальцы сжимали поводья крепко, но уже без того липкого страха, что одолевал в первые дни. Всё внутри не цепенело от неизвестности — наоборот, я начинала чувствовать. Понимать. Каждое движение дракона стало похоже на слово на незнакомом языке, смыслы которого медленно начинали раскрываться. Не сразу, не точно, но постепенно.       Щёки жгло от ветра, глаза слезились, тело ныло от усталости — и в этом, странным образом, была своя прелесть. В этом — настоящесть. Мир, который я раньше знала, сжался до обрывков мыслей. Осталась только высота, шум ветра, натянутая спина дракона под седлом и ощущение, что впервые за долгое время мне не нужно притворяться.       Полёты не давались легко. Сначала разминка, потом — маневры, повороты, отработка спусков, взлётов. Ошибки. Поправки. Иногда падения — не буквальные, но ощутимые. Всё это — под взглядом Ша’арнеза. Острым, цепким, никогда не теряющим ни одной детали. Многие его реплики были ироничными, даже саркастичными, но за ними уже начинала угадываться другая интонация. Та, что говорит не «ты слаба», а «я вижу, как ты растёшь». В воздухе было легче дышать. Там, над облаками, не оставалось ничего лишнего — только ты и небо.       Когда драконы начали снижаться, перемены стали ощутимыми сразу — в дыхании Нариальма, в ритме его крыльев, в сдержанном, но ощутимом напряжении. Молодой, горячий и упрямый, он, как и любой живой, не мог бесконечно игнорировать усталость. Драконица Ша’арнеза тоже сбавила темп; траектории выровнялись, и оба дракона начали мягко тянуться к земле. Это не было частью плана — но небо диктует свои законы, и нам остается только им подчиняться.       Внизу, среди елей и сосен, пряталась поляна — небольшая, скрытая от глаз путников, открывающаяся лишь тем, кто смотрит с высоты. Никаких следов присутствия людей: только зелень, плотная и густая, смолистый аромат и покой, который не нарушали даже птицы. Место казалось почти зачарованным. Или, может быть, просто забытым.       Крылья драконов зашумели в воздухе, тяжело, как паруса в ожидании швартовки. Снижение шло ровно, но в каждом движении ощущалась необходимость: им нужен был отдых. И нам — тоже.       Когда оба дракона приземлились на поляну, земля дрогнула, а в воздух поднялось густое облако пыли. Под ногами расстилался мягкий травяной ковер, тёплый от дневного солнца. Нариальм опустил голову, тяжело дыша, а драконица Ша’арнеза сразу устроилась на бок, прижавшись к земле всем телом, как будто впитывая её покой.       Выбраться из седла удалось не сразу — мышцы гудели от нагрузки, и каждая попытка двигаться отзывалась ноющей болью в плечах. Осторожно съехала вниз по боку Нариальма, который, как и всегда, не счёл нужным хоть немного помочь. Приземление получилось мягче, чем могло быть — только благодаря плотной траве.       Я потянулась, разминая затёкшие руки, стараясь хоть немного разогнать усталость. В этот момент за спиной раздался знакомый голос:       — Привал, — спокойно объявил Ша’арнез. Он уже стоял на земле, сошедший с драконицы с той самой грацией, которая вызывала лёгкую зависть и в какой-то мере раздражение. Такие вещи у него получались без усилий. — До заката ещё есть немного времени. Разведём костёр и попробуем поужинать чем-то съедобным.       Он прошёл мимо, окинул взглядом поляну, задержавшись на кромке леса.       — Вылетаем на рассвете, — добавил, словно между прочим. — Маршрут на завтра несложный, но утром будет дождь, так что придётся держать чуть выше. Успеем проскользнуть до полудня — и к вечеру будем в Ро’оде.       Его прищур казался одновременно и реакцией на свет, и попыткой изучить выражение моего лица. Я стояла, едва удерживая равновесие — земля под ногами казалась слишком твёрдой после неба.       — Справитесь в таком темпе? — спросил он с лёгкой, привычной усмешкой. Не прозвучало ни капли сомнения — только дразнящая интонация, к которой уже почти привыкла.       Я лишь хмыкнула в ответ, не удосужившись подарить ему даже язвительный взгляд — настолько усталость прочно вцепилась в моё тело.       Мы начали отстёгивать седельные сумки — ремни, пряжки, укрепления. Материалы скрипели, кожа натянулась и жалобно хрустнула, когда я, прикусив губу, потянула за одно из креплений. Нариальм стоял неспокойно, в каждом его вдохе чувствовалось нетерпение: он ждал, когда его, наконец, отпустят. Ша’арнез, с куда большей сноровкой, уже снял первую сумку со своей драконицы и аккуратно поставил её на траву.       Сбруя наконец поддалась. Я с усилием скинула её на бок, и как только сумки коснулись земли, Нариальм резко отступил, встряхнул крыльями, и горделиво фыркнув, медленно направился в тень, к дальнему краю поляны. Там он опустился на землю, вытянув лапы и уткнувшись носом в мох. Я лишь тихо посмеивалась с поведения зверя. Упрямец…       — Сильно устали? — спросил он, придвигая сумки к стволу ближайшего дерева и бросив на меня короткий, почти ласковый взгляд.       — Если скажу «да», вы отмените утренний вылет? — слабо усмехнулась я.       — Вылет, конечно, не отменю, — тихо засмеялся Ша’арнез. — Но и заставлять носить хворост или искать воду не буду. Отдохнуть позволю.       Он немного задумался, затем продолжил:       — Но, если не слишком затруднит, посмотрите в сумках — в кожаных свёртках должно быть сушёное мясо, а зерновые — в мешочках с красными шнурами. Подумайте, что из этого можно приготовить на ужин, — сказал он, развязывая верёвки на тюке с покрывалами. — Я займусь костром и поищу воду. Судя по запаху, где-то рядом течёт ручей.       Когда я кивнула, он уже размотал витой шнур и ловко раскладывал полотно, превращая его в подобие сидения у будущего костра.       — После ужина осмотрите сбрую, — добавил он, почти невзначай. — Завтра будет много бокового ветра. Не хотелось бы, чтобы ваш ремень соскользнул где-нибудь над ущельем.       Я уже присела у сумок и перебирала содержимое. Пальцы нащупали свёртки с едой, кое-где пролился мёд, и он прилип к пальцам — тёплый, вязкий, пахнущий летом. Я вытерла руки о траву и посмотрела в сторону Ша’арнеза, на секунду позволив себе почти нежную улыбку. Отчего-то меня волновала реакция лорда на припасённый мною ранее дикий мёд. Запомнила же…       Лорд вернулся к поляне с водой и охапкой веток, сразу принявшись за дело — быстро, с отточенными движениями того, кто проделывал это сотни раз. Он сложил поленья в форме пирамиды, подложил сухой мох и кору, и стоило кремню высечь первую искру, как та легко вспыхнула. Пламя поднималось витиеватыми языками, и он бросил сверху несколько щепок, наблюдая, как огонь разгорается. Поднявшись, отряхнул ладони и кивнул. Я же решилась спросить:       — Ша’арнез, здесь есть рядом водоём? Откуда вы принесли воду?       — Ручей неподалёку. Чистый, вода прохладная — в самый раз, чтобы смыть с себя день, — сказал он, чуть потянув шею, будто только сейчас дал себе разрешение на усталость.       Я как раз закончила раскладывать всё, что нужно было для ужина. Сушёное мясо аккуратно переложила на чистый кусок ткани, рядом поставила мешочек с крупой, свёрнутые в лоскуток сушёные травы, оставшиеся после прошлого привала, и припасённую порцию соли. Несколько лепёшек, чуть подсохших, но ещё пригодных для еды, я вытащила напоследок. Всё было на месте, всё — готово к приготовлению.       Когда я выпрямилась — ноющая боль в спине сразу напомнила о себе. День действительно был долгим. Провела рукой по спутанным от ветра волосам, смахивая пыль, и хмыкнула.       — Я, пожалуй, пойду ополоснусь, — сказала, взяв свёрток со сменной одеждой. — Если ещё немного пробуду в этой грязи — срастусь с седлом.       Ша’арнез бросил взгляд в мою сторону. В уголке его губ мелькнула знакомая полуулыбка.       — Соглашусь. Но леди — вперёд. Я подожду.       Я коротко кивнула, не скрывая благодарности, спрятала волосы под капюшон, чтобы не запутались в ветках, и направилась к краю леса. Ручей уже слышался между деревьями, под ногами мягко пружинил мох, и отовсюду доносились запахи сосновой коры, трав и далёкого дыма от костра. К месту, где можно смыть пыль с дороги, я почти бежала, ускоряясь с каждым десятком шагов.       Ручей оказался именно таким, как описал Ша’арнез — прозрачным, стремительным и прохладным, с ровным голосом воды, бегущей меж камней. У его излучины, где поток слегка расширялся, образовалась небольшая заводь, достаточно глубокая, чтобы в ней можно было полностью погрузиться.       Я подошла к самому краю и сбросила плащ, аккуратно сложив его на плоский камень у воды. Следом — запылённую тунику и штаны, что уже давно потеряли былой цвет и свежесть. Всё было разложено в точности, как я привыкла: грязное — подальше от воды, чистое — ближе, но на сухом месте, поверх другой одежды. Развернула свёрток с чистым льняным одеянием и положила его рядом, в тень.       Села на корточки у берега, склонив голову вперёд, и принялась снимать заколки одну за другой: деревянную с резьбой, простую металлическую, изогнутую в форме листа. Белые волосы, освобождённые от ограничений, тяжело упали на плечи — спутанные, с запутавшимися в прядях мелкими соринками. Пальцами распутала несколько особенно упрямых узелков — неторопливо и сосредоточенно, будто совершала маленький вечерний ритуал. Затем встала, сделала шаг к воде — и остановилась.       Я поёжилась, едва ступив в поток — вода обдала прохладой, обволакивающей и бодрящей, но вовсе не обжигающей, как ожидалось. Однако гораздо больше внимания привлекло не это.       Мелкая галька под ногами сразу дала о себе знать — углы камешков были острыми, и каждый шаг отзывался неприятным уколом в ступне. Я стиснула зубы, делая ещё пару шагов, — дно было усыпано множеством крошечных камней, почти прозрачных, словно хрусталь, с искорками внутри. Сначала казалось, что они просто преломляют свет, но приглядевшись, я заметила: это не отражение солнца — сами камни едва заметно светились изнутри.       С каждым шагом они становились крупнее, округлее — словно реагируя на присутствие, меняясь, чтобы было легче идти. Под пальцами ног ощущались уже не колючие грани, а гладкие тёплые поверхности, будто шлифованные веками — или чарами.       Шагнув глубже, позволила воде обнять колени, потом бёдра. Свет усилился — не яркий, не ослепительный, но живой, словно от жарких углей, погружённых под стекло. Я медленно опустилась, погружаясь по пояс, и вздохнула: мурашки пробежали по коже не от холода, а от чувства долгожданного очищения.       Камни подо мной будто подстраивались под ступни, поддерживали, не давая соскользнуть. Вода стекала по плечам, смывая усталость, тянула за собой всё ненужное, тяжёлое. Я зачерпнула её ладонями и плеснула на лицо — на мгновение жидкость осветилась ярче, как будто радуясь прикосновению.       Потом — ещё и ещё, пока кожа не очистилась. Тихо, почти незаметно, губы изогнулись в слабую, расслабленную улыбку. Я выпрямилась, позволив воде стекать по телу, а лёгкому ветру — пробежать по влажной коже.       Небо над лесом изменилось — с каждым мгновением оно наливалось багровыми, малиновыми и золотыми красками. Словно само солнце, заметив одинокую нагую фигуру в воде, застенчиво пряталось за верхушки деревьев, оставляя после себя всполохи цвета — как румянец, вспыхнувший на щеках.       Свет ложился на гладь ручья, отражался в каплях на коже, играл в прядях волос. Мир замер на грани вечернего чуда, будто и правда смутился, став свидетелем чего-то слишком личного, почти сакрального — единения тела и стихии.       Как бы не хотелось остаться в этом мгновении, я знала — пора возвращаться. Я медленно вышла на берег, позволив воде стечь с тела оставляя за собой узоры росы на коже. Вытершись плотной тканью, которая успела прогреться на камне, я с наслаждением натянула чистую одежду. Свёрнутую в узел грязную, аккуратно прижала к груди и неторопливо направилась обратно.       Когда я вышла на поляну, вечер окончательно вступил в свои права. Ша’арнез сидел у костра, склонившись над котелком. Его куртка висела на ближайшей ветке, а сам он был в тонкой льняной рубахе, закатав рукава до локтей. Он неспешно помешивал кашу длинной деревянной ложкой, что-то тихо припеваючи себе под нос.       Я остановилась у границы света, падающего от костра, и на мгновение замерла, не выдавая своего присутствия. Пламя играло на лице со Генэша, вырывая из темноты то тень, то свет, делая его черты ещё резче, почти нереально красивыми. Льняная рубаха обрисовывала линии плеч и груди, а закатанные рукава обнажали сильные руки. Я больше не смотрю на него, как на кого-то далёкого. Не сдерживаюсь, чтобы не слушать, не ищу поводов оттолкнуться. И это пугает.       Он по-прежнему что-то напевал себе под нос, едва слышно, нараспев, и эта простая мелодия почему-то кольнула в груди. Я почувствовала, как губы снова тронула невольная улыбка. Было в нём сейчас что-то удивительно домашнее, земное. Лорд, воин, летун… а сидит, как любой другой мужчина в поле у костра, перемешивая кашу. Я знала, что не смотря на его происхождение, я всё-таки прониклась к эльфу. Казалось, он был единственным в империи кому от меня действительно ничего не было нужно.       Я шагнула ближе.       — Как водичка? — спросил Ша’арнез, не глядя в мою сторону, но по тону я сразу поняла: знал о моём возвращении с самого начала. Просто ждал, когда заговорю первой.       — Лучше, чем ожидала, — отозвалась я, аккуратно опуская узел с грязной одеждой и садясь у костра. — Ручей не самый тёплый, но после всего дня — как благословение.       Он коротко хмыкнул, наконец взглянув на меня. Прищур, мягкий свет в глазах и эта едва заметная искорка чего-то необъяснимого.       — Вот и хорошо. А теперь… — он протянул ложку. — Подмените меня. Надо доварить. Не хочется повторения прошлой кулинарной трагедии.       Я прищурилась, нарочито строго:       — Это вы тогда засыпали специи по принципу «рука дрогнула».       — Именно поэтому теперь и доверяю это дело вам, леди, — с самым серьёзным видом произнёс он, поднимаясь. — Только не дайте подгореть. В этот раз хочется поесть.       Он шагнул прочь от костра, перекинув через плечо лёгкий усмешливый взгляд, и скрылся в лесу, прихватив с собой чистую одежду. Спорить с ним было странным удовольствием — почти привычкой, к которой я начала тянуться.       Я устроилась поудобнее у огня. Котелок весело побулькивал, каша загустевала, и запах стал насыщенным, мягким — по-домашнему уютным. Я аккуратно помешивала деревянной ложкой, стараясь не терять ритм, но всё время мешала одна прядь — мокрая, прилипшая ко лбу. Стоило заправить её за ухо — через миг она снова оказывалась на лице.       — Ох и неудобно, — пробормотала я себе под нос. Пальцы снова потянулись к волосам, уже с твёрдым намерением собрать их в узел… и замерли. Заколки. Я оставила их на том самом камне у ручья, где сидела в начале.       — Чудесно, — протянула я чуть тише, бросив взгляд в сторону леса, туда, где исчез Ша’арнез. Уйти сразу не могла: каша требовала внимания, да и бросать пока всё не будет доведено до ума, — не в моих привычках.       Я терпеливо перемешала еду ещё раз, попробовала — вышло куда удачнее, чем в «тот самый прошлый раз». Вкус был мягкий, чуть пряный, с лёгкой горчинкой трав. Я кивнула, удовлетворённая. Котелок аккуратно накрыла крышкой и поставила ближе к углям, где еда могла спокойно дойти без кипения.       Но мысль о забытых заколках не отпускала. Едва успела встать — ноги уже сами понесли прочь от лагеря. Где-то в голове крутились обрывки: камень у воды, деревянная с резьбой, металлическая в форме листа…       Шла быстро, почти на ощупь, не глядя под ноги — пока корни не напомнили о себе, угрожающе извиваясь под сапогами. Пришлось сбавить шаг и придержать подол, пробираясь сквозь заросли. Ветви хлестали по рукам, цеплялись за ткань, будто отговаривая от спонтанного похода в темноту.       Когда уже подходила к знакомому повороту, где меж двух валунов открывался узкий проход к воде, меня внезапно накрыла запоздалая мысль: Ша’арнез ещё не вернулся. Значит… он всё ещё там.       Я замерла на мгновение и прислушалась. Лес дышал равномерно — только шелест листвы, едва различимый плеск воды и гулкое эхо моего собственного сердца. Сделала глубокий вдох, проглотив неожиданное волнение, и шагнула дальше.       К ручью вышла почти неслышно. Свет пробивался сквозь кроны приглушённым сиянием, ложился на камни и воду мягкими отсветами. Я сразу заметила свои заколки — они так и лежали, аккуратно разложенные на том самом камне. Подошла ближе, собрала их в ладонь, кончиками пальцев стряхивая пыльцу и росу с металла и дерева.       Я уже собиралась развернуться, как вдруг тихий всплеск воды заставил меня замереть. Взгляд сам собой поднялся — и я застыла, не дыша, боясь даже шелохнуться.       В отдалении, едва различимый сквозь ветви и пар лёгкого тумана над водой, стоял Ша’арнез. Он был спиной ко мне, и теперь его фигура освещалась не заходящим солнцем — оно уже скрылось за горизонтом, — а чистым, ровным лунным светом, и лёгким свечением камней под ногами. Оно обволакивало его снизу, сливаясь с серебром луны, и создавая ощущение, будто он стоит не в ручье, а где-то за гранью сна — нереально, почти божественно.       Он стоял по бёдра в ручье, медленно проводя руками по лицу, по волосам, сминая пальцами густые пряди. Его влажная кожа выглядела как обсидиан, отполированный лунным серебром. Белые волосы, распущенные и тяжёлые от воды, спадали ему на голую спину, по плечам, струились до пояса. Обычно две аккуратные косы больше не украшали его голову, слившись с остальной массой мокрых прядей. На левом предплечье поблёскивал знакомый браслет — такой же, как у меня. Металл, связывающий обоих с драконами, ярко поблёскивал.       И лорд был красив. До жути красив. До какого-то щемящего жара, который поднялся от грудной клетки к горлу. И выше. К щекам.       Моё сердце внезапно сбилось с привычного ритма. Мысли — вспыхнули, спутались, унеслись прочь. Я вдруг поняла, что стою, как заворожённая, прижимая заколки к груди, и не в силах отвести глаз.       — Что я творю… — прошептала себе под нос, и лишь после этих слов очнулась, будто вспомнив, что должна уйти.       Лёгким движением — как в бою, по отточенной реакции — я нырнула в тень ближайшего дерева. Ствол оказался широким, надёжным. Из-за него он не мог меня увидеть. Я прижалась к дереву, чувствуя, как ладони слегка подрагивают. Заколки кололи грудь, но я почти не ощущала их — всё внимание было приковано к отблескам на воде, к его силуэту в лунном свете. Всё во мне дрожало — не от страха, нет. От слишком ярких, непрошенных ощущений.       — Ну зачем ты… — прошептала я, не договаривая, не зная даже, на кого злюсь — на себя или на него. Это было… глупо. По-детски. Нелепо. И в то же время — совершенно невозможно оторваться.       Я украдкой выглянула из-за дерева, аккуратно, будто это был не знакомый мне Ша’арнез, а дикий зверь, которого могла спугнуть. Но вместо страха — во мне было какое-то неосторожное, опасное любопытство. Или, может быть… что-то гораздо большее.       Ша’арнез всё ещё стоял в воде, чуть опустив голову, позволяя прохладе обтекать себя. Он был неподвижен, как статуя — но при этом живой, дышащий, сильный. Лунный свет, рассыпаясь на его плечах и ключицах, подчеркивал каждую мускульную грань. Каждая деталь его тела казалась выделенной до неприличия — будто он и впрямь был не просто мужчиной, а созданием из древнего мифа, выточенным неумолимыми руками богов, с тщательностью, от которой трудно было отвести взгляд.       И вдруг… он обернулся.       Я едва не отпрянула обратно, но пальцы лишь сильнее вцепились в дерево. Шершавость под ладонью вонзалась в кожу, но я едва это чувствовала — всё внимание было поглощено им.       Он не смотрел прямо на меня — просто повернулся, как будто что-то почувствовал. Может, ветер. Может, взгляд. Лунный свет скользнул по его лицу, подсветив чёткие скулы, нос с горбинкой, расслабленный изгиб губ.       Ша’арнез по-прежнему был по бёдра в воде, а я — по горло в растерянности. Волнение поднималось в груди, будто разогнавшаяся птица, бьющаяся о рёбра. И всё во мне кричало: «Не смотри. Повернись. Уйди». Но ноги не слушались.       На его груди — крепкой, с рубцами и шрамами, как следами сражений, — тоже блестели капли воды. Они стекали медленно, и я жадно следила за каждой, чувствуя, как сердце бьется сильнее.       — Перестань, — прошептала себе, но взгляд снова метнулся к столь манящему горному эльфу.       Громкий всплеск разорвал тишину.       Будто в воду рухнул валун — гулкий, глубокий, с разлётом брызг во все стороны. От неожиданности я вскрикнула — резко, почти испуганно, но мой голос утонул в грохоте воды и хлопке разбрызганных волн.       Из тени деревьев, с глухим, вибрирующим треском под лапами, на поляну выскочила огромная фигура. Ша’арнез едва успел повернуть голову, когда его драконица — мощная, величественная, буквально ворвалась на берег прыгая в воду.       Всплеск был оглушительным. Вода взметнулась стеной, волны разбежались во все стороны, и одна из них с силой ударила Ша’арнеза в грудь, заставив его пошатнуться. Он отступил на шаг, но не выронил ни звука удивления — только рассмеялся, звонко, раскатисто, с таким живым, мальчишеским счастьем, что у меня сжалось в груди.       Он даже не открыл сразу глаза. Просто откинул назад мокрые волосы, смахивая брызги с лица, и смеялся.       Он не отступил — наоборот, уверенно шагнул вперёд и, когда чудовище приблизилось, медленно поднял руку, мягко коснувшись её морды. Погладил большим пальцем вдоль изгиба её носа, опуская ладонь к челюсти, а затем — прислонился к носу зверя лбом. На долю секунды они замерли — словно говорили без слов, через внутреннюю связь, которую могли понять лишь наездники драконов.       Драконица довольно рыкнула, глубоким, гортанным звуком, и, не сдержав игривости, хлестнула хвостом по воде. Волны взметнулись вверх серебристыми фонтанами, окатив берег, камни и даже низкие ветви. Ша’арнез, смеясь, инстинктивно вскинул руку, заслоняясь от брызг, но не отступил ни на шаг — в его смехе звучала искренняя радость.       На поверхности ручья всплыли три рыбины — тяжёлые, блестящие, ошарашенные.       Ша’арнез наклонился, подхватил одну из них за хвост и с лёгкой ухмылкой метнул её прямо в раскрытую пасть драконицы.       — Умная. Нарочно выскочила, да? — бросил он ей тепло, с мягкой насмешкой, почти ласково.       Она фыркнула в ответ, прищурившись, и ткнулась носом ему в грудь — мягко, но с ощутимой силой. Будто нетерпеливый щенок, требующий продолжения игры.       Ша’арнез не удержался. Его ноги скользнули по светящемуся, каменистому дну, и, с коротким возгласом, он плюхнулся в воду — прямо на спину, с громким всплеском. Вода вновь взметнулась вверх.       Я, всё ещё стоявшая за деревом, ахнула от неожиданности… а затем не сдержалась. Смех сам прорвался из груди — чистый, светлый, искренний. Я зажала рот ладонью, но было поздно. Радость от увиденного захлестнула меня сильнее, чем недавнее смятение. Это было так по-настоящему, так живо. Они выглядели так мило — два существа, забывшие о войне, долге, мире и крови. Просто игра. Просто вечер. Просто луна, вода и тепло.       Ша’арнез тем временем вынырнул, шумно вдохнув, с попыткой изобразить строгость. Брови сурово нахмурены, губы сжаты — но эффект был испорчен напрочь: мокрые волосы прилипли к его лицу, скрывая половину хмурого выражения. Одна прядь тянулась вдоль щеки, вторая — почти закрывала глаз. Он фыркнул, стряхнул воду, откинул волосы — и всё равно не выдержал: хриплый, настоящий смех сорвался с его губ.       — Ах ты… — пробормотал он, качая головой и глядя на свою драконицу с укоризной, в которой не было ни капли злости. — Хитрая.       Он поднял вторую рыбу, лениво покачал ею в руке и, всё ещё улыбаясь, бросил в раскрытую пасть.       — Лови, пока не передумал.       Драконица щёлкнула зубами и с довольным чавканьем приняла угощение, при этом довольно щурясь, топча в воде огромными лапами.       А я стояла, прижимая к груди свои заколки, и беззвучно смеялась. Но спустя мгновение, когда смех утих и дыхание вновь стало ровным, вдруг осознала… Я наблюдаю за чем-то слишком личным и интимным.       Да, Ша’арнез был обнажён, — но дело было вовсе не в наготе. И даже не в его теле, пусть и таком притягательном. Всё это — игра с драконицей, эта лёгкость, свобода, беззащитность перед тем, кого он любит и кому доверяет, — всё это было куда более личным, чем просто увидеть мужчину обнажённым. Я наблюдала за чем-то живым. За тем, каким он бывает наедине. За ним настоящим.       Я наконец отступила вглубь леса. Осторожно, почти неслышно ступая по мху, вернулась туда, где всё ещё горел костёр. Пламя слегка опало, тлело, облизанное прохладой вечера. Я присела у огня, аккуратно заколов волосы и протянув к теплу ладони.       Пыталась не думать. Не вспоминать. Но перед глазами снова и снова всплывал он… Его лицо — мокрые волосы, хмурый взгляд, улыбка сквозь строгость. Его тело — крепкое, со шрамами и обтекающими их каплями воды. Драконица, щурящаяся от удовольствия, как кошка, которую он угостил лакомством.       Я прикрыла глаза. Это было красиво. Слишком красиво.       Прошло не больше десяти минут, когда шаги за спиной заставили меня распахнуть глаза. Я не оборачивалась ведь знала, что это он. Узнала бы по походке, по дыханию, по тому, как воздух словно чуть меняется, когда он рядом.       Он не произнёс ни слова. Я слышала, как он присаживается у костра, тихо, без лишнего шума. Рядом.       Я медленно повернула голову. Лорд Ша’арнез со Генэш сидел в тени, переодетый, с влажными волосами, зачесанными назад. Лицо его было спокойно, но во взгляде читалось что-то… чуть большее.       — Прекрасный вечер, — негромко сказал он, глядя на пламя. — Тепло. Вода прохладная, но бодрит. Особенно, если… внезапно окунуться.       Я едва заметно улыбнулась, вспоминая игру драконицы, но не подала виду.       — Да, звучит… живо, — ответила сдержанно, опуская взгляд. Пальцы невольно сжали подол платья.       — Отличный шанс освежиться. А то, знаете… не часто выпадает случай так расслабиться… наедине.       Сердце подпрыгнуло и я тут же отвернулась к огню. Он видел? Или только дразнит? Или… угадывает? Но Ша’арнез, похоже, не собирался раскрывать карты. Он протянул свёрток с едой — сушёное мясо, сыр, хлеб. Его движения были медленными, почти ленивыми. Я же открыла котелок, аккуратно зачерпнула ложкой густую, ароматную кашу и осторожно переложила её в походные миски. Затем добавила кусочки сушёного мяса, позволяя теплу размягчить его, прежде чем протянуть вторую миску Ша’арнезу.       — Благодарю, леди, — сказал он, слегка склонив голову. — Вечерняя трапеза — лучшее завершение водных приключений… и созерцаний.       Дальше мы ужинали молча, но тишина для меня была невыносимой, натянутой, как струна. Ша’арнез ел кашу, время от времени поглядывая на пламя. В какой-то момент он откинулся чуть назад, небрежно вытирая пальцы о лоскут ткани, и сказал, как бы мимоходом:       — Знаете, леди эя Вэдтри, я начинаю подозревать, что вы — прирождённая разведчица. Такая… бесшумная. Почти невидимая. Почти…       Я застыла с ложкой у губ. Потом опустила её, аккуратно, чтобы не звякнула о миску. Вздохнула.       — Хорошо, — сказала, не глядя на него. — Хорошо. Я… действительно была у ручья. Ненадолго. Сначала. Потом… — я поджала губы, — потом задержалась…       Он не ответил сразу. Только чуть склонил голову, с хитрым прищуром, а в уголках губ появилась довольная полуулыбка.       — Я так и думал, — мягко, но с очевидным удовольствием произнёс он.       Я вспыхнула. Губы приоткрылись, брови взлетели.       — То есть… вы меня не видели?       Ша’арнез повернулся ко мне, уже не скрывая улыбки.       — Почти, — ответил он с лёгкостью. — Заметил ваши заколки. Они лежали на камне у воды. Я собирался их забрать… но, когда обернулся к берегу, их уже не было. А потом… — он чуть наклонил голову, разглядывая меня, — я заметил, как что-то мелькнуло за деревом. Сложно было не догадаться.       Он слегка пожал плечами, будто оправдываясь:       — Так что я лишь пытался выяснить, насколько долго длилось ваше… присутствие, — он откинулся чуть сильнее, как человек, одержавший пусть и маленькую, но очень приятную победу. И добавил, уже тише, но всё с той же насмешкой:       — Подозреваю, что вы наблюдали не за ручьём. Или я ошибся?       Я молчала. Щёки горели. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же передумала. Просто опустила взгляд в миску и тихо пробормотала:       — Ужасно.       — Что именно? — невинно поинтересовался он, и было видно, что ему очень интересно, как именно я это сформулирую.       — Всё, — буркнула я и не смогла не улыбнуться.       Ша’арнез усмехнулся. Не громко. Просто довольно. Он не торопил, не давил, не продолжал. Но в этом коротком словесном обмене что-то незримо сдвинулось между нами — и стало ближе. Ещё ближе. Теплее. Живее.       Я засмущалась и заерзала на месте словно принимая решение. Кивнув самой себе, я вскочила на ноги и подошла к своей седельной сумке выуживая оттуда небольшой глиняный сосуд. Он лип к рукам, ведь тонкая верёвка, удерживающая крышку, перетёрлась и сладость стала вытекать.       — Это… дикий мёд, — сказала чуть тише. — Помню вам нравится… Подумала… вдруг пригодится.       Он взял баночку и я с огромным удовольствием отметила, как на его щеках вспыхнул румянец, всего минуту назад украшавший моё лицо. Он чуть нахмурился, принюхиваясь и на его губах расплылась довольная улыбка. Понравилось!       — Благодарю вас, леди, — сказал он с теплом в голосе.       Не говоря больше ни слова, он занялся походным чайником. Достал из сумки листы сушеной душицы и корень мяты, бросил в кипяток. Мёда добавил ровно столько, чтобы чай стал слаще и ароматнее. Затем намазал лепёшки мёдом и одну протянул мне.       Я приняла лепёшку из его рук, стараясь не задевать пальцев — но всё равно едва ощутимо коснулась его кожи. И тут же будто обожглась. В груди затрепетало, а в животе разлилось что-то тёплое, липкое, почти как мёд на ладони.       — Благодарю, — сказала я, не поднимая взгляда. Но почувствовала: он смотрит.       Ша’арнез не отвёл глаз. Он наблюдал не так, как наблюдают за учеником, другом или даже союзником. В его взгляде было что-то другое. Как будто он впервые по-настоящему меня увидел. Или… давно видел, но только сейчас позволил себе смотреть.       Когда кружки опустели и остатки лепёшек были убраны в мешки, я порывисто встала.       — Пожалуй, мне пора спать, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Завтра тяжёлый день.       — Разумно, — кивнул Ша’арнез, едва взглянув на меня.       Я быстро отвернулась, достала свой стёганый мешок и устроилась неподалёку, в мягкой траве, подальше от костра, но так, чтобы видеть его свет. Закуталась почти с головой, оставив только узкую щёлку для дыхания, и тихо выдохнула, пытаясь унять это странное волнение внутри.       Некоторое время просто лежала, разглядывая, как пляшут искры в небе. Но взгляд сам по себе снова нашёл его.       Ша’арнез всё ещё сидел у костра — спокойно, вдумчиво. Его длинные волосы, подсохшие после купания, рассыпались по плечам и груди. Я заметила, что он пытался заплести сбоку привычные две косы — но что-то у него не выходило. Руки замирали, он начинал заново, снова перехватывал пряди, и снова что-то шло не так. Косы выходили неаккуратные, он морщился, распускал их и с лёгким раздражением вздыхал.       Я смотрела и не могла отвести глаз. Внутри всё сжималось от какого-то странного, необъяснимого желания — подойти. Помочь. Прикоснуться. Я прокрутила в голове наш сегодняшний разговор, вспомнила его улыбку, тепло его пальцев… и, поколебавшись всего секунду, приподнялась на локтях.       — Лорд Ша’арнез, — тихо позвала я в полумраке.       Он поднял голову, чуть удивлённый моим голосом, и встретился со мной взглядом.       — Да, леди?       — Вы… — я запнулась, сердце стучало так, будто хотело выскочить, — разрешите помочь вам? С косами.       Он замер. Его глаза чуть прищурились, в лице появилось что-то внимательное, почти настороженное. Он будто взвешивал мои слова, вглядываясь в меня глубже, чем раньше, словно стараясь уловить, что скрыто за простой фразой. А потом — взгляд смягчился, и лёгкая, едва заметная улыбка тронула его губы.       — Это… — голос прозвучал немного хрипло, тише обычного, — Я… буду признателен.       Я выбралась из мешка, подошла ближе и опустилась сбоку от него. Он молча передал мне две маленькие заколки. Я смотрела на них пару секунд, чтобы собраться с мыслями, а затем, глубоко вдохнув, подняла руки и принялась за работу. Его волосы были ещё немного влажными после купания — тяжёлые, гладкие и удивительно послушные. Я аккуратно отделила прядь у виска, стараясь не задеть ухо, и начала плести тонкий колосок. Движения сперва были немного неловкими от волнения, но постепенно становились увереннее.       Он не шевелился, сидел смирно, позволяя мне делать всё так, как я посчитаю нужным. Я сосредоточилась на плетении, но всё равно не могла не замечать другое. Его бровь, чуть нахмуренная в задумчивости. Линия скул — плавная и резкая одновременно. Ресницы, отбрасывающие длинные тени на щёки в свете костра. Я ловила себя на том, что взгляд всё время цепляется за его лицо, скользит по нему медленно, как пальцы по волосам.       Когда первый колосок был готов, я закрепила его заколкой и почти не решилась дотронуться до второй пряди. Замерла на секунду, словно собираясь с духом… и всё же продолжила. Аккуратно отделила новую прядь, стараясь дышать ровно, и снова принялась плести. Пальцы путались в густых волосах, и каждый раз, когда случайно касались его кожи — меня будто обжигало.       Ша’арнез сидел спокойно, его глаза были закрыты, лицо — расслаблено. Я почти закончила второй колосок, когда взгляд невольно скользнул ниже… к его губам. Дыхание сбилось, и пальцы задержались в его волосах чуть дольше, чем следовало.       Пальцы всё ещё вплетались в его густые волосы, но мысли давно сбились с плетения. Его губы — расслабленные, такие манящие — были слишком близко. Я ощущала каждое движение его дыхания, видела, как в свете костра дрогнули ресницы… И в голове вдруг чётко вспыхнуло: я хочу этого.       Не давая себе времени передумать, не опуская рук, я медленно наклонилась и коснулась его губ своими. Осторожно, но уже без всяких оправданий. Его губы были тёплыми и мягкими, и Ша’арнез замер, словно не веря, что это происходит.       Я уже отпрянула. Сердце гремело в груди, дыхание сбилось. Лихорадочно защёлкнула последнюю заколку, пряча дрожь в пальцах, и опустила глаза, не решаясь взглянуть ему в лицо.       — Леди… — тихо произнёс он, почти шёпотом. Его голос звучал немного хрипло, и я не могла понять — он растерян? ошеломлён? зол?       Я не подняла взгляда. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь треск костра. Я сглотнула, чувствуя, как щёки пылают. Ошибка? Безумие? Я ведь даже не думала — просто сделала. Как можно быть такой глупой?       Пальцы неловко сжались на коленях. Я собиралась что-то сказать. Извиниться. Уйти. Но в следующий миг ладонь легла мне на щёку — тёплая, решительная, но при этом мягкая. Он подтянул моё лицо ближе, нежно, без давления, словно давая шанс отпрянуть… но я не отпрянула. Не смогла.       И тогда Ша’арнез поцеловал меня. Уже не робко и не мимолётно, а медленно, осмысленно, будто пробуя мою смелость на вкус, отвечая на неё собственным выбором. Его губы были тёплыми с привкусом мёда, а пальцы на щеке — такими бережными, что у меня перехватило дыхание.       В порыве я потянулась вперёд, сжала пальцами ткань его рубашки у плеча — крепче, чем собиралась, и чуть потянула на себя. Будто не хотела отпускать. Будто боялась, что всё исчезнет, если хоть на миг отпустить.       Он отозвался сразу. Его ладонь скользнула с моей щеки ниже — на шею, затем на талию, касаясь легко, но с растущей уверенностью. Он притянул меня ближе, и наши тела соприкоснулись. Поцелуй стал глубже, смелее, горячее — уже без намёков на случайность. Не порыв. Не ошибка. Решение…       Мир вокруг будто растворился. Остался только костёр где-то в стороне, наше дыхание, сплетённые пальцы в ткани, биение сердец, ощущаемое слишком остро.       Когда губы, наконец, разомкнулись, наше дыхание было сбито. Его лицо оказалось совсем близко, и он не отстранился. Его лоб коснулся моего виска. Он что-то тихо выдохнул — почти беззвучно. Возможно, моё имя.       Я сделала вдох — глубокий, дрожащий. Что-то во мне сдалось. Сломалось — в самом лучшем смысле. Я потянулась к нему и обняла — сначала осторожно, а потом крепче, с отчаянной нежностью, прижимаясь щекой к его плечу, пряча лицо в складках ткани. Обняла так, будто давно мечтала, чтобы меня пустили так близко.       В груди было слишком много — нежности, желания, благодарности за этот миг. Я чувствовала, как его сердце стучит рядом с моим, и поняла: я хотела этого гораздо дольше, чем позволяла себе признать. Обнимать его. Быть рядом. Чувствовать его дыхание у своего уха и тепло его ладоней на своей коже.       Он не шелохнулся. Его ладонь всё ещё покоилась на моей талии, вторая — в волосах. Он молчал, но в этом молчании не было холода. Напротив — в нём было что-то тёплое, хранимое, почти хрупкое. Я ощущала это так же остро, как его дыхание у своей щеки.       — Ты дрожишь... — прошептал он, почти не отрывая губ от моего виска.       — Я… не знаю, что делать с этим, — выдохнула я, и голос едва не сорвался. — Я не планировала… Я просто…       — …хотела, — договорил он за меня. Мягко, без упрёка.       Я чуть кивнула, не отстраняясь. Его рука на талии сжалась немного крепче — будто подтверждая, что он понял.       — Я тоже, — прошептал он, и эти слова пронеслись сквозь меня волной. Не страсть, не порыв — правда. Та, что уже жила между нами, только теперь была произнесена вслух.       Я немного отстранилась, чтобы взглянуть на него. В его глазах было что-то, от чего перехватило дыхание — мягкость, глубина… и тихое, недосказанное «ещё».       — Я не знаю, куда это ведёт, — призналась я. — Но я… хочу быть рядом. Пока ты позволишь...       Он наклонился ближе и снова коснулся моих губ. Медленно, не спеша. Обещание.       — Позволю, — шепнул он. — Пока сама не оттолкнёшь.       Через несколько минут я неожиданно пошевелилась, поднялась на ноги и направилась к нашим спальным мешкам. Ша’арнез следил за мной, не издавая ни звука. Я собрала их и, не произнеся ни звука, стала перетаскивать ближе к костру.       — И что же ты удумала? — спросил он с искренним весельем.       Я усмехнулась и, уловив его взгляд, бросила через плечо:       — Так теплее.       Он ничего не ответил, но в его взгляде сверкнула тёплая, спокойная насмешка. Я знала, что он понял — и поняла сама. Здесь было достаточно тепло, но дело было совсем не в огне.       Он помог мне разложить ткань, и, когда всё было готово, устроился, облокотившись спиной о ствол дерева. Я села рядом, немного колеблясь, а затем почти бесшумно скользнула в его объятия, прижавшись спиной к его груди. Его рука легла на мою талию — робко, едва ощутимо, словно спрашивая разрешения.       Молчание между нами было уютным. Костёр трещал, над нами мерцали звёзды. Его пальцы скользнули к моей ладони, обхватили её, задержались. Он изучал меня медленно — будто запоминал. Проводил подушечками пальцев по линиям, касался запястья и наконец поднёс мою руку к губам, коснувшись нежным, тёплым поцелуем.       Я закрыла глаза. Сердце всё ещё билось неровно, но уже по-другому — не от страха и сомнений, а от близости, от трепета. Я повернула голову и чуть сдвинулась, позволяя ему крепче обнять меня, укрывшись тем спокойствием, что исходило от него — таким редким, тёплым и удивительно родным.       Я думала, что всё сложнее — что нужен момент, слова, ясность. Но оказалось, что достаточно просто позволить себе захотеть. Понять, что можно не прятаться. Что даже самый безрассудный шаг не всегда ведёт к краху, иногда — к началу.       Ночь была тиха. Мир будто замер, не мешая нам быть вместе в этом крохотном круге света у костра. Здесь не было войн, дворцов, обязанностей. Только дыхание рядом и рука, покрытая шрамами, которая держала меня так бережно.       И когда я, уже полусонная, ещё раз сжала его пальцы и прижалась крепче, Ша’арнез склонился и поцеловал меня в висок. Не разбудил — просто остался рядом.       Мы уснули вместе — не как случайные спутники на привале, а как те, кто наконец осмелился приблизиться друг к другу.       А впереди — будет утро. И новое «вместе».