the most precious thing

Мальчик на пороге квартиры Чана — такой маленький. Его едва можно разглядеть в полный рост — он прячется за широкой штаниной измученной социальной работницы, и та щелкает языком — Чану сразу кажется, что это звучит слишком резко — и вытаскивает его вперед рукой, свободной от кипы папок и файлов. Зачем они ей нужны, особенно сейчас, Чану не понять, но он и не разбирался в том, как работают службы по защите детей и чем они занимаются. До сегодняшнего дня он и не думал, что это знание ему когда-нибудь понадобится. Женщине перед ним под пятьдесят, но она явно старается это скрыть; ее волосы собраны в неаккуратный пучок, похожий на птичье гнездо, а на плечи надет кардиган, на вид одновременно винтажный и просто старый. Она бросает попытки подтолкнуть ребенка вперед и отпускает его руку, чтобы поправить очки в острой оправе у себя на переносице. На одном из носоупоров не хватает резиновой накладки, и он врезается в кожу, добавляя ее глазам суровости и подчеркивая сиреневые мешки под ними. На мгновение Чан сочувствует ее очевидному недостатку сна, а потом она с едва скрываемым отвращением смеряет взглядом спортивные штаны, которые он носит по выходным (на шее у него порез от бритвы, и он прячет его рукой, подозревая, что так только утвердит ее оценку). Она вздыхает и роется в куче бумаг, которые поддерживает предплечьем. Чан еще раз украдкой бросает взгляд на ребенка, снова спрятавшегося за женщиной, но на этот раз замечает, что он держится от нее в стороне, на значительном расстоянии. — Я занятая женщина, Чан-щщи, — говорит она, и внимание Чана резко возвращается к ней. Острое желание не отводить глаз от мальчика нехотя уходит на задний план; Чан признает, что социальная работница явно знает, что делает, умеет держать детей под контролем. Если это входит в обязанности социальных работников — потому что, еще раз, Чан понятия не имеет, что в них входит. — У меня не так много времени, чтобы задерживаться здесь, поэтому я бы очень хотела, чтобы вы обратили на меня все внимание. — Чан издает звук согласия, и она продолжает. — Как я и сказала по телефону, меня зовут Чхве Сунджа. Я социальный работник, ответственный за дело Джисона. Могу я удостовериться, что вы — Бан Чан, сын Квон Дальми и Бан Джихо и брат Бан Чевон? — Это я, — подтверждает Чан, сглатывая колючий ком в горле. Так незаметно, как он только может, он переносит вес на одну ногу, чтобы увидеть ребенка за ее спиной. — Что я- — Как я также сказала по телефону, — перебивает она, наконец поднимая взгляд от кипы бумаг, когда наконец находит нужный файл и кладет его наверх стопки, — нам не удалось связаться с вашими родителями, и мы обратились к вам, как к самому близкому родственнику Чевон-щщи. Чан вяло кивает. У Джисона на одно плечо закинут рюкзак; лямка пообтрепалась по краям и натянулась от тяжести вещей внутри. Но, конечно, это не все, что у него есть? Рюкзак крошечный, едва ли такой же широкий, как спина, на которую он надет, а его яркий неоновый цвет изо всех сил старается замаскировать пятна грязи и подтеки воды. Его один замок застегнут явно легко, без всяких усилий. Эта сумка вообще полная? Этот мальчик — просто кожа да кости. Чан видит косточки, выступающие на его запястьях и локтях, и у него есть подозрение, что подними он его футболку, то сможет пересчитать его ребра. Его выступающие скулы только доказывают этот факт. Его ноги, выглядывающие из шорт, тонкие, как палочки. Обувь ему слишком велика, и кроссовки просто болтаются на его щиколотках, когда он переминается с ноги на ногу. — Чан-щщи, — резко зовет Сунджа. Она даже не оборачивается, чтобы посмотреть, что его отвлекло. — Я попрошу вашего внимания. Мне нужно убедиться в вашей ответственности, если я собираюсь оставить ребенка вам. — Да- да, конечно, — сбивчиво произносит Чан. Он инстинктивно тянется вверх, чтобы потереть рукой шею, но сдерживает это желание и осторожно опускает ее перед собой, обхватывая ее запястье другой. — Я вас слушаю. Сто процентов, пожалуйста, продолжайте. Сунджа впивается в него взглядом, пристальным и оценивающим. К несчастью, она не возвращается к поиску бумаг в своих руках и продолжает разговор, твердо вглядываясь в него. Чан неуверенно оглядывается назад, на свою маленькую квартиру. Это лучшее, что он сумел найти со своим студенческим бюджетом, и по сравнению с некоторыми другими квартирами, которые он видел, он ей гордится, но под внимательным взглядом Сунджи все, что он видит в ней — это неподходящее для ребенка жилье. Смотреть здесь не на что: у окна собирает пыль синтезатор, гардероб больше похож на черную дыру, двуспальная кровать занимает большую часть площади комнаты. Его прикроватный столик — это картонная коробка из-под какой-то доставки, не из-за того, что у него нет денег, чтобы купить настоящий, а потому что ему слишком лень и он все никак не может об этом вспомнить. Ну, теперь он точно не забудет. Сунджа проходит в комнату, включает свет и осматривает все, что хочет осмотреть. Чан остается в гостиной, и Джисон тоже. Его ноги в старых кроссовках твердо встают у небольшого дивана, и стоит он так, что почти полностью скрылся бы от глаз Чана, если бы Чан был ниже и не мог, ну, двигаться. Его руки (крошечные!) ищут лямки рюкзака, и на мгновение он паникует, когда не может поймать ту, которая сползла с его плеча, а его взгляд быстро бегает между Чаном и дверью, за которой исчезла Сунджа. Застывший на месте, Чан пытается принять мысль, что этот ребенок ростом с подлокотник его дивана, настоящий и живой, неловко двигающийся и глядящий на него большими блестящими глазами, со впалыми щеками и слишком длинными волосами, вышел из его сестры пять лет назад. В этом нет никакого смысла. Во всем этом нет никакого смысла. Пять лет. Ебаные пять лет. Не то чтобы он ожидал, что она ему расскажет, но- Сунджа выходит из его спальни, постукивая ручкой по планшету для записей и оставляя заметки на закрепленном на нем листе. — Все нормально, если вы планируете спать на диване, как и сказали, — сообщает она. Она проходит к нему, обходя Джисона, и вручает папку в его дрожащие руки. — Это карточка Джисона. Конечно, копия. Думаю, вы понимаете, нам нужны оригиналы. Мы будем передавать вам любую новую информацию, которая может быть важна для заботы о нем, и все, что может оказаться полезно. Она уже направляется к двери и с трудом возвращает ноги в свои слишком маленькие ей бежевые туфли на каблуках, пока Чан пытается взять под контроль свой мозг, конечности и губы и задать вопросы, которые ему нужно задать. — Что насчет- я не знаю, как- мне нужно- — начинает он и замолкает. Сунджа, закончившая обуваться, выпрямляется в полный рост, и он чуть не путается в словах снова. — Есть ли что-нибудь, что я должен знать? О- то есть, о том, как о нем заботиться. Вы сказали, что нуна- Сунджа вздыхает. — Да, я знаю, что я сказала о вашей сестре. И, поверьте мне, я бы не говорила этого, если бы это не было правдой. — По крайней мере, это, несмотря на то, как разбивается сердце Чана от того, что он не находит в себе страха и ужаса, было для него предрешенным фактом. Сунджа поворачивается, чтобы еще раз взглянуть на застывшего у дивана Джисона, и в глазах ее читается смесь сожаления и печали. — Он провел со мной не так много времени, но, если я могу предположить- он будет стесняться, будет сбит с толку. Будет бояться. Вам нужно позаботиться о его диете и следить за тем, чтобы не давать ему слишком много еды. Рефидинг-синдром — это страшно, вам нужно сделать все возможное, чтобы избежать его. В документах есть памятки и флаеры об этом. Прочитайте их. Можете звонить мне, если возникнут вопросы, но, — она с подозрением осматривает файлы, — я не шутила о том, как занята. Не стесняйтесь советоваться, но на эту неделю должно хватить и других контактов; его дело скоро передадут в районное подразделение. Информации слишком много, но Чан пытается всю ее переварить. Его взгляд снова падает на Джисона, и сердце просто разбивается. — Все в порядке, Чан-щщи, — улыбается Сунджа. Ей сорок с чем-то лет, по возрасту она ближе к его матери, чем к нему самому, и в ее облике видится тяжесть. — Это временно. Ваши родители будут знать, что делать, когда смогут забрать его у вас. Чан не говорит ей, что именно этого он и боится. — Спасибо, — вместо этого отвечает он. — Я сделаю все, что смогу. — Я в этом уверена, — соглашается она, со слабой улыбкой, приглушенной ее усталостью. И после этого она уходит, а он остается в квартире с чужим ребенком, который на неопределенное будущее — его. Чан опускается на колени перед Джисоном, который глядит вслед Сундже широко распахнутыми глазами и сжимает лямку рюкзака до белеющих костяшек, — и понимает, что он не хочет, чтобы его обнимали.

***

У Чана есть ребенок. Ох, блять, у него есть ребенок. Стоп. Отмотать назад. Это не конец и не начало. Это что-то между, и его сердце ноет, не успевает все сдвинуться с места.

***

Полдень воскресенья. Двенадцать сорок пять или около того, и солнечный свет изо всех сил старается пробиться сквозь небольшое окно над кухонной плитой. Чан сидит, развалившись на диване и поставив себе на колени тарелку с сухими хлопьями без молока. По телевизору идут индонезийские новости, потому что пульт он потерял и ему слишком лень его искать, а телефон лежит на диване достаточно далеко, чтобы ему не хотелось за ним тянуться. Через две недели у Чана дедлайны по двум домашним заданиям, и у него нет никаких оправданий тому, сколько времени он провел в постели, так за них и не взявшись. На самом деле, это чудо, что он вообще так долго проспал — подобное в его жизни случается только благодаря огромному количеству алкоголя, и оттого происходит редко. Его телефон, как и всегда, на беззвучном режиме, но вибрация эхом раздается сквозь обивку дивана и доносится до его задницы, и он с огромным трудом отставляет на пол тарелку с наполовину съеденными хлопьями, чтобы поднять его. Номер незнакомый. В любой, совершенно любой другой день Чан не стал бы брать трубку и дождался бы, пока ему не перезвонили бы еще раз. Просто, чтобы убедиться, что это не спам или не рекламный звонок. Но сегодня. Сегодня он наивно и глупо думает о Чевон, которой всегда не хватало терпения, чтобы звонить второй раз, даже если знала, что Чан не успел всего на пару секунд, или что кто-нибудь из ее друзей просто ушел в душ. Она была словно подросток-бунтарь и покупала одноразовые телефоны — хотя скорее из практических соображений, чем ради эстетики, и, насколько хватало не особенно объемных знаний Чана о ней, так и не избавилась от этой привычки. Он думает о Чевон, забывает о рекламщиках и поднимает трубку. Это не Чевон — хотя не то чтобы он думал, что это будет она. Наверное, целый миллион его привычек есть у него из-за нее, но ни одна из них не приносит пользы. Но звонок о Чевон. — Я могу услышать Бан Чана? — На линии шумит, гудит слишком громко. — Это я… — отвечает он с осторожностью, понимая, что рекламщики обзванивают случайные номера, но никак не людей, которым они принадлежат. — Кто это? — Меня зовут Чхве Сунджа, Национальное агентство по защите детей. Национальное агентство по защите детей. Защите детей. У Чана нет детей. Он не знает никого, у кого были бы дети, если не считать менеджера в ресторане, где он подрабатывает, и тетушку из квартиры напротив, которая приносит ему кимчи. Чан выпрямляется на диване — его спина вдруг кажется ему деревянной — и тяжело выдыхает. Ладонь покрывается потом, и он крепче сжимает телефон. Почему они звонят ему? — Несколько часов назад ваш племянник, Джисон, был передан под нашу опеку, — монотонно произносит голос. — Мы пытались связаться с вашими родителями, но, кажется, они сейчас за пределами страны. Вы — следующий ближайший родственник, поэтому мы связались с вами. — Подождите! Стойте, помедленнее, — информации слишком много, все слишком быстро. В голове у Чана каша. — Простите. Вы, наверное, ошиблись. То есть- то есть, вы правы, я Бан Чан, но у меня нет племянника. У меня есть только сестра, и- И Чевон никогда не завела бы ребенка. Она никогда не позволила бы себе забеременеть — она была пугающе осторожна и ответственна в таких вещах (демонстративно носила с собой презервативы, собирала все свои деньги, чтобы купить экстренную контрацепцию), осторожнее, чем во всем остальном в своей жизни, включая свою любовь к контактным видам спорта и легким наркотикам — и говорила, что если бы это когда-нибудь произошло случайно, она сделала бы все, продала бы почку — только чтобы избавиться от ребенка. Она смеряла злым взглядом разноцветные игровые площадки в детском саду, мимо которого они проходили по пути в школу, когда она еще ходила с ним вместе, жаловалась на то, как трудно было убирать за Чаном, несмотря на то, что он был всего на три года младше нее. Чевон ненавидела детей, когда еще сама была ребенком, и ничего не говорило о том, что это когда-нибудь изменится. Наверное, он лишился права предполагать о ней подобное примерно тогда, когда она сбежала из дома и перестала писать Чану, как у нее дела. Но внутри него все сжимается. Чевон ненавидела детей всей своей душой. Одной из ее любимых шуток — никогда не смешной, но ставшей старой и привычной — было то, что она ненавидела детей так же сильно, как их ненавидели ее с Чаном родители. Чевон никогда бы не завела ребенка. — Бан Чевон-щщи? Никогда. Но почему-то это произошло. В горле у Чана встает острый ком, и он произносит сквозь осколки стекла: — Да. — Тогда мне жаль это говорить, Чан-щщи, но я не ошиблась. Мы забрали Джисона из дома Чевон-щщи в центре Тэгу этим утром, потому что получили сообщение о жестоком обращении с ребенком от ее соседей.

***

Несколько минут Сунджа тратит на то, чтобы объяснить, почему они позвонили именно ему (нужно срочно передать ребенка под опеку, и если он не может забрать его, есть специальные учреждения, куда его могут поместить), и несколько часов он ждет, пока она привезет Джисона в Сеул (Чевон жила в полуподвале в Тэгу) — и все, о чем он может думать, дрожа от облегчения, это то, как он рад, что его родители не взяли трубку. Он дышит тяжело и быстро, но, когда он пролистывает список своих контактов в поисках нужного номера, его дыхание успокаивается. Но потом в его дверь звонят, и он боится, что может оказаться хуже них.

***

То, что Джисон не хочет обниматься — это мелочь. Конечно, Чан понимает, что большинство людей верят в то, что объятия — это самый простой способ утешить ребенка, но ни для него, ни для Чевон это никогда не работало, так что у него есть вполне твердые основания полагать, что и Джисону это не поможет. Может, такие вещи передаются генетически. Джисон держится так зажато, напрягая каждый мускул в своем теле, что это наверняка должно причинять ему боль. На внутренней стороне руки у него синяк, и Чан эгоист. Он не хочет знать, откуда он взялся, и перед ним стоит ребенок, за которого он теперь в ответе, а он боится, что ответ на этот вопрос заставит его самого по-детски разрыдаться. Оперевшись спиной на закрытую дверь, Чан, не отрывая глаз, смотрит на Джисона некомфортно долгое время; мысли мечутся за закрытыми дверьми его головы. Джисон смотрит на него в ответ на совсем короткое мгновение, а потом его взгляд наполняется неуверенностью, и он опускает глаза в пол. Ему нужно купить для Джисона одежду — вещи, которые надеты на нем сейчас, совсем изношенные, все в маленьких дырочках, растянутые — и чем-нибудь его накормить, но прежде прочитать все брошюры про рефидинг-синдром, которые ему дали. Эмоциональные потребности Джисона — это настоящее минное поле, через которое ему нужно будет пройти, а в голове у него уже растет список покупок для Джисона, в который когда-нибудь войдут и лекарства — а для этого ему нужно понять, какие травмы и болезни есть у Джисона. Потом еще нужно узнать, что лежит у Джисона в рюкзаке, чтобы купить ему то, чего там нет, но для этого Джисона нужно успокоить, чтобы он смог спокойно с ним расстаться. А это значительно увеличивает объемы предстоящей работы по успокоению. Спасибо, боже, что Джисон остается с ним не навсегда, иначе такое количество мыслей довело бы Чана до нервного срыва. (Он не смеет думать о том, что значит это “навсегда” и “не навсегда”. Не сейчас.) Не удовлетворившись бесконечным прокручиванием мыслей в голове, но ярко осознавая, что внимание лучше обратить на медленно сжимающуюся фигурку у кресла, Чан отключает свои внутренние метания и возвращается в мир живых, медленным и легким шагом проходя вперед и останавливаясь (опускаясь на корточки, садясь на пол — его тело само по себе опускается на уровень ребенка, напротив которого он стоит) в комфортных полутора метрах от него. — Привет, — тихо шепчет он. Медленно, нежно. Сначала разобраться со всем, что легко, а сложное, болезненное оставить на потом. — Меня зовут Чан. — Мягко и легко, просто и осторожно. Все детали — это неважно. Здесь и сейчас он не младший брат Чевон, он не сын своей матери и не потомок своего отца. Он просто Чан, студент магистратуры, который сделает все, что может, чтобы подбодрить Джисона. — А ты Джисон? Джисон переминается с ноги на ногу на ковре (мысли Чана в ужасе от перспективы оттирать с него грязь, но сейчас это кажется каплей в море) и кивает почти незаметно слабо. Скорее, просто опускает голову, еще больше втягивая ее в плечи, и продолжает сжиматься на месте. Он делает это старательно. Волосы уже скрывают его лицо полностью, а пальцы сжимают плечи над лямками рюкзака, словно он старается закрыться. Если он просто присядет на корточки — что он и делает — его станет совсем не видно. Особенно, учитывая то, насколько он- маленький. Слишком маленький. Чан старается держаться, не подходит к Джисону слишком близко. Он улыбается — не слишком широко, не слишком восторженно. Лишь едва изгибая губы. — Красивое имя, — говорит он. — Можно, я буду звать тебя Джисон-и? Пауза; Джисон думает, а потом- кивает. Чан садится на пол, перекрещивая ноги и путая пальцы друг с другом. Хочется взять флешку, которая лежит на кухонной тумбе; чтобы ее закрыть, нужно прокрутить корпус, поэтому она служит одновременно и для хранения информации, и чтобы было чем занять руки. Обычно это его не отвлекает — но обычно ему не нужно сосредотачиваться на чем-то настолько сильно. — Ты можешь звать меня Чан-ни, если хочешь. — Он его дядя, но совсем не чувствует себя им, так что предлагает: — Или хёном. Честно говоря, ты можешь звать меня как угодно, и, скорее всего, я отвечу. Здесь не то чтобы кто-то бывает. — Ответа нет, но он его и не ждал. — Хочешь сесть на диван? Джисон трясет головой, и это самое активное движение, которое он сделал на глазах Чана; его волосы разлетаются в стороны. — Хочешь остаться здесь? Настолько же яростное кивание. — Хорошо… хорошо, — говорит Чан. Он, скорее, рассуждает вслух, но старательно подбирает слова. Большинство людей просто назвали бы это разговором, только вот Чан говорит не совсем намеренно. Слова выходят у него сами по себе. — Может, я дам тебе подушку? Ты можешь на нее сесть. Так будет немного удобнее. А я останусь здесь, почитаю эти бумажки, если ты вдруг захочешь перебраться на диван. Хорошо? Впервые с того момента, как ушла Сунджа, Джисон поднимает голову достаточно высоко, чтобы Чан увидел его глаза. Остальное его лицо все еще скрыто за его острыми коленями — но его глаза, широко распахнутые, напуганные и полные желания доверять, так напоминают Чану о Чевон. Больше сходств особенно нет — честно говоря, увидь Чан его на улице, мысль о сестре даже не промелькнула бы в его голове — но у него ее глаза. Большие и блестящие. Она всегда получала больше всего комплиментов своим глазам. Конечно, все в ней было красиво, и она старательно поддерживала свой внешний вид, но ее глаза. Во всем ее обаянии они были самой яркой чертой. Королева улья. Это всегда было про нее. Принцесса класса, самая популярная девочка. Загадочная красавица. Все знали ее, все знали о ней, одновременно всё и ничего. Когда она осознала, сколько внимания на нее обращают, еще задолго до того, как решила пользоваться этим, Чан видел, как она возвращалась из школы и щипала себя за кожу, желая убедиться, что она настоящая. Ничего из внешнего мира не казалось настоящим, стоило закрыть дверь дома. После первой недели учебы она прокралась в комнату Чана посреди ночи, когда их родители уже глубоко спали, одетая в шорты, которые их отец считал слишком короткими, и футболку, которая ему просто не нравилась, встала над лежавшим в кровати с книгой Чаном и положила руку ему на горло. Ему не было страшно. Ее глаза были такими яркими и такими невинными в свете луны, несмотря на то, как ее ладонь сжимала его гортань. Тогда она такой и была. Чистой, невинной. Потому что дома все, что было во внешнем мире, исчезало, а во внешнем мире дом превращался просто в здание, где он спал, и в дыру во времени. Давление вокруг его горла было коротким, но ощутимым; было даже не больно, все закончилось, не успев начаться, и осталась лишь она, склонившаяся над ним. — Расскажешь кому-то, что происходит дома, и в следующий раз будет дольше, — сказала она, похлопав его по щеке. Чан тогда не понимал, что она имела в виду, говоря “что происходит дома”. Дома происходило много чего. Дома ничего не происходило. Он не мог понять: что было настолько значительным, чтобы это скрывать, почему она вообще этого хотела? На этом все закончилось. Она спрыгнула с его кровати и убежала из комнаты, и Чан продолжил читать книгу, которую взял в школьной библиотеке. Главы в ней были такими длинными, что ему казалось, что их стоит называть романами. Где была эта черта? — Хорошо, — бормочет Джисон, и Чан выныривает из своих мыслей о длинных главах в книгах, блестящих в лунном свете глазах и руках у себя на горле. Руки на его горле никогда не были мыслью, в которую стоило погружаться. У Джисона не ее голос. На короткий миг в голове Чана селится безумная теория о том, что Джисон — это просто какой-то ребенок, которого Чевон утащила с улицы, но это еще маловероятнее, чем то, что она выносила незапланированного ребенка. Он ее сын. Если в службе по защите детей были в этом уверены достаточно, чтобы передать Джисона ему, то это правда. И никаких теорий и предположений. — Хорошо, — соглашается Чан. — Я встану только для того, чтобы принести тебе подушку, а потом сяду обратно. Готов? — Он не отводит от Джисона взгляд, желая поймать любой страх, который может вызвать в нем его движение. — Вот так встану, один шаг, и вот она, подушка. Милый желтый чудик. С зеленым диваном не сочетается, но и так сойдет, м? Я просто положу ее сюда — вот так! Вот мы и вернулись! Они возвращаются в предыдущее положение, только теперь — с одной подушкой и одной папкой. Джисон осторожно протягивает руку вперед, хватается за край подушки и притягивает ее к себе. Чан повторяет за ним и открывает папку, встречаясь с кучей визиток, буклетов о недоедании и рефидинг-синдроме, психологических последствиях жестокого обращения и, под всем этим, небольшим файлом со всей информацией, которая была у службы защиты детей о Джисоне. Чан сдерживает вздох и принимается за чтение. Джисон напротив него устраивает подушку у дивана и продолжает наблюдать за ним, продолжая сжимать в руке лямку рюкзака.

***

Часы проходят один за другим, но Джисон не засыпает. Он сидит, оперевшись спиной на подушку, ярко-желтую, комковатую и едва ли превышающую его самого в размерах, и не делает ничего больше. Сидит так неподвижно, что становится понятно: ему страшно сделать хоть что-либо — но у Чана не хватает духа подтолкнуть его, хотя он и понимает, что так ему наверняка удастся заставить Джисона чем-нибудь заняться. Смысл не в этом. Джисону не обязательно чем-то заниматься. Вот в этом смысл. И, может быть, ему не хочется сидеть на неудобной подушке у неудобного дивана, но он кажется более-менее удовлетворенным, так что Чан не видит нужды в том, чтобы нарушать спокойствие так рано. Когда-нибудь ему придется это сделать, но у Джисона уже выдался долгий день, а еще только два часа дня. Есть еще полно времени для того, чтобы что-нибудь стало хуже, и Чан твердо намерен сделать все, чтобы этого не произошло. В какие-то моменты Джисон становится настолько неподвижен, что Чану кажется, что он поддался дремоте и уснул, но из-под его век виднеются белки его глаз, и Чан понимает, что он просто очень пристально смотрит на свою сумку, только взгляд его скрыт под длинными ресницами. Когда Чан достигает последнего раздела в брошюре о рефидинг-синдроме, он замечает это, вдруг испытывает то осознание присутствия в комнате другого человека, которого нет, когда этот человек — насколько ты знаешь — спит. Он понимает, что неудовлетворен тем богатством — или, скорее, некоторым количеством — информации, что получил из брошюр, так что он лезет в карман, чтобы поискать что-нибудь еще в интернете, и вдруг вздрагивает от этого осознания. Это внимание нервировало. Оно было обращено не на Чана — нет, Джисон смотрел на него лишь тогда, когда это было абсолютно необходимо для их коммуникации — но на рюкзак. Его маленькие пальчики цеплялись за неоновую ткань, не отпуская рюкзак ни на миг, все время держа его рядом с собой. Медленно и постепенно — сначала он держал руку на молнии, а потом прижал сумку к себе, словно… словно плюшевого мишку. В голове у Чана загорается, тут же трескаясь, лампочка. Как он мог быть таким идиотом. Как убедить Джисона, что все в порядке? Должна быть причина тому, почему он все еще не достал свою игрушку из сумки — Чан полагает, что это как-то связано с тем, что Джисон боится, что ее украдут, или что над ним посмеются — из-за нее или из-за чего-то еще. Чан откладывает брошюры на пол рядом с папкой. Джисон не следит за его движениями взглядом, но становится ясно, что он его заметил — он едва вздрагивает всем телом, незаметно для непривыкшего глаза, а его плечи напрягаются. И это — после того, как осторожен был Чан, откладывая бумаги, даже не бросая их на пол. В будущем ему нужно быть еще осторожнее. — Джисон, — пробует Чан. Джисоновы плечи поднимаются выше. — Ты хочешь взять что-то из рюкзака? Джисон крепче сжимает лямку рюкзака, и неоновая ткань сминается под его пальцами. Грязь точно останется у него на ладони. — Я обещаю, я не буду ничего говорить. Я ничего у тебя не заберу. Я буду сидеть здесь, как все это время. Я ведь не двинулся с места, так? Джисон не удостаивает его ответа, но, кажется, принимает его слова как доказательство. Он отпускает сумку, уже слившуюся с его телом, и находит пальцами замочек — крупный, потому что сумка у него детская. Размером он почти с половину его ладони. Чем больше сравнений возникает в голове у Чана, тем более явным для него становится то, в каком печальном положении находится сейчас Джисон. В его карточке написано, что ему пять лет, но, боже, он выглядит так, будто ему едва ли больше трех. Только вот он видел, как росли дети его менеджера (он заботливый отец, а Чан — всего лишь раб капитализма), и трехлетние дети не выглядят так. Их ручки и ножки короче, пухлее, они похожи на имитацию человека со слоем жира на всех возможных местах, а голова у них болтается чаще, чем просто существует, все пропорции их тела неправильные. В пять лет они наконец удостаиваются звания “маленького человечка”, достигают относительно правильного соотношения жира и мышц, нужного размера, хоть еще и не имеют подростковых черт. Первая дочь его менеджера, милая вежливая девочка, которая вела себя хорошо, если подкармливать ее украденными десертами, пока она ждала своего папу, почти не менялась всю младшую школу — только становилась выше и понемногу теряла детскую припухлость. У Джисона же этой детской припухлости будто вовсе не было. Сравнение с трехлеткой сработало бы, только на вид у малышей в теле процентов пятьдесят жира. Это звучит грубо, но лучшее описание состояния Джисона — это его внешний вид. Он нормальный пятилетний ребенок почти во всех смыслах, кроме явного недоедания; его тело просто затормозило в развитии там, где нуждалось в паре приемов пищи, чтобы достичь нужной формы. Его тонкие пальцы сжимают замочек, и Чан со стыдом вспоминает о эльфах из “Гарри Поттера” — таких истощенных, и бледных, с выступающими под кожей венами. Звук открывающегося замка оказывается самым громким в этой комнате за те несколько часов, что прошли после того, как Сунджа ушла вихрем из советов и ответственности, — несмотря на то, как Джисон старается расстегнуть его по одному звену, так медленно, как только может. Он фокусирует на этом все свое внимание, и, когда рюкзак оказывается открыт наполовину, решает, что этого достаточно, чтобы достать из нее то, что он хотел. Как Чан и догадался — это неплотно набитый черный кот, которого Джисон достает головой вперед. Это скорее большой катышек, чем кот: на одной из передних лапок у него разошелся шов, из которого вылез наполнитель. При дальнейшем осмотре оказывается, что в этой лапке вовсе не осталось набивки, хотя не то чтобы остальные конечности выглядят лучше. Весь наполнитель, оставшийся в игрушечном теле, распределен по нему так, что в игрушке едва ли остается что-то мягкое. Но, несмотря на печальное состояние и красное пятно на тканевом животе, Джисон обнимает игрушку так, словно для него она — самая драгоценная вещь в мире. И, думается Чану, для него, может быть, так и есть. Чан позволяет себе улыбнуться. Он пытается вернуться вниманием к своему телефону, где он как раз начал искать, чем лучше всего накормить недокормленного пятилетнего ребенка, но не может перестать бросать взгляды на мальчика, наконец расслабившегося и принявшегося играть со своей игрушкой. Джисон хорошо понимает ценность вещей. Он не слишком крепко сжимает игрушку в руках, как бы, возможно, ему ни хотелось — напротив, он обнимает ее, осторожно и заботливо, с сожалением поглаживая ее болтающуюся заднюю лапку. Он укладывает ее себе на грудь, ее передние лапки — себе на плечи, прижимается щекой к ее голове и гладит, словно настоящую кошку, мягко проводя рукой от самой головы до короткого хвостика. Наблюдая за тем, как он делает это, Чан замечает на лбу игрушки маленький полумесяц, цветом скорее ближе к горчичному, чем к бледно-желтому лунному, который намекает на то, что этот кот — персонаж из “Сейлор Мун”. Луна, да? Это вовсе не качественный мерчендайз, это видно по тому, насколько неаккуратно игрушка сшита, и вполне вероятно, что Чевон купила или украла ее у какого-нибудь уличного торговца, но идея ясна. Джисону может понравиться аниме. Пока что Чан закрывает десяток вкладок, которые открыл сам того не заметив, и несколько мельком просмотренных им научных статей, оставляя две, которые кажутся ему заслуживающими доверия, и решает, что дольки яблока вполне подойдут в качестве перекуса. Большинство сайтов говорят, что кормить нужно понемногу и часто, так что, если он даст Джисону яблоко сейчас (последнее, которое у него осталось) и кусочек сыра еще через пару часов, Джисон продержится до ужина; к тому же, так Чан сможет посмотреть, вызывают ли эти небольшие порции еды какие-нибудь побочные эффекты, о которых ему стоит беспокоиться. Он только хочет хлопнуть руками по коленям и подняться, чтобы направиться на кухню и порезать яблоко, когда вспоминает, что ему, наверное, стоит рассказать, что он собирается сделать. Джисон играет с кошкой, и настроение у него явно лучше, хотя выглядит он куда более уставшим. Его и правда лучше покормить. — Джисон-и, — шепчет Чан. Джисон хлопает ресницами и смотрит на него; в его глазах на несколько мгновений промелькивает недоумение. — Я порежу для тебя яблоко. Хорошо? Джисон рассматривает свою кошку, задумчиво поглаживая ее. — Хорошо. Теперь улыбку сдержать сложнее; внутри него поднимается приятная гордость, и он не успевает ее заглушить. Чан идет за яблоком для него.

***

Десять минут Чан пытается вспомнить, как вырезать маленьких кроликов из яблочных долек, и в конце концов оставляет их целыми, а потом режет пополам, вспоминая, насколько Джисон… маленький. На мгновение он задумывается о том, стоит ли вообще давать ему яблоки, учитывая то, в каком состоянии его десны, и его снова волной накрывает осознание, что Джисону не год, а пять лет, и Чевон не разговаривала с ним уже целых пять лет, и Джисон может быть тому причиной, но одновременно — нет. И у него уже выросли все зубы. Они потеряли связь даже больше пяти лет назад. Тогда, когда… когда Чевон перестала отвечать. Когда она избавилась от одноразового телефона и не сказала Чану свой новый номер, когда она в последний раз вспомнила его. Прошло столько времени, что ему сложно вспомнить, в каком порядке случились эти события, предвещало ли что-нибудь это падение с обрыва, — особенно потому, что он знает лишь половину истории. В один день он просто набрал последний известный ему номер ее телефона, и Чевон, всегда отвечавшая ему в любое время дня, не взяла трубку. Тогда он не стал пытаться еще раз. Ему стоило попытаться. Результатом его стараний становится горка искромсанных яблочных долек, но выглядят они не так плохо, чтобы их нельзя было есть. Нарезаны они неаккуратно, и первые дольки уже начинают темнеть, но он перекладывает их на маленькую тарелочку (ему нужно купить пластиковые) и приносит их Джисону, все еще сидящему у дивана. Джисон кладет кошку себе на колени и, когда Чан устраивается на своем прежнем месте у стены, берет себе один кусочек. Он съедает четыре, прежде чем остановиться, и берет еще одну дольку, но кладет ее обратно. Должно быть, думая, что Чан не заметит, он прячет ее в рукав, а потом скользит рукой в карман и оставляет ее там. Чан позволяет ему. Он делает это еще три раза, и оставляет на тарелке последние два кусочка. — Больше не хочешь? — спрашивает Чан. Джисон качает головой и кладет руку себе на живот, случайно приминая ткань джемпера и делая украденные яблочные дольки в его кармане еще заметнее. — Наелся. Незаметно проходит несколько часов, и солнечный свет покидает узкие окна квартиры, лишая их приглушенного тепла и оставляя за собой бледный синий. Чан поднимается на ноги и включает свет только когда Джисон резко просыпается от короткой и беспокойной дремоты, удивленный и немного напуганный тем, как неожиданно стемнело вокруг. Светильник возвращает комнате тепло, хоть и искусственное, и Чан пользуется этой возможностью, чтобы принести Джисону кусочек сыра. Это оказывается даже хуже яблок. Джисон делает всего пару маленьких кусочков от квадрата сыра и кладет оставшееся на тарелку, даже не пытаясь украсть. Чан отворачивается и на секунду задерживается в кухне, раздумывая поможет ли это хоть чем-то — но Джисон больше ничего не съедает и не прячет. Не нравится ли ему сыр или ему не по себе от количества еды — непонятно; Чану нужно попробовать еще несколько раз, чтобы понять это. Но он отказывается от идеи купить еще закусок. Остаток вечера проходит за составлением плана на следующий день, день после и, может быть, даже дольше. Джисон останется с ним как минимум на следующую неделю, а возможно и дольше, и Чан сомневается, что у него в сумке достаточно одежды, так что завтра им придется выйти из дома, как бы им обоим ни хотелось это избежать. Еще он хочет сходить к врачу и убедиться, что он придерживается верного плана питания, прежде чем Джисон пострадает от любых ужасных последствий. И вот черт. На этой неделе ему нужно сдать два домашних задания. К одному из них он едва ли приступил. На этой неделе у него занятия. Но он не может туда пойти, у него есть Джисон. Он и представить себе не может, что оставит его в детском саду, с незнакомцами, в его уязвимом состоянии. Это было бы слишком жестоко. Взять неделю выходных? Тогда в среду он пропустит два семинара, примерные ответы с которых, скорее всего, возможно будет получить только прося и умоляя куратора в письме. Не говоря уже о лекциях. Конечно, если он расскажет профессорам о своей ситуации, они поделятся с ним материалами, которые обычно отправляют иностранных студентам. Конечно же. Это беспрецедентные обстоятельства. И ему, конечно, продлят срок сдачи домашней работы только потому, насколько они беспрецедентны. Письма можно отправить сегодня. Заняться домашним заданием — завтра. Точно. Планы и мысли, мысли и планы. В жизни в маленькой квартире плюсов очень мало. В ней легче убираться, и ограниченное пространство помогает Чану чувствовать себя чуть менее одиноко в жизни: ему не приходится волноваться о пустых коридорах и слишком больших комнатах, — но в доме быстро образуется беспорядок, который неизбежно виден, где бы ты ни был. Его “кухня” — это тумба длиной в метр, половину которой занимают плита и раковина, и это только останавливает его от того, чтобы готовить еду самому; его спальня едва ли больше полки в кухонном шкафу, и места для хранения вещей в ней просто нет — вся квартира такая крошечная, а через ее узкие окна проникает так мало света, что Чан тратит больше времени на то, чтобы убедить себя, что стены не сжимаются вокруг него, чем на чувство благодарности за отсутствие широких и пустых (пустых пустых пустых) коридоров. В общем: минусов больше, чем плюсов. Сегодня к минусам добавился еще один: такая квартира — не лучшее место, чтобы в ней жил кто-то второй, не говоря уже о том, чтобы этот второй был ребенком. Появился и плюс: из кухни он может видеть Джисона. На самом деле, между ними едва ли три метра, и это большее, что он может предположить. Так что ему нет нужды волноваться о том, чтобы Джисон был в безопасности, пока он готовит пасту, добавляя к своей обычной порции меньше половины горсти. Все-таки, Джисон ребенок — и даже не такой, который мог бы съесть свою порцию целиком. Судя по почти целому кусочку сыра на тарелке, будет удачей, если он вообще хоть что-нибудь съест. По правде говоря, пасту он не готовит, а скорее просто “делает”. Разница, если вы хотите знать, заключается в том, что для того, чтобы готовить, нужны навыки и искусство, а чтобы ее “сделать” не нужно ничего. Только вода. Кипящая вода, щепотка соли — кто же знал, что это что-то изменит, первокурсник-Чанни точно не знал — и разогретый на сковородке соус из бутылки, стоящей где-то у самой дальней стенки его жалкого шкафчика с запасами. Он выливает в сковороду чуть больше половины, меняет крышку и надеется, что, если он уберет его в холодильник, соус простоит еще пару дней или хотя бы до завтра. Когда он накладывает еду в тарелки, разница между их порциями становится ярко очевидной — целая гора до самых краев тарелки, и небольшой комочек, едва закрывающий дно. Он мог бы быть оптимистом и положить побольше — вдруг ситуация с сыром была просто неудачей, а не признаком отношения Джисона к еде — но если Джисон съест все, что лежит у него в тарелке, он всегда может просто положить ему еще из своей. Если перед ним уже в третий раз за день окажется больше еды, чем он может съесть, это может оказаться для него слишком трудно. Морально. Чан подходит к Джисону, чтобы позвать его на ужин, с облегчением обнаруживая, что он не уснул. Он удивительно упорно борется со сном. В каждой черте его лица читается изнеможение, но Чан слишком хорошо понимает, что ему некомфортно засыпать рядом с ним. На часах всего семь вечера, так что нельзя сказать, что это нездорово, но всего пара часов, и усталость сделает свое дело, как бы сильно Джисону ни хотелось не поддаваться сну. Утром будет еще сложнее — но лучше они разберутся с этим, когда оно настанет. — Приходи за стол ужинать? Я все для тебя приготовил. — Он не говорит, что волнуется о том, чтобы Джисон не испачкал ковер: это будет звучать слишком предупреждающе, слишком обвинительно. Джисон сжимает лапку своей игрушки и поднимается на ноги. Рюкзак сползает с его коленей и с глухим стуком падает на пол, напоминая Джисону о своем существовании; Джисон с тоской смотрит на него. — Можешь взять рюкзак с собой, — разрешает Чан. Он предположил, что Джисон так держался за свою сумку из-за того, что в ней была игрушка, но, возможно, дело было не в этом. В любом случае, не будет ничего страшного, если он возьмет ее с собой. Джисон проходит несколько метров до обеденного стола мягко и почти неслышно. Стул для него неудобно высокий — ему приходится всем телом взбираться на него, схватившись рукой за спинку, поставив на сиденье колено и подтягивая себя наверх. Чан борется с инстинктивным желанием помочь, и в голове у него громко звучит нельзя, ты его напугаешь. Когда он все же пытается ему помочь, Джисон вздрагивает и чуть не падает со стула, и этого оказывается достаточно, чтобы больше Чан его не трогал. Когда Джисон устраивается на стуле — напоминание номер 58762: купить для него сиденье или специальный стул — Чан кладет самую простую и безобидную вилку, какую только смог найти в ящике, рядом с тарелкой Джисона, а для себя берет более длинную и острую и садится за стол напротив него. Он пытается есть с Джисоном в одном ритме, и подбадривающе кладет себе в рот еще несколько порций спагетти, когда тот начинает витать в облаках, потеряв мотивацию Джисон съедает четверть обычной детской порции, когда силы начинают его покидать. Он выглядит смертельно уставшим; он откладывает вилку на стол и прижимает свою игрушку к животу, и Чан не может понять, в чем дело: больно ли ему, плохо ли, или он просто слишком много съел. Еды не может быть слишком много. Он съел едва ли достаточно. — У тебя болит живот? Тебя тошнит? — Нет, — выдавливает Джисон. Получается слабо и еле слышно; слова растворяются в воздухе, едва Чан успевает их поймать. — Наелся? Джисон крепче прижимает к себе кота. — Я наелся. Но я хочу есть. — В уголках его глаз собираются слезы. — Прости. Я постараюсь все съесть. На мгновение Чан оказывается настолько шокирован, что не произносит ни слова. Это большее, что Джисон сказал ему за весь вечер, и он просит прощения за то, что все это время был настолько обделен, что теперь не может съесть целую порцию еды несмотря на то, что голоден. Он просит прощения за то, в чем даже близко нет его вины. Чевон. Это сделала Чевон. Ее блестящие глаза и невинные улыбки. Идеальные волосы и руки на его шее. Слишком тихие ночи и звон разбившейся бутылки. Джисон снова берет вилку. — Хэй, хэй, нет, все хорошо, — спешно говорит Чан. Джисон вжимается в спинку стула и быстро-быстро моргает, и рука Чана, потянувшаяся вперед, чтобы заставить его положить вилку обратно, замирает в воздухе. Но он хочет, чтобы Джисон попробовал съесть еще хоть немного. Врачи рекомендуют половину обычной порции. Но если от этого ему больно… — Как ты думаешь, ты сможешь съесть еще немножко или тебе слишком больно? Ты можешь сказать хёну, если тебе больно. Хён не будет злиться. — Честное слово? — спрашивает Джисон. — Честное слово. В доказательство он протягивает мизинчик, но Джисон только недоуменно хмурится. — Это чтобы скрепить обещание, — говорит Чан, чуть шевеля мизинцем. — Ты обхватываешь мой палец своим, — он ждет, пока Джисон не склоняется над столом, чтобы сделать это, оперевшись другой рукой о край, — и касаешься своим большим пальцем моего, и обещание скреплено. Джисон потирается своим крошечным большим пальцем о его с глубоким благоговением, не скрываясь глядя сначала на Чана, потом на их переплетенные пальцы и на недоеденную порцию. — Честное слово, — тихо бормочет он себе под нос. Чан возит оставшиеся несколько кусочков по дну своей тарелки, наблюдая за тем, как Джисон кладет в рот еще три вилки, а потом прижимает руку к животу. — Больно, — покорно говорит он. — Спасибо, что рассказал мне. Я уберу еду в холодильник, и если ты проголодаешься и тебе больше не будет так больно, ты можешь меня попросить, и я разогрею ее для тебя. Хорошо? — М-м-м. Чан уже не впервые замечает, что у Джисона желтые зубы, и причина тому не соус для пасты. Он спешно ведет его в ванную, чтобы почистить зубы: Джисон послушно идет за ним и следует его указания; спустя несколько часов без угроз его беспокойства и тревоги растворяются. Он, кажется, с недоумением пытается понять, в каком направлении чистить зубы, но все-таки достает из сумки свою зубную щетку, слишком большую и растрепанную, и Чан выдавливает на нее горошину зубной пасты. Напоминание 58763: купить детскую зубную пасту. Со вкусом жвачки, такую, какую он всегда хотел, но так и не купил. Такую, какая ярко выделяется в его воспоминании после той ночевки у Ким Санука во втором классе. Джисон не показывал никакой неприязни к чему-либо весь вечер — кроме мятного вкуса зубной пасты. Пока он чистит зубы, он выглядит так, будто его предали, но продолжает делать это две минуты и ждет, пока Чан прополощет рот, чтобы сделать то же самое. Раковина слишком высокая для него. Очевидно. Он говорит Джисону, чтобы он не забыл почистить моляры, и в ответ на пустой джисонов взгляд отвлекается и объясняет, что это такое, пока приносит к раковине стул. Джисон, глядя на него, хмурится на него так, словно это для него вызов, словно скалолаз, стоящий перед горой, которую собирается покорить, и будто бы в мольбе молча протягивает Чану свою зубную щетку. Чан берет ее и, пока Джисон борется со стулом, промывает ее под проточной водой. Набрать воды, прополоскать рот, выплюнуть. Набрать воды, прополоскать рот, выплюнуть. Джисон не полощет горло, но в этом нет ничего страшного. В такое время дня, как сейчас, Чан не в настроении спасать ребенка, давящегося водой — хотя не то чтобы он отказался делать это, если бы это произошло.

***

В спальне Чана есть только один матрас, и он называет его матрасом, потому что каркас, на котором он лежит, едва ли позволяет назвать все это кроватью. Напоминание 58764: когда появятся деньги, купить хороший каркас для кровати. Напоминание 58765: купить детское постельное белье? Напоминание 58766: попросить у кого-нибудь надувной матрас? У него достаточно одеял, чтобы он мог провести сегодняшнюю ночь на диване, но диван жесткий, и он не хотел бы проводить на нем слишком много времени, если это возможно, но у него нет и свободных денег, чтобы купить еще один матрас. Надувной стал бы подходящим компромиссом, и ему повезет, если он сможет найти в интернете кого-нибудь, кто продает свой. Напоминание 58767: ночник. Чан не любит спать со включенным светом. “Не любит” — это щедро. Скорее, не может спать. Иногда он выбирается на вечеринки у кого-нибудь дома, напивается, не успевает ночь даже начаться, и почти вырубается — только вот он не может. Только не тогда, когда по комнате мерцают огни, танцуя по стенам разноцветными пятнами. Когда свет, включенный в кухне для того, чтобы выбирать для себя яд было удобнее, разливается по длинным коридорам. Когда, даже если ему удается добраться до пустой комнаты, тонкая полоска света из-под двери не дает ему забыть, что снаружи есть кто-то еще. Он не спит на вечеринках. Просто не может. Но убеждает себя в обратном, и, когда все падают с ног, когда тело, лежащее на нем, по-настоящему засыпает, когда все ниточки, держащие его, обрываются, он смотрит в потолок, теряется в грезах и пытается убедить себя. Он просыпается с красными глазами и ноющей болью в костях, и никто не задает ему вопросов, потому что он столько выпил прошлой ночью — чего он ожидал? Он еле добирается до дома, задергивает шторы и несколько раз проверяет, что весь свет в доме выключен, и чувствует, как рвутся его собственные ниточки — по одной, словно волосы в смычке от скрипки, каждый — или медленно, постепенно, или резко. И когда смычок оказывается бесполезен, он падает, и не остается никакой музыки, пока он не натянет на смычок новые волосы, один за одним. Чевон завела ночник за месяц до того, как ушла. Чан никому об этом не говорил. Потому что некому было рассказывать, и потому что это было еще одной из тех вещей. Вещей, которые происходили дома. У Чана никогда не было ночника. До шести лет у него была Чевон, и ему не нужно было бояться всего, что могло прийти за ним в темноте, а когда Чевон стала жить в собственной комнате, в его жизни появились вещи куда более страшные, чем приходившее только в темноте чудовище, которого он никогда не видел. Чану никогда не нужен был ночник. Ему нужна была только непроглядная темнота. Чтобы чудовище было рядом с ним в тишине, и чтобы между дверью и полом не было ни капли света. Джисон ненавидит темноту. Больше, чем чанову мятную зубную пасту. Джисон забирается на кровать без споров, обнимает свою кошку — Чан слышит, как он зовет ее Луной, и это значит, что она точно из “Сейлор Мун” — и сворачивается комочком, когда Чан накрывает его одеялом, стараясь не касаться его. Он шепотом желает ему спокойной ночи и уверяет, что будет на диване, и Джисон может прийти к нему, когда захочет, разбудить его для чего угодно — да, что бы тебе ни понадобилось. Он останавливается, когда Джисон тянет его за руку. Джисоновы слабые пальцы, в которых сил едва ли больше, чем у котенка, обхватывают его мизинец. Чана останавливает не его рука — но ощущение ее на своей. То, как влажно блестят его глаза. Луна, которую он прижимает к груди, и его фигура, сжавшаяся под одеялом. — Мне страшно, — плачет Джисон. По-настоящему плачет. По его щекам бегут слезы, а его голос дрожит, заставляя слова ломаться. — Я хочу домой. Мне страшно. Тонкая полоска света под дверью все не покидает кошмаров Чана. Какие кошмары снятся Джисону? Какие ему еще только приснятся? Чан садится рядом с кроватью и протягивает руку Джисону, чтобы он прижался к ней, чтобы они обнимали Луну в три руки. — Прости меня. Ты не можешь пока вернуться домой, мне жаль. Чан лишь сейчас осознает, что Джисон просится домой, не к маме. Чан тоже никогда не просился к Чевон. Если она была рядом, все было по-другому. Не хуже, но и не лучше. Но она была рядом. Было что-то такое в том, чтобы быть рядом с ней. Так ему было не одиноко. Чан привык к одиночеству. — Прости меня. Джисон всхлипывает, тихо, робко, и его плач затихает, не проходит и минуты. Он не отпускает руки Чана, и Чан не пытается ее отнять. Джисоновы пальцы сжимаются вокруг Луны. Вокруг Чана. — Мне страшно, — говорит он. Он делает глубокий вдох. И не выдыхает. — Ты можешь остаться, хён? Все ниточки внутри Чана обрываются, и смычок ломается, и лунный свет проникает сквозь щель между шторами, и он остается. Чевон никогда не оставалась. Бабушка умерла, когда оставалось три недели до шестого дня рождения Чана, и его небольшую радость затмила напряженная вежливость, подготовка к похоронам и холодная война между его родителями, которой Чевон воспользовалась, чтобы забрать себе гостевую спальню. Без бабушки она осталась пустой. В их доме не было недостатка в свободном месте, но никто не снисходил до того, чтобы приглашать гостей. Чан был охвачен ужасом от осознания реальности и возможности смерти и тихого траура по единственному человеку, который улыбался ему, не желая от него ничего взамен. Он потерялся в омуте замешательства, чувствуя, как иногда жизнь вокруг него ускользала из-под его контроля, просачиваясь сквозь его пальцы, словно жидкий свинец — а Чевон не было рядом. В тот день, когда он вынырнул из этого омута, осознавая настолько, насколько только мог в том возрасте, что каждый день проходит точно так же, как и предыдущий, мучительно томительно и полностью реально, в его комнате осталась только одна кровать, а Чевон не было рядом. Он знал, что она была в гостевой — теперь уже ее собственной — спальне за дверью напротив по коридору. Он безмолвно, роняя слезы, которые, он надеялся, скрыла бы гравитация, чтобы она осталась с ним. Его пугала не темнота. Она никогда его не пугала. У него просто не было причины. Чевон ушла. Свет луны — это не настоящий свет, а Чан — не то, что течет у него по венам. Джисон не хочет объятий — он вздрагивает, когда Чан придвигается чуть ближе — но хочет держать Чана за руку. Так что Чан протягивает руку Джисону, чтобы он держался за нее, напрягает спину, чтобы спать сидя, и остается.

***

Синее свечение от экрана телефона Чана с легкостью затмевает бледный свет луны. Ему хочется опустить яркость до самого минимума, но он и так держит ее на минимуме, если не выходит из дома — так что, если он не может открыть отрицательные значения, больше сделать тут нечего. Контактов у него в телефоне втрое меньше, чем у большинства людей в его возрасте. Все они связаны с его последними короткими взаимодействиями с людьми. Номер Сунджи он сохранил в тот же миг, как закончился его первый разговор с ней. Номеров родителей у него нет. Но последний номер Чевон — есть. Последний номер, по которому она взяла трубку. Точно не последний, который у нее был. В этом он уверен. Он не ищет номер Чевон. Если в последние пять лет она не отвечала ему, то уж точно не собиралась начать. Он ищет номер над тем, что принадлежал ей. В последний раз Чанбин писал ему вчера, в три часа дня; спрашивал, хочет ли Чан пойти в клуб. Чан ответил коротким и четким “нет, спасибо”. В последний раз Чанбин звонил ему два часа спустя — в пять. Чан не ответил ему. Он был слишком занят горячем душем, от которого стеклянные стены душевой кабины запотели, его кожа покраснела, а в голове стало прекрасно пусто. Он не стал перезванивать. Он не может перезвонить ему и сейчас. Он опоздал на целый день и несколько часов, и Джисон спит, и это будет несправедливо. Просить у него о том, чего он не может дать. Просить, просить, просить и никогда не давать ничего взамен. Иногда Чан сомневается в том, что вообще может что-то дать. Спрашивает себя: может быть, в нем что-то сломалось, какой-нибудь рычаг, который должен закрыть в нем этот колодец желания, и жадности, и этого еще, еще, еще, прошу, и открыть бескорыстие. Он всегда о чем-то просит, всегда чего-то хочет, в чем-то нуждается. Бутылка разбилась, и этот рычаг в нем сломался — и он остался навсегда открытым, навсегда пустым. Он попросил у Чевон и сломал и ее тоже. Чан не хочет ни о чем больше просить. Он не хочет больше хотеть. И он открывает контакт, запоминает номер наизусть, прокручивая его в голове вместо молитвы, и позволяет себе довольствоваться этим.

***

Чан просыпается с зажимом в шее, грубой дешевой тканью под ладонью и крепкой хваткой, сжимающей его предплечье. Все три эти вещи становятся для него неожиданностью в придачу к тому факту, что он спит рядом со своей кроватью, а не на ней — и только тогда воспоминания о вчерашнем дне возвращаются к нему. Старая мягкая игрушка-кошка. Яблоко, и сыр, и паста. Джисон. Его грудь поднимается и опускается в медленном ритме, в глубоком ровном дыхании. За всю ночь он не двинулся с места, так и лежал, обнимая руку Чана и Луну, не пошевелив ни единой конечностью. Попытки Чана не задумываться об этом полностью проваливаются. Второй день, который Джисон проводит у него, оказывается более насыщенным, чем первый. Чан достает с воображаемой полки в своей голове первую часть отложенных напоминаний, и каждый час оказывается расписан. Нужно купить одежду и еще кое-какие необходимые для ребенка вещи, сходить к врачу, написать домашнюю работу, которую нужно сдавать уже завтра, а готово в ней всего три сотни слов. Джисон просыпается без особенных проблем. Высвободить руку оказывается нелегко: Джисон крепко держится за нее, так что Чану приходится будить его, тихо зовя его по имени. Джисон пугает их обоих, просыпаясь в дикой панике и отлетая на другой конец кровати, чуть не падая с нее. Когда он вспоминает о Луне, его истерика приглушается, и долгие несколько мгновений он гладит ее мех, пытаясь найти в себе смелость сказать “доброе утро”. Но ему это удается. Больше всего Чана пугает то, что Джисон не спорит. Он чистит зубы щеткой с изношенной щетиной и истертой резиновой ручкой. Он съедает половину тоста, который Чан делает ему на завтрак, снова бормочет, что у него болит живот, но старательно пьет сок из стакана. Он переодевается в чистую одежду — настолько, насколько ее можно назвать чистой, — покорно надевает кроссовки, крепко застегивая липучки, и следует за Чаном на автобусную остановку без единой жалобы, но с одной только просьбой. Он спрашивает, можно ли ему взять Луну с собой. Конечно, Чан не может ему отказать. В автобусе Чан проводит своей транспортной картой по терминалу, и почти платит за билет Джисона наличными. Но Джисон — ребенок. Ему не нужно платить за проезд еще два года. Почему-то именно это заставляет Чана по-настоящему осознать, сколько Джисону лет. Сейчас, здесь, эта цифра кажется более реальной, чем в четырех стенах его квартиры, где нет папки с его делом и Сунджи. Джисон — настоящий человек, а вокруг такой огромный мир. Большой и опасный, и он — прямо рядом с Джисоном, который болтает ногами, не доставая ими до пола, играет с Луной и что-то тихо рассказывает ей о том, что проносится мимо них за окном, Чан видит его под совершенно другим углом. Частью причины, по которой Чевон начала заниматься сексом и вслух ненавидеть детей, был подкаст. Чан не спрашивал ее, где она нашла его и почему слушала (чтобы убедить его в том, что она осторожна в своем нежелании забеременеть и что ему не о чем беспокоиться), но в нем несколько матерей тихо и мягко рассказывали в микрофоны о том, как изменился их мир, когда они впервые взяли на руки своего ребенка. Словно в их голове нажали на кнопку, и все, что когда-то казалось веселым, смелым и захватывающим, вдруг стало угрозой, способной разорвать связь между ними и тем, кто рос внутри них девять месяцев, и в них теперь появилось абсурдное, но непреодолимое желание вернуть их в свой живот — единственное место, где они точно будут в безопасности. Чевон заставила его послушать целый эпизод, все десять минут, и все это время морщилась так, будто съела целый лимон, и это выражение становилось все ярче с каждым словом об опасности и безопасности — двух сторонах монеты, танцевавшей на одном месте. Чевон не хотела, чтобы это новое и захватывающее у нее забирали. Она не представляла себе, как можно было считать мир опасным, искать опасности за каждым углом — так она говорила. На сиденье автобуса могут поместиться целых два Джисона рядом; он смотрит в окно, пока автобус катится от остановки к остановке, но продолжает прижиматься бедром к Чану. Это ощущение едва заметно, но Чан держится за него, пока все его мировоззрение испаряется. Представлять, как Чевон пытается вернуть Джисона в себя, оказывается по-мрачному смешно — не говоря уже о том, что он не может представить себе, чтобы Джисон вообще появился у нее. Он вырос внутри нее — из едва различимого комочка клеток в настоящего человека с бьющимся сердцем, кровью, бегущей по венам, и легкими, а потом в нечто большее. В новорожденного, который видел мир в черно-белом и красном, который, наверное, заплакал, впервые увидев свет. В младенца, который узнал, что такое лицо, что такое человек, которому пришлось узнавать все это с нуля, кропотливо вычерчивая всеобъемлющую паутину человеческого существования веточкой на земле, пальцем на песке, когда накатывал прилив. В малыша, переворачивающегося на спину, встающего на колени, делающего первые шаги и пытающегося втиснуть свой рот в звуки, которые станут словами. В говорящего, двигающегося и живого Джисона, который существует благодаря своему упорству, несмотря на свои страдания. Все, чем он был, когда-то было в Чевон. Все, чем был Чан, когда-то было в Квон Дальми. (В тот день Чевон сказала о их матери что-то, но Чан никак не может вспомнить, что именно.) Девять месяцев в утробе — и это самое близкое, что ты когда-либо в своей жизни будешь к другому человеку. Можешь пытаться, как угодно — секс может быть близок к этому; все эти поэты и романтики бесконечно пишут о том, насколько это интимно — отдать себя другому человеку, соединиться, стать одним целым — но ни одна связь не может быть столь же реальной, как связь с матерью через пуповину. И когда ее перерезают — эта связь разрывается и все меняется навсегда. Невозможно вернуть младенца в утробу, чтобы защитить его. Невозможно снова превратить его в комочек клеток. Остается лишь смотреть, как он растет, и любить его таким, какой он есть. Чевон это не понравилось бы, но она любила так же, как любила Квон Дальми. С железным кулаком и улыбкой, в которой читалось что угодно, кроме нежности. Чан встретил Джисона всего вчера, но чувствует себя так, будто прошло девять месяцев, будто на его плечах — вселенская обязанность защитить. Он чувствует ее настолько сильно, что это приближается к тому, что могла бы чувствовать, как ему кажется, мать. Автобус с шипением останавливается у торгового центра. Сегодня понедельник, так что людей там не так много, как могло бы быть в выходной день: группа подростков, родители с колясками и кричащими детьми, пожилые люди, везущие за собой тележки в цветочек. Когда Чан приходит сюда, у него случается перегрузка — и поэтому он предпочитает небольшой продуктовый магазинчик у дома, если что-то нужно ему срочно, и маленький рынок в паре кварталов для еженедельной закупки продуктов. Но в этом и лежит проблема: они приехали сюда не за простыми ежедневными покупками. Такие вещи, как зубная щетка и паста и, наверное, даже пластиковые приборы для еды, можно купить в Ministop, но им едва ли удастся найти там хороший выбор футболок и джинсов. К счастью, толпа, которую обычно привлекает в себя торговый центр, в рабочий день растворяется до кучки неработающих людей, тетушек средних лет в леггинсах для йоги и кепках-козырьках, редких прогуливающих уроки школьников, пытающихся скрыть форму под серыми толстовками и спортивными штанами, и множества стариков с морщинистыми лицами — что означает всплеск жалоб на работающие кондиционеры. Что означает больше шума. Что означает: перегрузка все еще случается, но с ней Чану справиться легче. Джисон замечает, как Чан поднимается со своего сиденья, и спешит за ним, свешивая ноги в проход и рваным движением тянется вперед, чтобы хоть как-нибудь схватиться за Чана. Чан протягивает ему руку и испытывает жгучее облегчение от того, что Джисон берется за нее, позволяя вывести себя из автобуса и помочь спрыгнуть на землю, потому что подножка оказывается не выдвинута. Чан входит в автоматические двери торгового центра морщась и желая достать где-нибудь беруши — но Джисон следует за ним с открытым ртом и блестящими глазами, с ярко читаемым на лице восхищением. Он выделяется здесь, словно белая ворона: его дырявая футболка и старые шорты контрастируют с сияюще-белым полом и идеально чистыми стенами, но это нисколько не приглушает восторга, с которым он разглядывает яркие витрины магазинов и огромные отвлекающие его внимание вывески. Даже искусственные растения и стилизованные под постмодерн мусорные баки оказываются для него интересны — он останавливается и разглядывает каждый новый для него предмет, и чихает, словно простудившись, когда они проходят мимо фудкорта и он ловит множество смешивающихся ароматов. Хоть это и не очень красиво, Чан невольно думает, что будто бы выгуливает собаку, для которой каждый выход на улицу — это новый взгляд на мир. Каждая травинка — целое приключение. Каждый незнакомый столб — повод для интереса. Каждый цветок — загадка. Чан не смеется. Нет. Джисон завороженно рассматривает огни на витрине магазина с электроникой, и в нем рвется еще одна струна. Помня о времени, полнясь паранойей после двух приемов пищи и не желая рисковать третьим без совета профессионала, Чан решает сначала посетить врача. Клиника находится в самом дальнем конце торгового центра, и не то чтобы он бывал там раньше. Его максимум — это заглянуть в игровой магазин рядом с ней, чтобы посмотреть на игровую приставку, которую он никогда не купит, и в аптеку, чтобы купить пластырей и обезболивающих, когда его и без того вечно скудные запасы заканчиваются. Джисон не спрашивает, что он делает и куда они идут. Он воспринимает прогулку как благословение и держит рот на замке, не желая сказать ничего, из-за чего его могли бы заставить вернуться домой. В клинике дежурят только два врача, но, к счастью, посетителей в ленивое утро понедельника не так уж и много. Без записи их оказываются готовы принять через десять минут. Кабинет врача оказывается для Джисона значительно менее захватывающим, чем остальной торговый центр. Его неприязнь не такая же яркая, как та, что он испытывает к темноте или мятной зубной пасте, но он смотрит на анатомические постеры с легким недоверием и отвращением и намеренно не обращает внимания на то, как Чан и доктор Хон обсуждают его здоровье. Если он и осознает, что говорят они о нем, то не показывает этого, вместо этого прожигая взглядом изображение лишенного кожи мужчины на стене, с его розовыми жилистыми мышцами и анатомически точным, но крошечным членом. Конечно, маловероятно, что Джисон смотрит именно на член, но ради комедийного эффекта можно и преувеличить. Чего Чан не может преувеличить — так это подробности питания Джисона — потому что понятия о них не имеет. Он как только может подробно рассказывает о тех четырех вещах, которыми накормил Джисона с его появления в его квартире, и о том, как он отреагировал на каждую из них — но кроме этого он знает ровно столько же, сколько и доктор Хон; его седая бровь сморщивается на переносице, а взгляд пронизывает Чана насквозь. Кто угодно может посмотреть на Джисона и сказать, что он недоедает, но без настоящего осмотра сложно понять, насколько глубок нанесенный ему ущерб — по крайней мере, так говорит доктор Хон. Он нехотя отрывает Джисона от его безмолвной неприязни к человеку на постере, в которую тот втянул и Луну, и просит его встать на весы рядом с его столом. Вывод — у Джисона значительный недовес. Доктор Хон прописывает примерный план приемов пищи, дает Чану несколько флаеров о недоедании и подробно объясняет ему, какие продукты стоит давать Джисону, а от каких держаться подальше. Свои советы он печатает на листке бумаги на случай, если Чан забудет что-нибудь или если ему понадобится удостовериться в том, что он делает все правильно — наверняка он увидел капельки пота, собравшиеся на его лбу. Они выходят из клиники с целой кучей материалов для чтения, недовольным Джисоном и нововстревоженным Чаном. Как хорошо, что недовольному Джисону помочь легче, чем недокормленному Джисону. Он расцветает, когда они принимаются ходить по магазинам с одеждой, ни в одном из которых не оказывается детского отдела, но в каждом находится вещь, в которую Джисон влюбляется. Ему нравятся толстовки. Большие и мягкие черные толстовки. И если есть что-то, чего у Чана в достатке — так это большие черные толстовки. Он более чем готов поделиться ими, но Джисону нужно найти что-нибудь ему по размеру. Это не значит, что он собирается увести Джисона от толстовок. Чан не торопит его, позволяет ему потереться щекой об их изнанку, показать их Луне, повертеть шнурки между пальцев, пока он не оказывается готов с ними расстаться. Джисон смотрит на каждую из толстовок с тоской, пока Чан с тяжелым сердцем уводит его прочь, но с легкостью подчиняется, принимая, что Чан хочет отправиться в другое место, и его отчаянное желание держаться рядом с ним побеждает очарование мягкими тканями. Когда они наконец оказываются в магазине, где есть детский отдел, Чан отпускает руку Джисона — это заставляет Джисона паниковать настолько, что Чан тут же хватается за него обратно, но говорит ему выбрать то, что ему нравится. Чан не жалеет денег. Когда они едут обратно домой, в ногах у них стоит три пакета с футболками, шортами, штанами, бельем, зубной щеткой, ярко-розовой зубной пастой со вкусом жвачки и, среди других вещей, показавшихся Чану нужными — черная толстовка в размере Джисона.

***

Чан включает для Джисона “Сейлор Мун” по телевизору и случайно смотрит с ним весь первый эпизод, с нетерпением ожидая того, как Джисон резко повернется к нему с распахнутыми глазами, как только на экране появится нарисованная Луна во всей своей анимированной красе. Челюсть Джисона ударяется о диван, и он прижимает к себе Плюшевую Луну с новой страстью, пристально глядя на нее, пока идет серия, словно ожидая, что она призовет свою собственную лунную силу. Она, конечно, этого не сделает, но ожидание того, что он может увидеть волшебную говорящую кошку захлестнет его на следующие несколько часов — и будет утешать его еще целую неделю. Чан не успевает понять, как первый эпизод заканчивается, начинается финальная песня, по экрану бегут титры, а следующий включается автоматически — и, черт, он хотел написать преподавателям о пропущенных занятиях (одно из которых уже прошло), закончить домашнее задание и приготовить что-нибудь на обед. Чанбин звонит ему ровно в тот момент, когда Чан принимается заботиться о своих учебных обязанностях, а Джисон, сидя на диване, болтает ногами, завороженный радужной трансформацией Усаги, ее милым жезлом с сердечком и говорящей кошкой. Экран его телефона загорается, и вибрация пугает и его, и Джисона, который тут же отвлекается на Усаги и Мамору, и Чан даже не видя имени знает, кто это. Занятие, которое он пропустил сегодня утром — единственное, на которое он ходит с Чанбином, электив по социологии, попадающий ровно между их специальностями: юриспруденцией Чанбина и психологией Чана. Чанбин должен был рано или поздно ему позвонить. В горле у Чана хрипит, но, подняв трубку, он не успевает сказать ни слова. — Где ты сегодня был? Ты живой? Ты не пошел вчера в клуб, и не брал трубку, когда я звонил, и я подумал, что ты занимаешься тем заданием, о котором говорил, но потом ты не пришел на учебу! Ты в порядке? Мне вызвать скорую? — Пожалуйста, не надо вызывать скорую. — Дай мне хоть одну причину этого не делать. Или нет, минимум три. Когда ты в прошлый раз не пришел на учебу, у тебя буквально была пневмония, и ты не мог дышать, и мне пришлось силой везти тебя в больницу, а потом ты лежал там три дня. Три дня, так что три причины. Давай. Сейчас же. — Ну, — начинает Чан, желая заполнить пустоту. Джисон, полностью погружен в- а, Усаги снова Сейлор Мун, и она гонится за злодеем с крыльями, который атакует музыкой — и не обращает внимания на звонок Чана. Но Чанбин слишком часто становится слишком громким без предупреждения, так что Чан поднимается с дивана и уходит в свою кухню размером метр на метр. — Во-первых, у меня нет пневмонии. — Как ты можешь быть в этом уверен? Полуправда — это правда в длинном плаще, и Чану придется довольствоваться этим. — Я ходил к врачу. — Ты ходил к врачу, потому что у тебя нет пневмонии. Звучит, как ложь. — Врач сказал, что я абсолютно здоров, — выдавливает Чан. Он не говорит, что доктор Хон осматривал не его. Это не так важно. — М-м, — тянет Чанбин, и этот звук превращается в вымученную мелодию. Десять секунд этого гула спустя он сдается. — Ладно, ты здоров. Поздравляю. Еще две. — Э-э. — Чан надеялся, что поход к врачу Чанбина удовлетворит. — Я написал профессору, чтобы он отправил мне материалы? — Бз-з-з-з, попробуй еще раз. — Почему это не считается? — ноет Чан, открывая дверцу холодильника, чтобы вглядеться в пустоту за ней. Вот черт, нужно было купить продуктов, когда они с Джисоном выходили в свою экспедицию. — Я, — начинает он, но продолжать ему нечего. Хочется сказать, что ему позвонили насчет Чевон, но для Чанбина это не будет значить ничего. В какой-то момент его отказ говорить о том, что происходило дома, превратился в отказ говорить о Чевон вообще, если этого можно было избежать. — Чан? — зовет Чанбин, и его голос теряет всю бодрость, которая сменяется незаслуженным беспокойством о Чане. — Ты тут? Чан делает вдох. Четыре секунды, потом задержать дыхание. — Да, — на выдохе произносит он, перебивая Чанбина. — Я здесь. Прости, что в субботу не получилось. — Что? А, это, — Чанбин прокашливается. — Слушай, забудь. Это все глупости. — Звучит непохоже на то — в чанбиновом голове слышится приглушенное разочарование, и сердце Чана разбивается сильнее. Чанбин просит так мало, но Чану все еще сложно. У него нет никаких оправданий тому, что было в субботу. Спроси его кто-то, и он не смог бы объяснить, почему тогда ответил Чанбину “нет”, а не “конечно”. — Я знаю, что у тебя была домашка по психологии развития. Про рефлекс Моро, да? — Ага. — Все еще странно. Картинки похожи на дерьмо, эти дети выглядят так, будто сейчас мозги себе вышибут. Ученые нихрена не умеют рисовать младенцев. Чан хихикает — и вовсе не наигранно. Его сложно рассмешить, но Чанбину всегда удается сделать это своими непредсказуемыми шутками. — Правда, не умеют. Дети с научных картинок всегда уродливые, это закон. — Он прикусывает губу и привстает на носочки, чтобы проверить макушку настоящего ребенка — не рисунка и не мультика. Джисона нужно подстричь. Вот черт номер два, стоило отвести его в парикмахерскую. — Мне все еще жаль. Вздох Чанбина раздается сквозь динамик, как бы Чану ни хотелось его не слышать. Его слышно четко и ясно, его не нарушает статика, и вина Чана разливается, словно вышедшая из берегов река. Миллион крошечных ошибок, словно миллионы капелек, падающих одна за другой, пока вода не перельется через край. — Серьезно. Не волнуйся. Я взял с собой Хёнджина и Феликса. — Людей получше него. Не замену — лучший вариант. Чан рад. Чанбин почему-то все продолжает настаивать на том, чтобы поддерживать их дружбу, и если Чан пропадет без него, без его номера телефона, то Чанбину без Чана будет только лучше. В жизни Чанбина он — рудиментарная структура, не имеющая никакого смысла. — Но на учебу ты не пришел не поэтому — ты слишком заботишься об оценках, чтобы пропустить семинар из-за неловкого разговора. — Чанбин это знает — два года назад после ночи, полной дыхания, пахнувшего алкоголем, и губ, касавшихся там, где им не место, он пришел на занятия и сел на свое обычное место. — В чем дело? Ты так и не дал мне вторую и третью причины. — Чанбин? — Да? — У меня есть один друг. — Друг? — переспрашивает Чанбин с сомнением, но не поддаваясь. — Из школы. — О школе Чан никогда не рассказывает. Чанбин никак не сможет понять, настоящий этот друг или нет, были ли у Чана друзья в школе или нет. Если об этом задуматься — он вообще ни о чем особенно не рассказывает Чанбину. Это еще одно препятствие, о которое он запинается, еще одна дорога в одном направлении в его жизни. — У сестры этого друга- у него есть племянник. Он не знал, что у него есть племянник, но теперь знает, и эта сестра- она не заботится о сыне. Не так, что случайно забывает о дне для родителей в школе. Она забывает его кормить. Часто. — На сгибе локтя у Джисона синяк, и Чан купил баночку мази на случай, если синяки есть где-нибудь еще, где он их еще не видел. — И их родители тоже не лучший вариант. И этот друг молодой, и у него не очень много денег, но ему нужно забрать ребенка себе, да? Заботиться о нем? Бороться за родительские права? Это же будет правильно? — Чан, дыши. Чан делает вдох. Снова встает на носочки, наклоняет голову, чтобы увидеть, как Джисон подтягивает ноги на диван, по-видимости сжимая Луну между животом и бедрами. — Такие плохие родители? В Чанбине есть много, много разных вещей, за которые Чан благодарен. Песчинки на пляже, звезды в ночном небе, множества множеств комбинаций карт в колоде — все эти числа не охватят эти вещи. Одна из них — он понимает, когда можно задавать вопросы. И какие вопросы можно задавать. Возможно, никакого друга нет. Сейчас, для Чанбина, это не важно. Важно то, что Чан дышит, и он достаточно большой эгоист для этого. Чан рвано кивает. Осознает, что Чанбин не может услышать этот кивок. Тянет сломанный звук. — Тогда, думаю, нужно. Это будет правильно. Но я не знаю, возможно, здесь есть что-то большее. Я не знаю всю жизнь этого человека. Может быть, у него есть серьезная, настоящая причина не забирать ребенка себе. Ему не обязательно это делать, вот о чем я говорю. Это будет хороший поступок, но это не обязательно. — Он останавливается. — Твоему другу нужна помощь юриста? Сынмин, ты знаешь Сынмина, его отец — семейный юрист- я могу спросить- — Нет, не нужно, — перебивает его Чан. — У него все хорошо. Он сам справится. — Ты сказал, что у него- — не очень много денег. Он говорил это. Он не повторяет этого еще раз. У него две подработки, и одну ему придется бросить, если он хочет заботиться о Джисоне. У него даже близко нет столько денег, сколько обычно берет за работу отец Сынмина. — Неважно. Ты никогда не рассказывал об этом друге. Я ни о ком тебе не рассказываю. — М-м, мы давно не виделись. Чанбин, можешь мне кое-что пообещать? — Что? — осторожно говорил Чанбин. — Не приходи ко мне на следующей неделе. Пожалуйста. Я все объясню, честное слово, и, скорее всего, я вернусь на пары в следующий понедельник. Чанбин, вполне ожидаемо, срывается. Чан инстинктивно закрывает динамик телефона рукой и смотрит на диван. Джисон не вздрогнул — хотя, по правде говоря, звук из телефона недостаточно громкий, чтобы заглушить Сейлор Мун и ее битву со злом. — Скорее всего! Скорее всего? Ты не можешь пообещать даже что на следующей неделе будешь жив, — ваша честь, я протестую, это преувеличение, — и ты не хочешь, чтобы я тебя проверял? — Где-то здесь зарыт чанбинов скептицизм к желанию Чана жить, но Чан решает не вдумываться в это. Большинство из тех людей, что он встречал, в какой-то степени предполагали у него депрессию или суицидальные намерения. Это неправда, но он не может винить их за это. День за днем он живет не задаваясь вопросом, почему. Почему — это неважно. Он может понять, почему, потом. Он, конечно, ничего из этого не говорит. — Да, — просто отвечает он. — Чан, в чем дело? Серьезно, в чем? Я могу тебе помочь, правда. — Пожалуйста. — Чану не привыкать умолять. Но обычно он умоляет за себя. Из-за спинки дивана выглядывает макушка пушистых волос, и теперь Чан молит за других. Но еще он жестокий и эгоистичный, и потому что его мольбы сработают, он кладет трубку.

***

На обед он готовит лапшу с покупным кимчи и фасолью и сияет улыбкой, пока хвалит Джисона за то, что он съел целую порцию, оставив на дне тарелки совсем немного. Его домашнее задание написано, вычитано и сдано за четыре минуты до дедлайна под гневные крики Королевы Берилл, побежденной уже в — Чан проверяет номер эпизода — пятнадцатый раз. На ужин Джисон доедает остатки лапши — и съедает все, хоть и только потому что Чан положил ему на три ложки меньше, чем на обед. Его маленькая улыбка, полная гордости за то, что ему удалось наконец справиться со своей порцией, все это перекрывает, хоть она и пропадает, когда Чан спрашивает, хочет ли он добавки. Они чистят зубы новыми щетками с зубной пастой со вкусом жвачки, и щеки Джисона снова морщатся, но на этот раз от удовольствия — он хихикает себе под нос, а Чан пораженно поддается воспоминанию об этом вкусе из первого класса, настолько четкому в его памяти, что он не может даже вспомнить почему помнит об этом. Он ставит рядом с раковиной табуретку, чтобы Джисон сплюнул пену и прополоскал рот, и подключает в розетку рядом с кроватью ночник, чтобы ночь была безопасной. Он может поспать на диване, или накинуть на голову одеяло, или вовсе не спать. Любой вариант подойдет. Но Джисон снова тянет его за собой, и он опускается рядом с кроватью, протягивая ему руку, чтобы Джисон прижал ее вместе с Луной к своей груди, к своему бьющемуся сердцу. Ночник продолжает гореть, и Чан остается.

***

Той ночью он смотрит на три разных контакта. Старый номер Чевон все еще остался у него, но теперь появился новый, правильный. Он взял его из карточки Джисона, и теперь не может оторвать от него глаз целых десять минут, пока экран телефона не гаснет, и перед ним не оказывается его собственное лицо. Такое похожее на ее, но отличающееся — в мелочах и крупных деталях. Слишком большой нос, за который она дергала и щипала. Квадратная челюсть, мужественная, но не казавшаяся ей такой. Ее челюсть была плавной, четной, с острым, маленьким подбородком. Она была милой. Даже он, ее брат, понимал, насколько она была красива. Почему привлекала так много внимания. Он снова будит экран и листает до контакта Чанбина, давно знакомого, выученного наизусть. Он мог бы повторить его даже от конца к началу, во сне или пьяным полицейскому. У него нет на это никакого права, он лишается его всякий раз, как начинает говорить, но номер — это просто номер, и он не может никому навредить. Он повторяет его у себя в голове, пока не забывает юное лицо Чевон, такое, каким он видел его в последний раз. Последний номер принадлежит Сундже. Чан никогда не ставит фотографии для своих контактов, так что ее серый аватар не удивляет его. Не удивляет и ее имя — Чхве Сунджа, служба опеки. Он не звонит ей, но думает о том, что скажет ей, когда он сделает это завтра. Что он хочет оставить Джисона у себя.

***

Чхве Сунджа может заставить вас усомниться в своем решении, пытаясь его подтвердить. — Вы хотите получить постоянную опеку над Джисоном? Ее голос полон сомнения, оно льется из него, словно из бурлящего котла, шипя, когда его капли попадают в огонь. Чан увядает под ее явным недоверием. — Да, — отвечает он. Ему нужно ее убедить, если он не хочет отдавать Джисона своим родителям. — Я почти получил степень, я найду работу в ближайший год, и моей начальной зарплаты хватит, чтобы заботиться о нем. Я все узнал, и в моем районе много хороших школ, есть семейный врач, которому я доверяю, и я получил от него контакты детского нутрициолога и психолога. Я думаю, я справлюсь. Из гостиной в спальню доносятся звуки битвы анимированных персонажей. Он оставил дверь приоткрытой, словно это что-то изменило бы, но не хотел, чтобы Джисон слышал его разговор с Сунджа, пока все не оказалось бы решено или, по крайней мере, не превратилось бы в потенциальную возможность. Дело не то чтобы в том, что он не хочет давать Джисону ложную надежду и давить ее — потому что кто сказал, что Джисон вообще хочет остаться с ним — но он просто не может позволить Квон Дальми добраться до Джисона, не сделав ничего, чтобы этого не допустить. Он почти не задумывается о том, как странно отсутствие его родителей. Когда они жили в доме вчетвером, их всегда было четверо. Дом не покидали дольше, чем на день, хотя Чевон умела скрывать свое отсутствие настолько хорошо, что ее могло не быть по несколько дней, и никто этого не замечал. Мать ненавидела долгие поездки, а Отец имел привычку любить все, что ненавидела Мать — это было единственным, в чем они сходились. Семья в соседнем доме могла уехать на Чеджу на неделю, и они оба поднимали носы вверх и говорили о том, какая это пустая трата денег, так, будто сами чем-то отличались от них со своей по-идиотски дорогой люстрой в гостиной их трехэтажного дома. Мальчик, с которым Чан дружил в первом классе, однажды уехал на неделю в Сингапур, чтобы встретиться со своей заболевшей тетей, и Джинхо больше не позволял Чану приходить к нему в гости, чтобы поиграть. Было странно быть настолько непреклонным в подобной мелочи, но, как и с другими тонкостями жизни семьи Бан, Чан никогда не подвергал этого решения сомнению, пока ему не давали на это причин, и даже тогда просто заметал эти мысли под ковер, словно осколки стекла, и не обращал на них внимания, пока они не начинали его ранить. До этого было еще несколько лет. Его ковер был плотным и крепким, он старательно сплел его из толстой шерсти, сделал таким, чтобы все стекло оказалось погребено и забыто под ним. То, почему они так непохоже на себя отсутствовали дома, было неважно. Важно было то, что рано или поздно они должны вернуться, и Джисона нельзя отдавать им. Он не должен жить в том доме. — Полагаю, в таком случае, если вы на самом деле готовы, ничего вас не останавливает, — говорит Сунджа. Любой намек на эмоции и интерес в ее голосе уничтожен, оставив его иссушенным, словно изюм. Чан всего лишь говорит с ней по телефону, но его вдруг накрывает непреодолимое желание схватить ее за воротник и потребовать проявить больше участия. Джисон заслуживает, чтобы о нем беспокоились — а не просто махнув рукой передавали под опеку любому, кто попросит, готовые отправить его в тот чертов дом. — Есть какая-то причина тому, почему вы не хотите, чтобы ваши родители забрали его? Судя по всему, Квон Дальми и Бан Джинхо более чем способны позаботиться о ребенке. — И все-таки их дочь бросила своего собственного. — Простите за мое недоверие, но редко встретишь студента, особенно такого юного как вы, готового взять на себя такую ответственность. Пособия на детей не такие большие, как может показаться из кино. — Пособия меня не интересуют. — В его голосе начинает слышаться рык. — И в следующем году я уже не буду студентом. Как я уже сказал, я получаю степень, и моей начальной заработной платы будет достаточно, чтобы покрыть все траты, и у меня появится время. Полуправда — это правда в длинном плаще, но иногда Чану не хватает сил даже посмотреть на ее силуэт. — Мои родители — пожилые люди, у них уже не то здоровье. Я не хочу обременять их еще одной ответственностью. — Слова застревают в горле, и он ненавидит себя за то, что произнес их. Джисон — не бремя. Он ребенок, который ничего не требует и берет лишь то, что ему предлагают. Он достал Луну из сумки только тогда, когда Чан заверил его, что ему можно это сделать. Он ждет, пока его покормят, и не жалуется, когда голоден. Он смотрит, кажется, бесконечные серии Сейлор Мун одну за другой, пока Чан изучает пропущенный материал, делает домашнее задание, по которому ему продлили срок, и готовит им еду из своих стремительно уменьшающихся запасов продуктов, и без единого слова подчиняется всему, что говорит ему Чан. — Я понимаю. В таком случае, вам нет причин ждать возвращения ваших родителей, чтобы подготовить документы, необходимые для получения опеки. Их довольно много, я бы посоветовала вам нанять юриста, если вы считаете, что кто-то другой может претендовать на право опеки, например, отец ребенка. Ваши родители смогут оспорить ваше право опеки, если вернутся до того, как ваше заявление примут и одобрят, и в таком случае судья, вероятнее всего, приостановит рассмотрение, чтобы увидеть их точку зрения на ситуацию. Но начать заранее — правильное решение. Птички и червяки, и все в этом роде. — На линии звенит статика. — Я желаю вам удачи, Чан-щщи. Я не веду это дело после того, как передала карточку Джисона вам и уехала обратно в Тэгу, но уверена, вы хорошо справитесь. Я передам ваш номер ответственному за дело Джисона, и она скоро с вами свяжется. Звонок обрывается. Черноволосая живая истерика на экране сражается с милой блондинкой, и Чан не плачет. Нет, у него не щиплет глаза. Просто в воздухе сегодня много мелкой пыли.

***

На четвертый день, который Джисон проводит в своем новом доме, а Чан — в своей новой роли заботливого взрослого, Джисон съедает слишком много риса, и его тошнит на стол. Куски непереваренных овощей оказываются в тарелке Чана, рвота и желудочный сок расплескиваются по столу. Запах поднимается в воздух, словно туман, от которого не скрыться, и Чан знает, что если все это не убрать, оно впитается в рябую древесину и поселится там, словно мираж отвращения. Неважно. Он наберет денег на другой стол, в этом не было ничего хорошего. Это был просто кусок дерева. Плохого дерева. Для Джисона это не просто дерево. Джисон не видит на тумбе рисоварку, полную дымящегося горячего риса взамен тому, что был испорчен. В зеленой рвоте виднеются белые рисинки, и Джисон плачет. Не тихими слабыми слезами, на которые он не обращает внимания, пока они оставляют на его щеках дорожки сквозь въевшуюся в кожу пыль (два душа и ванна под присмотром Чана, но грязь все еще не смылась до конца, а купленная им мазь не заживляет синяки так хорошо, как он надеялся). У него не блестят, краснея, глаза. Он не всхлипывает, пряча лицо в животе Луны и обвивая себя руками. Джисон плачет так, как должен плакать ребенок, громко и высоко, надрываясь и крича. Всхлипывая между вдохами, не в силах справиться с потоком слез. Чан вскакивает со своего места, не обращая внимания на мокрое пятно у себя на футболке, и опускается на колени рядом со стулом Джисона, похлопывая себя по колену, чтобы Джисон повернулся к нему. Джисон всхлипывает, и его грудь дрожит, и он смотрит на Чана сквозь опухшие веки, и все нормально — а потом нет. Слезы накрывают его новой волной, его дыхание сбивается, и он запинается о всхлипы. Его грудь тяжело вздымается, но легкие не работают на износ или невпопад — они, кажется, вообще не работает. Джисон делает вдохи и выдохи через рот и сгибается, царапая себе грудь, которая все никак не наполнится воздухом. Он давится еще одним приступом рвоты, и Чан слышит, как она поднимается у него по горлу. Джисон просто сойдет с ума от паники, если его еще раз стошнит на стол или на Чана, так что Чан спешно просит у него прощения, подхватывает его под мышками и несет в ванную. Джисон падает на покрытый плиткой пол, сворачивается над унитазом, и желтая рвота льется в чашу. Чану кажется, будто между всхлипами, и хриплыми вдохами, и рвотными позывами, он слышит, как Джисон просит прощения. Его слова теряются в следующем приступе рвоты, из его рта течет слюна, а слезы падают на ободок или керамику — но их ни с чем не спутаешь. У Джисона случается еще два приступа, пока из его рта не начинает капать лишь слюна и жидкая желчь. Чан гладит его по костлявой спине, считает ребра, которые чувствуются даже сквозь кожу и мягкую толстовку (их все еще слишком много) и оставляет на макушке Джисона поцелуи, к которым тот, сам того не понимая, льнет. Все произошедшее изматывает его настолько, что его легкие как-то понимают, что пора перестать паниковать, и его дыхание постепенно выравнивается. Он полуосознанно обмякает на груди Чана. Это пока не принятие, нет. Он слишком не в себе, и он скучает по Луне. Вот и все. Джисон не говорил, что хочет домой, с первой своей ночи здесь. Он опускает взгляд, когда Чан уговаривает его прополоскать рот водой из стакана и почистить зубы, и теперь, когда к нему вернулась способность мыслить, он все не прекращает тихо повторять прости меня, прости, прости, словно сквозь дымку дремы. На каждое его прости Чан отвечает все хорошо, ты ни в чем не виноват, но Джисон устал и ничего не слышит. Ему правда стоит попробовать уговорить Джисона съесть что-нибудь еще — его обед, ужин и все перекусы между ними только что покинули его желудок — но ему страшно, и Джисону тоже страшно, и они оба устали. Джисон почти уже спит, когда Чан относит его в спальню и накрывает одеялом. Он почти спит, но придвигается к краю кровати, жмуря глаза. Чан садится рядом, как сидел последние три дня — на самом деле, к недовольству его шеи и всего остального тела. Джисон хлюпает носом и тихо скулит. Луна осталась на диване, и ему нечего обнимать. — Прости, — шепчет он. Чан приносит Луну с дивана и с грустной улыбкой отдает ее Джисону. У Джисона дрожит нижняя губа. — Прости. — Чш-ш, все хорошо, — утешает Чан. Он пробует положить руку на макушку Джисона, и Джисон позволяет ему. Не пренебрегая этим разрешением, Чан пропускает пальцы в запутанные пряди так нежно, как только может. Джисона все еще нужно подстричь. — Тебе не о чем волноваться. — Я наелся. Было больно. Было больно, но я думал, что смогу все съесть- прости меня. Пожалуйста, не злись. Я обещал, что скажу, если будет больно. И не сказал. Рука Чана застывает, но он заставляет себя продолжить движение. Если он остановится, Джисон может принять это за наказание. — Ах, Джисон-и, все хорошо. Хён сказал тебе это только потому, что волнуется за тебя. Если ты скажешь мне, что тебе больно, я просто уберу твою еду в холодильник или доем ее сам. Я не злюсь, хорошо? Честное слово. Ты очень постарался. — На мизинчиках? — Ага, — улыбается Чан. Он распутывает узелки в одной части волос и двигается к другой. — На мизинчиках. Хён никогда не будет на тебя злиться. — Это правда. Если это когда-нибудь произойдет… одна только мысль об этом для него мучительна. — Если я когда-нибудь разозлюсь на тебя, это значит, что я плохой хён, а не ты — плохой мальчик. У Чевон были невинные глаза. Большие и блестящие. Но для Чана они никогда не были такими. Она могла широко распахнуть их, бесхитростно взмахнуть ресницами, и он все равно видел за ними манипуляции и насмешки. Джисоновы глаза широко распахиваются — и они по-настоящему невинны. Чана это потрясает. — Хорошо. — В его объятиях уже лежит Луна и чанова рука, но он все равно дергает за нее еще раз. Джисон двигается к краю матраса, тянет Чана за руку, и на кровати оказывается достаточно места для него. Джисон смотрит на него, не отводя глаз, тянет еще раз и отпускает. Чан секунд десять рассматривает его лицо в слабом лунном свете и осторожно забирается на пустое место на матрасе, одна нога за другой. Джисон молчит. Чан устраивается на боку. Теоретически, он мог бы поспать на спине, но так между ним и Джисоном не осталось бы места. Джисон позволил гладить себя по волосам, но это не значит, что он готов позволить Чану любые касания когда угодно. Так что Чан переносит вес на правое плечо и ложится на кровати. Так их разница в размерах становится еще ярче. Ночью Джисон сворачивается в комочек, словно закрывшийся бутон цветка, и Чан, не в силах сдержаться, всем телом тянется к нему, желая защитить, хоть и на расстоянии. Джисон кладет между ними Луну, держа руку на ее животе. Он засыпает в считанные минуты; его грудь ровно поднимается и опускается без всякой паники, и Чан следит за этим движением, пытаясь тоже уснуть.

***

Чан переворачивает всю квартиру вверх дном в поисках своего свидетельства о рождении и коротко задумывается, осталось ли у Чевон ее. Она ушла в один миг, посреди ночи, с одной только сумкой и пачкой денег, и он не удивлен тому, что она не стала искать никакие документы, прежде чем выйти за дверь. Чан, как всегда, был полной ее противоположностью. Он неделями планировал свой побег, рыскал по дому, чтобы собрать нужные бумаги и убрать их к себе, понемногу выпрашивал у родителей деньги и мелкие вещи. Он напечатал пятьдесят резюме в школьной библиотеке, подделал родительские подписи на записках о пропусках и сел на поезд в Сеул, чтобы найти работу. Все эти усилия позволили ему провести в кошивонах всего год. Он переехал в хостел, как только убедился, что может платить за самую дешевую комнату, а пару лет спустя смог снимать собственную квартиру. Которую он теперь перерыл сверху донизу, потому что где его свидетельство о рождении? Он готов был поклясться, что оно было под носками в самом нижнем ящике, но он передвинул вещи в гардеробе, чтобы освободить место для новых вещей Джисона, и неужели потерял его? Джисон — что было редкостью — оставил Сейлор Мун играть по телевизору, и теперь рассматривал Чана из дверного проема, напряженно хмурясь. Чан улыбнулся ему так же напряженно и вернулся к ящикам, в которых магическим образом материализовался нужный ему документ. Три есть, осталось еще десять миллионов. Указания, которые дала ему коллега Чхве Сунджи о том, как подать заявление на получение права опеки, оказалось минным полем из юридических терминов и канцелярских фраз, которые Чану с трудом удавалось разобрать. Единственное, что он сумел понять — это перечень необходимых документов и дополнительных доказательств. С расшифровкой всего остального, как бы он ни ненавидел это признавать, ему требовалась помощь. В понедельник он снова пропускает занятия, но пишет Чанбину. дай номер телефона отца Сынмина В ответ Чанбин пересылает ему контакт. А потом, потому что Чан заслуживает кармической справедливости, Чанбин звонит. И потому что Чан — самый счастливый человек на Земле благодаря тому, что Чанбин его друг, он ничего не говорит о его отсутствии на учебе. — Значит, твой друг решил получить опеку? — Мхм. — Хорошо. Пусть скажет, что от Сынмина, ему сделают скидку. Чанбин не идиот. Скорее всего, он уже подозревает, что нет никакого друга. Что Чан или посвятил себя целиком очень экстравагантному обману, или у него на самом деле появился ребенок. Это если он вообще поверил, что у Чана есть друг. Это самая банальная замена не-гипотетическому предположению, какую только можно придумать. — Я ему передам. — Еще передай, чтобы в понедельник пришел на занятия. Если сможет, конечно. Чан вздыхает. — Чанбин. — Чан. Он потирает лоб, вжимась большим пальцем в висок, где уже начинает зарождаться головная боль. — Я не пытался- — Я знаю, — успокаивает Чанбин. — Ты не пытался меня обмануть. Ты не пытался ничего скрыть. Ты меня не отталкиваешь. — Он не звучит так, будто все это знает. Он тяжело и шумно вздыхает, пытаясь передать все свое недовольство. — Ты умрешь, если позволишь мне быть твоим другом? Чан сглатывает, но проглотить нечего. Во рту пересохло, и он в отчаянной попытке смочить губы проводит по ним языком, желая заставить их двигаться. — Ты не понимаешь. Ты всегда был моим другом. Он чувствует все недовольные вздохи, которые Чанбин сдерживает изо всех сил. — Вот именно, так что, может быть, хоть иногда, ты можешь позволить мне сделать для тебя хоть что-нибудь. Ты всегда- агх, ты всегда делаешь все для меня, но каждый раз, когда я пытаюсь ответить тем же, передо мной как будто бетонная стена. Для Чана это новости. Чан только берет, берет и берет, и все, что он может дать — это он сам. — Э-э. Я тебе помогал? — Извини меня? На следующие десять секунд Чану приходится прикрыть динамик телефона из страха получить повреждение слуха, а еще из-за того, что Джисон сидит рядом с ним, а Чанбин кричит столько поразительно связных ругательств, что Джисону не стоит слышать их в столь юном возрасте — хотя не то чтобы Чан верит в подобные ограничения. Хотя, может быть, верит. Есть слова и похуже, чем “блять”, но… об этом нужно подумать, почитать книги по воспитанию детей. Может быть, какая-нибудь из них и сможет переубедить его в том, что говорить “блять” настолько плохо. — -что за пиздец, да ты издеваешься, столько лет уже прошло, я просто не верю. — Чан слышит, как у Чанбина что-то падает и ломается. — Мудак ты. Вешалка ебучая. Пять лет, и ты спрашиваешь меня, помогал ли ты мне когда-нибудь, как будто тебя на кампусе не называют Вторым Пришествием Христа. Нет, с какой же херней мне приходится иметь дело. Чан закашливается. — Что? — Что еще! — Ты шутишь, никто не зовет меня Иисусом, я бы знал. — Или не знал. Конечно, никто не говорит тебе этого в лицо, это было бы странно, но у тебя, типа, такая репутация. Люди думают, что ты библейски точный ангел. — Библейски точные ангелы — ужасающие существа, — докапывается Чан. — Они представляют собой переплетение колец, созданных из сияющих глаз, которые смотрят прямо на тебя. — Конечно, ты это- Ладно, нормальный ангел. Или сам Христос. Дело не в этом. Дело в том, что это пиздецки тупо, если ты думаешь, что мне не помогаешь. Ты буквально бросил все, чтобы забрать меня с тусовки в часе езды от твоей квартиры, когда мы были знакомы всего две недели. Ты гладил меня по спине, пока я блевал на твои ботинки, новые ботинки, на которые ты копил, а ты даже не знал, как меня зовут. Ты ночами не спишь вместе со мной, чтобы убедить меня, что я хорошо подготовился к экзамену, хотя ты, блять, психолог, а не юрист, но ты запоминаешь мои карточки, чтобы помочь, и приносишь мне сладости перед экзаменами, потому что знаешь, что я стрессую, сколько бы ни готовился. — Я не отвечаю на твои звонки. — Ты был в душе! Ты сам сказал. — Я отказываюсь, когда ты куда-то меня зовешь. — Это твое право! И каждый раз, когда ты отказываешься, ты миллион раз извиняешься, а потом заглаживаешь свою вину, и мы три раза куда-нибудь ходим. — …я не пришел на пары. Если бы Чанбин был рядом, он ударил бы Чана так, что у того посыпались бы искры из глаз. Так Чану говорят мурашки, бегущие у него по спине. — Ты заботился о ребенке. И не то чтобы у меня проблемы из-за того, что тебя здесь нет. Я позвонил, потому что беспокоюсь. Какая поразительная мысль. Чан помогает людям. Всегда помогал. Его способность отдавать не такая же сломанная, как его постоянное желание. — Я беспокоюсь, и поэтому не буду говорить тебе, что ты должен позволить мне лезть в твои дела. Но из всех твоих друзей ты больше всего говоришь со мной, и все равно не просишь у меня ничего, и я боюсь, что ты не попросишь у меня помощи, пока не умрешь. И если это слишком, и ты хочешь просто поговорить, я рядом. Не забывай об этом. Я рядом, и я всегда, всегда хочу тебе помочь. Но что, если Чан всегда будет слишком сломан? Что, если он попросит слишком многого и просто опустошит Чанбина? Чанбину кажется, что он может справиться с ним, но это только потому, что Чан лгал, лгал и так хорошо скрывал то, в каком он раздрае. Как осколки стекла, спрятанные под толстым ковром. Как бежевый дом с аккуратным забором и люстрой, под крышей которого нет ни единого хорошего человека. Из таких бежевых домов целыми не выходят. Чевон взяла свои осколки и превратила их в ножи. Чан укромно запрятал их рядом со своим сердцем, и теперь кусает язык всякий раз, когда они режут его изнутри — все в порядке, пока страдает только он один. Они останутся там, пока не вопьются в его сердце и он не истечет кровью. — Хорошо, — лжет он. — Я не забуду. Чанбин тяжело, но облегченно вздыхает. Проходят секунды, но он ничего не говорит. Усаги паникует на низкой громкости, но никто из них не кладет трубку. — Как его зовут? Что-то опускается на плечо Чана. За несколько минут телефонного разговора Джисон задремал и сполз головой на его плечо. Его обмякшие руки обнимают Луну. По его щеке стекает слюна. Чан натягивает рукав и стирает ее двумя касаниями, такими легкими, чтобы Джисон едва ли заметил их. — Его зовут Джисон. — Он выключает телевизор и мягко взъерошивает Джисону волосы. Его следующее признание выходит медленнее, но оно такое же искреннее. — Мне кажется, я его люблю.

***

Чану приходится взять деньги из своих сбережений, чтобы заплатить юристу — даже со скидкой для “друга моего сына” — и теперь он на неделю задержится с оплатой аренды, но это совершенно неважно, потому что у них назначена дата суда. Он завтра. Меньше чем через двадцать четыре часа. И последнее, чего ему хочется — это заставлять Джисона делать то, чего он не хочет. Это не усыновление, это не окончательно, но все еще пиздецки серьезно. Утром он отводит Джисона в парикмахерскую. На завтрак Джисон съедает всю тарелку хлопьев, которую показывает Чану с улыбкой, которая может затмить солнце. Чан выходит из спальни, надевая недавно ставшую его любимой черную толстовку с маленьким полумесяцем на груди и карманом на животе, чтобы катать в нем Луну. Джисон смотрит на нее и исчезает в шкафу, чтобы вернуться со своей, а потом спешит к Чану, чтобы показать ему их теперь сочетающиеся наряды, глядя на него широко распахнутыми и полными предвкушения глазами. Чан ерошит его волосы, точно нуждающиеся в стрижке, и хвалит его за усилия. Джисон, кажется, не понимает, зачем они пришли в салон, потому что когда они заходят, в нем никого не оказывается, и волос на полу нет. Тетушка кладет на стул две подушки, и он садится на них, и все еще едва ли достает ей до груди. Это очаровательно. Чан уходит к стойке, чтобы полистать их альбом в поисках вдохновения для стрижки, но пока его нет, Джисон начинает ерзать и кусать пальцы, и Чан понимает, что должен находиться у него на глазах, рядом с ним. Такой широкий выбор и то, как разговаривает тетушка, чуть грубовато перебирая джисоновы волосы, сбивает его с толку, и он говорит ей просто убрать длину. Чтобы волосы не лезли в глаза. Только, пожалуйста, не под горшок. Он не будет обрекать Джисона на это. Домой Джисон идет почти вприпрыжку, убирая с лица челку, которой уже нет, и улыбаясь, когда его пальцы встречаются с воздухом или его кожей, а не с волосами. Он берет Чана за руку, когда они поднимаются по лестнице в квартиру. Сам. Дверь закрывается, и он просит у Чана включить ему еще одну серию “Сейлор Мун”. Он просит. Чан включает ему еще серию и на весь следующий час усаживается рядом с ним, наслаждаясь тем, как Джисон льнет к его боку, обнимая его плечо и всей правой половиной лица прижимаясь к его мускулам, одним глазом наблюдая за тем, как превращаются воительницы. Луна, конечно же, получает самый лучший вид с его колен. Час проходит в относительной тишине. — Джисон. — М-м-м, — без удовольствия отрываясь от его плеча, отзывается Джисон. Чан притягивает его обратно, теперь уверенный, что Джисон этого хочет. — Тебе здесь нравится? Джисон прикусывает губу. Он задумчиво жует ее, с силой сжимая между зубов. Чан касается его лица, чтобы освободить ее. — Ты можешь сказать “нет”. Не забывай, хён не будет злиться. Джисон кивает. Прижимает Луну к груди и прячет в ней лицо. — Нравится. Тут лучше, чем дома. Он говорит так, будто ему стыдно в этом признаваться. Может быть, так и есть. Чан улыбается. — Это замечательно. Знаешь, почему? Джисон качает головой. Чан понижает голос до притворного шепота. — Потому что ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

***

Чан видит Чевон впервые за девять лет в зале суда. Он не слышал ее голоса шесть лет и теперь слышит его на другом конце помещения. Множество людей проходят внутрь, и вот она — с ее прямыми, безупречными волосами и невинными глазами. В поспешно подогнанном под фигуру костюме, увешанная дешевой бижутерией, она стоит рядом с государственным адвокатом и выглядит едва ли иначе, чем в тот день, когда вышла за дверь. Она всегда притворялась, что ситуация могла быть лучше и была. И всегда знала, что это не так. Ее глаза обрамляет потрескавшаяся подводка, ресницы густо накрашены тушью, а лицо покрыто свежим слоем тона, и она выглядит настолько же подготовленной к этому слушанию, насколько Джисон — нет. На нем хорошая одежда. Не тот мусор, в котором она его оставила. Он тонет в черной толстовке, его любимой вещи, на его щиколотках подвернуты джинсы, волосы свежеподстрижены, и он наконец напоминает обычного ребенка. Чевон стоит на другой стороне зала, постукивая ногтями по столу и шепотом переговариваясь со своим юристом, который выглядит так, будто ему смертельно неинтересно стоять рядом с ней. В помещении вовсе не тихо — шуршит одежда, звучат приглушенные голоса, люди усаживаются на места и готовят документы, но Чан слышит только это. — Мама? Чан резко опускает голову вниз. Джисон высвобождается из его руки: его тянет к Чевон, словно металл к магниту, словно стрелку компаса к северу. Все безумные, отчаянные и задушенные эмоции, которые испытывает сейчас Чан, видя повзрослевшую Чевон, такую знакомую в своих манерах, но изменившуюся, незаметно, но ощутимо, умирают от звука голоса Джисона. Какая же это странная мысль: Чевон — мать. У него было две недели, чтобы осознать это, и ему казалось, что он испытал все возможные грани удивления, но оно все равно хватает его за горло. Мама. Квон Дальми когда-то была мамой. Юность и беспечность вскоре пропали, затерялись в снегопаде, и она стала матерью. Нежность сменилось формальностью. Это случилось тем летом, когда умерла бабушка. Смерть — странный феномен. Она заставляет волноваться о людях, которые раньше вовсе не интересовали, создает важные воспоминания или достает их из дальнего угла, покрытые песком и пылью времени. Бабушка и Дальми не ценили друг друга, но после смерти Дальми сделала бабушку мученицей, жертвой чановых бесконечных пыток. В тот день в Чане тоже что-то умерло — он словно понимал, что у ее сердца не осталось сил, и этого было достаточно, чтобы отнять что-то из его собственного. Чан никогда об этом не думал, но, может быть, у Чевон тогда тоже что-то отняли. Этого чего-то было недостаточно, чтобы превратить ее в Квон Дальми, но хватило, чтобы толкнуть ее на этот путь — один поворот, пропущенный на долгой дороге. Иногда он задумывается: слишком ли поздно сейчас? Может быть, если бы она попыталась, она смогла бы вернуться? Чан кладет руку на плечо Джисона, и мольба без всяких сомнений читается в его лице — и надеется, что Джисон послушает его еще раз. Это нормально, это понимаемо, что он хочет вернуться к ней. Он две недели не говорил о маме, но этого недостаточно, чтобы стереть ее из его сердца. Она создала его сердце в своей утробе. В каком-то смысле оно всегда будет принадлежать ей. Так же, как половина Чана всегда будет принадлежать тому бежевому дому. Неудивительно, что Джисон хочет вернуться в тот дом и к своей матери. Но что делает сейчас Чевон? Она оглядывает комнату своими большими глазами с ресницами, трепещущими в пародии на невинность. Ее взгляд цепляется за Джисона, сидящего на стуле, куда усадил его Чан между собой и их юристом, отцом Сынмина. — Привет, Джисон, — воркует она, словно встретилась со старым другом, а не с ребенком, которого даже не кормила. Она машет ему пальцами одной руки, другой все еще постукивая по столу, и не смотрит на Чана. У Чана в горле встает ком. Джисон поднимает голову на Чана. — Это мама. Она пришла, чтобы забрать меня обратно? Слышится ли в его голосе восторг или страх — Чан не может этого понять. Хуже — у него нет ответа для Джисона. Судья стучит молотком, открывая заседание, члены суда рассаживаются, болтовня стихает, секретарь наготове. Джисон видит лишь свою маму.

***

Чан всю свою жизнь был человеком, полным подозрений. Он не доверяет, если ему признаться в чем-то прямо. Врученная ему роза — это лишь шип на ее стебле, который обязательно ужалит. Внешность обманчива, и он отказывается подчиняться обману. Чевон — мастерица в притворстве. Она жила двойную жизнь с тринадцати лет, и это отлично научило ее тому, какой нужно быть и от кого и как получать все, чего она хочет. Она умеет обвести людей вокруг пальца, дарит им розы и ждет, пока они ужалятся о шипы. Раньше Чан смотрел на нее издалека с размытым восхищением, поражаясь тому, как, получив самые плохие карты, она умела жульничеством получить самые лучшие. Тогда он думал, что неуязвим для ее обмана. Всю ее ложь он изучил от начала и до конца, не желая еще раз поддаться подобному. Она звонила ему со своего одноразового телефона и пронзительно высоко говорила, что купила билеты на его любимый фильм, и он оставался дома и ждал щелчка оконной задвижки, который возвестил бы о ее возвращении — и никаких билетов у нее не было. Она говорила ему, что замолвила за него словечко перед своими друзьями, и он изо всех сил старался обходить их стороной, боясь обратного. Она нечасто делала подобное. Лишь достаточно, чтобы она оказалась удовлетворена, поняв, что он теперь знает, как жить в этом мире. Что он выучил урок и тщательно его повторил. Никому не доверяй. Чевон пришла на суд, и Чан ей не верит. И он оказывается прав. Она здесь не ради Джисона, не для того, чтобы вернуть его или вымолить его прощение. Она здесь, чтобы молить за себя, чтобы выскользнуть из ловушки, в которую сама себя завела. Оказывается, за жестокое обращение с детьми грозит уголовная ответственность. И самый легкий способ избежать ее — это согласиться на план реабилитации и воссоединения в службе защиты детей. Чан в полном оцепенении. Чевон никогда не умела защищать других и всегда была поразительно хороша в том, чтобы спасать себя.

***

Странное чувство — понимать мать ребенка лучше, чем ее понимает сам ребенок. Но опять же — Чан сомневается, что Чевон позволила Джисону подойти к себе достаточно близко, чтобы он мог ее узнать. Джисон оказывается полностью сбит с толку итогом суда, хотя не то чтобы он обращал внимания на то, что происходило вокруг него, только вздрагивал с каждым ударом молотка. Чан тихо попросил судью использовать его пореже и почувствовал, как глаза Чевон закатились. Чевон поглаживает Джисона по щеке, когда выходит из зала, и не обращает на него больше никакого внимания. Чан подавляет в себе желание оттащить ее от него — это лишь расстроит Джисона сильнее — и просто кладет руку ему на плечо. Поездка домой оказывается мучительно тихой. Джисон весь вечер плачет в постели, когда Чану не удается объяснить ему, почему мама не забрала его домой. Чан целует его в макушку и позволяет ему плакать, и плакать, и плакать, пока он не засыпает. Жить в одном доме с незнакомцем — это все-таки не замена любви, которую мама отказывается тебе дарить.

***

Если смотреть в бездну, бездна начинает смотреть на тебя в ответ. Если бы у номера Чанбина в его телефоне было сознание и органы зрения, он стал бы свидетелем всей гаммы чановых эмоций. Но ничего подобного у него нет. Чан смотрит в бездну, и бездна не двигается. Бездна — это просто бездна. В бездне есть ровно столько, сколько ты ей отдаешь. Если ты хочешь, чтобы она смотрела на тебя, ты должен дать ей силу смотреть. Всю свою жизнь Чан боялся дать Чанбину эту силу. Толстая броня вокруг его сердца — в первую очередь защита, а потом уже его проклятие. Но Чанбин прорывается сквозь заросли, несмотря на то, что они могут его порезать, и, может быть, Чан может позволить броне стать тоньше. Дать бездне форму. Позволить ей стать чем-то большим. Чевон не брала трубку. Чану было восемнадцать, он дрожал в ветхом кошивоне, отчаянно нуждаясь в том, чтобы услышать знакомый голос, засыпая, пока весь мир оставался за дверью его комнаты — а гудки все шли один за другим без ответа. Чан не звонит людям, которые ему нужны. Гудки телефона — самый страшный звук во всем мире. Он звучит всего раз, прежде чем звонок соединяется, наполняя его уши благословенным белым шумом. — Мне нужна твоя помощь. Мне нужно обустроить квартиру для ребенка.

***

— Я пришел с подарками, — объявляет Чанбин, сбрасывая обувь у двери. — Где виновник торжества? — Прячется в моей комнате. — Чанбин вытягивает шею, но встречается взглядом только с закрытой дверью. Джисон убежал, как только Чан сказал, что у них будет гость. Чан проверил только, что Джисон каким-то образом не понял, как пользоваться замком и не заперся в комнате, и оставил его в покое. — Он, м-м, немного застенчивый. — Ничего не говори, — тянет Чанбин. На локте у него висит пакет, и это привлекает внимание к его мышцам. У него очень четкие мышцы. И ничего странного, что Чану приходится мысленно сказать себе прекратить пялиться. — Ты пялишься. — Нет, — спорит Чан, что заставляет Чанбина самодовольно усмехнуться. — На что бы мне смотреть? — На эти штучки, — Чанбин демонстративно напрягает бицепс. — Пф. — Они прекрасны. Результат часов моих трудов, моих знаний и упорства. — И ты для этого не выходишь из качалки? Чтобы быть сильным и бить стены? — говорит Чан, ведя их внутрь квартиры. Чанбин кладет пакет на обеденный стол, который все еще не заменен после того, как Джисона на него стошнило, но, к счастью, не воняет. Чан заглядывает в шкафчик, чтобы достать коробочки с чаем. — Чай будешь зеленый или ромашковый? — Зеленый. И вообще-то, я качаюсь, чтобы хорошо обниматься. Чан щурит глаза, наполняет чайник водой и ставит его кипятиться и принимается копаться в запасах. — Ты и так хорошо обнимаешься. Чанбин улыбается и подталкивает его локтем. — Спасибо, что подкрепил мою уверенность, я буду рад помочь тебе в любое время. Чан закатывает глаза. — Это что, погремушка? И ползунки? Подожди, сколько по-твоему, Джисону лет? — Э-э, ты не говорил. Но ты сказал, что обустраиваешь квартиру для ребенка. Это детские вещи! — восклицает Чанбин. Это… Что ж, он не может винить в этой ошибке Чанбина. Он попросил о помощи, и Чанбин ему помог. Вообще-то, Чан сам виноват во всей этой ситуации. — Ему пять. — Он зарывается лицом в ладони. — Мне нужно записать его в школу. Чанбин понимает, что пора затихнуть. Правда, как бы Чан ни старался защитить свои чувства и сердце, Чанбин так хорошо научился его читать. — Давай сядем. — Он ведет Чана к дивану и садится напротив, забывая скрыть гримасу от ощущения комковатости. Джисон не жаловался все то время, что жил здесь, но Джисон вообще никогда не жалуется. Пожалуй, после самого Чана Джисон провел в этой квартире больше времени, чем кто‐либо другой. Посоревноваться с ним может только Чанбин, но Чанбин не пользуется возможностью зайти сюда на любую ночь в неделе, потому что а) у него есть своя квартира, просторная и красивая, и за нее платят его богатые родители, и б) он просто такой хороший парень. Чайник щелкает, вода внутри пузырится. — Хочешь поговорить об этом? Чан запрокидывает голову, чтобы посмотреть на потолок. Он ненавидит свой потолок. Он весь покрыт мелким попкорновым дизайном, и Чан просто не может понять, почему арендодатели вообще тратят на подробное время. Вся красота квартиры из-за этого опускается с твердой четверки до двойки. Он ненавидит такие потолки, но очень хорошо с ними знаком. С этого ракурса виднеется еще и загадочное коричневое пятно, о происхождении которого Чан предпочел бы не думать, но не может перестать. — Нет, не особо. Будь его воля, он заткнул бы все свои эмоции в бутылку и умер бы. (Ха, и почему люди думают, что он склонен к суициду.) Но он упрямый сукин сын, который к тому же учится на психолога. Не то чтобы он может бегать и кричать “все идите в терапию!” если сам едва ли способен поговорить о своих эмоциональных трудностях со своим лучшим другом. У него остался всего год, в который он может себе врать, а потом ему нужно взять себя в руки и что-нибудь сделать. — Эй, ничего страшного, я прикручу заглушки на розетки и- — Агх, нет. — Чан трет лицо ладонью. Щетина на подбородке колется. Когда он в последний раз брился? — Давай поговорим. — Серьезно, ты не обязан. Прости, что заставил- — Пожалуйста. — Челюсть Чанбина закрывается со слышимым щелчком. — Я не хочу от этого бежать. Он хочет. Боже, как же он хочет убежать. Это чудовище может съесть его целиком, не оставив даже костей, и оно готово напасть стоит только ему замедлить шаг. Но бежать вечно невозможно. Когда-нибудь у него кончатся силы, и тогда его схватят. Но если он остановится и придумает план — кто знает, возможно, у него есть шанс. К тому же, Чанбину нужно, чтобы в нем нуждались. Чану нечего ему дать, но это он может. Он может дать ему себя. — Хорошо, — говорил Чанбин. Он осторожно поднимает руку, чтобы обхватить чанов бицепс. У Чана дрожит верхняя губа, и он вспоминает то, как сам подходит к Джисону, желая проявить к нему нежность. Как там говорят? Слеплены из одного теста? — Хорошо, расскажи. Чан опирается лбом о плечо Чанбина. Крепкие руки обхватывают его, обнимая. Все-таки, они правда хороши для объятий. Наверное, время, которое Чанбин проводит в тренажерном зале, проходит не зря. Не лгать и не прятаться — это самое сложное, что Чан когда-либо делал. Слова будто инстинктивно душат его, запихивают себя обратно ему в горло, не давая никому себя увидеть. Он выталкивает их наружу. — Мою сестру зовут Чевон. Она на два года старше меня, и она сбежала из дома, как только сдала последний экзамен, за две недели до выпускного. Той ночью, когда она ушла, она оставила мне номер своего одноразового телефона. Раньше я звонил ей в самые неудобные моменты. Днем из школьного туалета, из столовой или посреди ночи. И она брала после первого гудка. Чем бы ни занималась. Она могла отбиваться от грабителя на улице, обниматься с кем-нибудь после секса, могла бросить делать минет какому-то парню. После первого гудка, и никак иначе. — Пять лет назад я позвонил, и она не ответила. — Вдох, выдох. Духи Чанбина пахнут мылом и домашней занавеской. Мягко, необычно. — Мне было слишком страшно звонить еще раз. — Джисону пять лет, — рассуждает вслух Чанбин. — Да. Он позволяет словам повиснуть в воздухе. — Она его не кормила. Врач сказал, что у него серьезное недоедание. Его стошнило после того, как он съел половину порции риса, ему трудно справиться с обычной детской порцией. У него- — Чан сглатывает — в горле у него вдруг пересыхает. Больно. — У него был синяк на локте. Я купал его, и они у него и на бедрах. Желто-коричневые, до самых щиколоток. У него ребра можно пересчитать даже через футболку. И последнее растущее в нем сомнение. Чан занимался своим домашним заданием, изучал материалы с пропущенных лекций, сидя в гостиной, где мог присматривать за Джисоном, погруженным в первый сезон “Сейлор Мун”. Иногда Джисон заглядывал в его экран и совершенно недоуменно хмурил брови. Поначалу это не вызвало у Чана беспокойства. Его домашние задания были полны жаргона и сложных схем. Но позднее в тот же день, когда он знакомился с учебными книжками для детей, разноцветными листами с заданиями и карточки, Джисон смотрел на него точно так же. Нахмурившись и поджав губы. — Мне кажется, она не учила его алфавиту. Или цифрам. То есть, конечно, он не умеет ни читать, ни писать, ему пять лет. Но она могла хотя бы начать учить его, да? Чанбин согласно гудит. Чан чувствует тепло его кожи через футболку, и его щеки сами по себе загораются от этой близости. — Она проебалась. Серьезно проебалась. Джисон заслуживает лучшего. И я- — Чан отстраняется, и руки Чанбина соскальзывают с его спины, ложась ему на локти, касаясь, но не удерживая. — Я выращу его так, как он заслуживает. Чанбин улыбается уголком губ. — Звучит похоже на тебя. — На его лице болезненно читается то, как сильно ему хочется потребовать больше подробностей, объяснений тем обстоятельствам, которые Чан сначала описал как проблему своего школьного друга, но он прикусывает язык, чтобы подавить себя. — Мои родители не могут этого сделать. Я- когда-нибудь я расскажу тебе все, но поверь мне, они не могут дать Джисону то, что ему нужно. Чего он заслуживает. Поэтому это должен сделать я. Поэтому я подал документы, чтобы взять его под опеку. Это не полная опека. Чевон- ей предъявили обвинения в жестоком обращении с ребенком, и теперь она в какой-то программе по реабилитации и воссоединению. Месяц работы с психологом, и у нее запланированы встречи с Джисоном, чтобы понять, может ли она снова заботиться о нем. Но до повторного слушания я — его опекун. Я должен был. — Эй, я верю твоему решению. — Чанбин поглаживает Чана по плечу. Разочарован ли он тем, как мало чувствует мышц? Он всегда любил тренировки, а у Чана никогда не было времени, чтобы к нему присоединиться. Очередное приглашение, от которого он постоянно отказывается. — Ну что, обустроим квартиру для малыша? — говорит он, шлепая Чана по плечу, словно лошадь. — Да, пожалуйста. Ненавижу говорить о своих чувствах. — Без всякой причины, но лишь подтверждая его слова, по спине Чана пробегают мурашки. Чанбин поднимает одну бровь. — Я заметил. Оборудовать дом для пятилетнего ребенка гораздо проще, чем для младенца или малыша. Они надевают на все острые углы резиновые накладки, закрывают розетки пластиковыми заглушками и запирают ящик с ножами механизмом с резинкой. Остальные ящики и шкафчики Чан оставляет открытыми, на случай, если когда-нибудь Джисон привыкнет к этой квартире и захочет ее исследовать. Больше ничего опасного нигде нет. Хотя, погодите-ка. Он бросает лежащие в углу гостиной гантели в свободный шкафчик и запирает его тоже. Едва приоткрывая дверь спальни, он проскальзывает внутрь, чтобы закрыть розетки и здесь. Джисон сидит на кровати, держа в руках разблокированный телефон Чана. Чан поставил его в детский режим и открыл образовательное приложение для дошкольников, которое, по-видимости развлекло Джисона или, по крайней мере, хотя бы позволило ему забыть о том, что за дверью есть незнакомец. Чан предполагает, что Джисон — какой-то гений. Он провел всего пару дней, объясняя ему, что такое цифры, но Джисон уже все понял и запомнил. Он отлично справляется, если Чан оставляет его наедине с собой: пишет цифры на пустом листе по порядку снова и снова — но как только Чан бросает взгляд на его работу, он сбивается и путается. Джисон поднимается на коленях, чтобы посмотреть, как Чан запихивает пластиковое устройство в последнюю пустую розетку. — Он уже ушел? — Скоро, — говорит Чан. Он не спрашивает, правда ли Джисон не хочет с ним знакомиться. Одного отказа ему было достаточно. — Всего пару минут, а потом ты сможешь показать мне, чему научился. — Он твой лучший друг? — спрашивает Джисон, не беспокоясь о том, что проигнорировал чановы слова. — Как Луна? — Вроде того, — соглашается Чан. Джисон берет Луну с подушки и обхватывает ее передние лапки перекрещенными руками, чтобы, обнимая ее, обнять и себя. — Он делает тебя не грустным? “Не грустный” — это интересный способ сказать “счастливый”. Но это лучшее, что Джисон знает. Чан целует его в макушку. Джисон льнет к его касанию. — Да, он делает меня не грустным.

***

— Джисон? — зовет Чан. Звук топота ног объявляет его прибытие раньше, чем из-за спинки дивана выглядывает голова. Судя по стуку вещей, Джисон оставляет свои игрушки: он наверняка возился с игрушечными поездами, которые купил для него Чанбин пару дней назад. Оказывается, погремушки довольно дорогие, и, вернув их, можно получить достаточно кредита в магазине, чтобы купить целый набор детских игрушечных поездов. Или Чанбин великодушно лгал и просто тратился на ребенка, за что его нельзя было судить. — Да? — Хочешь помочь мне с готовкой? — спрашивает он, взвешивая в руке кусок замороженного мяса, пытаясь понять, сколько в нем килограмм. Джисон показывает на себя пальцем, хоть и радостно подходит к кухонной зоне. — Я? Но я не умею готовить? — Восторг на его лице резко сменяется тревогой, и он путается пальцами в крае футболки, оттягивая ткань. Он их растягивает, он растянул края почти всех купленных ими футболок, но это неважно. Среди всех привычек, которые могли бы помочь ему справиться с беспокойством, эта — самая здоровая и относительно безобидная. Чан смеется. — Ничего страшного, дружок. Ты можешь быть ассистентом шеф-повара. Знаешь, что они делают? Джисон качает головой. — Что? Кажется, немного меньше килограмма. Может, он сможет приготовить карри? Где-нибудь в дальнем углу ящика у него должен быть магазинный пакетик с приправой. — Они говорят всем, что делать. Они самые главные в кухне. Так что, если ты хочешь добавить в еду морковь, ты говоришь мне резать морковь. — Я люблю морковь, — с энтузиазмом кивает Джисон. — Отлично, — говорил Чан, доставая из холодильника морковь. Он не против немного поманипулировать, чтобы Джисон хорошо питался. И идея заставить его думать, что он сам решил поесть моркови, по мнению Чана просто гениальная. — Хочешь сесть сюда, чтобы видеть, что я делаю? — предлагает он, похлопывая ладонью по тумбе. Места не особенно много, особенно если он будет нарезать тут продукты, но он хочет полностью включить Джисона в их общее занятие, и он правда не такой уж и большой. Джисон робко осматривает высоту тумбы. Долгое мгновение спустя он согласно кивает. Чан поднимает его с пола и усаживает посередине столешницы, придерживая за талию, пока он ерзает, чтобы устроиться поудобнее. На нем шорты, так что искусственный мрамор немного холодит его кожу, и он приподнимает бедра, ожидая, чтобы поверхность немного нагрелась. Сидящий на тумбе Джисон такой маленький. Он любит воровать у Чана толстовку, в которой он кажется еще меньше. Просто крошечным. Его можно положить под линзу микроскопа, и он будет своего обычного размера. Чан ничего не говорит ему об украденных толстовках. В черной дыре его гардероба у него их бесконечное множество — теперь эта черная дыра заполнилась звездочками более яркой одежды, выбранной Джисоном — а при виде Джисона с закатанными рукавами, которые все равно скрывают его руки до самых кончиков пальцев, Чан одновременно умирает и чувствует, будто готов прожить еще сотню лет. Он никогда не скажет Джисону перестать, хоть такая же толстовка в его размере лежит на краю кровати. То, что он вообще может поместиться на тумбе, учитывая, какая она узкая и как низко над ней подвешены шкафы — это о чем-то говорит. Трех недель питания углеводами и витаминами недостаточно, чтобы перекрыть целую жизнь без здоровой еды. Но нельзя говорить, что улучшений нет. Его руки немного пополнели, и чаново сердце дрожит, когда он вспоминает, каким увидел его в первый день из-за спины Чхве Сунджа. Его щиколотки и запястья все еще такие костлявые. Чан сделает из Джисона здорового мальчика, сколько бы времени ему ни потребовалось. Он достает из пакета две морковки, убирая остальные в холодильник, смывает с них грязь и принимается нарезать кружочками. Джисон смотрит на его в безмолвном восхищении. — Ты как Макото, — говорит он. Не проходит и минуты, как обе морковки оказываются нарезаны. Чан копается в своей памяти. Это же зеленая, да? Высокая, с темными волосами, собранными в хвост. — Юпитер? — Она хорошо готовит, — рассказывает Джисон. — Она может очень быстро порезать морковку, прямо как ты. Она научила Усаги готовить печенье для Такседо Маска. Чану кажется бесконечно очаровательным то, что Джисон называет всех персонажей по именам, но забывает об этом, когда говорит о Мамору. Не то чтобы “Такседо Маск” легко сходит с языка, но, думает он, ребенку запомнить это проще, чем “Мамору Тиба”. Хотя то же самое можно сказать о “Юпитер” и “Марс” вместо “Макото” и “Рей”, но их он запомнил без проблем. Даже не предпринимая усилий выучить всех персонажей, Чан тоже запомнил их имена и характеры. Целых три недели фонового просмотра “Сейлор Мун” делают с человеком подобное, хоть Чан и пытается ограничивать его время перед телевизором, заменяя его более продуктивными занятиями по изучению цифр и хангыля. Учить Джисона хангылю — одновременно тренировка терпения и совершенно безболезненное дело. Он ни разу не учил ребенка читать и писать, но Джисон впитывает знания с просто поразительной скоростью. От этого Чан почти задается вопросом: а не делала ли Чевон свое дело — но эта мысль пропадает так же быстро, как и появляется, когда Джисон отрицает, что когда-либо раньше видел буквы. — Хорошо, с морковкой закончили! Что дальше, шеф? — Макото любит картошку. Для Чана это новости. Он видел, как она профессионально нарезала морковь, за которой быстро последовала сцена, в которой Минако порезала себе палец (очевидно, промахнувшись ножом), а Усаги быстро разрезала воздух — но не помнит сцены, в которой участвовала бы картошка. Из всех них Чан больше всего видит себя в Усаги, которая тренировалась и оттачивала свои навыки, но оказалась совершенно бесполезной на кухне. Последние три недели превратили его в Макото, просто потому что он хотел убедиться, что Джисон получает все нужные витамины и питается сбалансированно. Бонусом стало то, что он сам стал питаться лучше. Иначе он так бы и продолжил свой режим питания, состоявший из лапши в стаканчиках и иногда — белого риса и панчанов из магазина. Может быть, Джисон просто дополняет картину деталями из собственного воображения. Может быть, где-то в сериале есть намеки на то, что Макото любит картошку. Может быть, Джисону просто хочется сегодня поесть картошки. Чан доволен, что заставил Джисона есть овощи с удовольствием. Однако, из этого следует, что Джисон может отказаться вообще от любой еды. Хорошо, что он предпочитает овощи конфетам и снекам, но это, по большей части, потому, что Чан не дает ему их по рекомендации врача. — Отлично, картошка на подходе. В отличие от моркови, картошку он чистит, прежде чем порезать, и откладывает на отдельную тарелку. — Курица не обсуждается, — предупреждает он. — Думаю, тебе стоит прикрыть ушки, будет немного громко. Джисон покорно закрывает уши. У него крошечные руки, такие же крошечные, как и в первую их встречу, но уши у него тоже маленькие, и он легко закрывает их ладонями. Открывая детский замок на ящике с ножами и достает топорик для разделки мяса. То, что у него вообще был топорик для разделки мяса, стало сюрпризом для него самого, когда он обнаружил его на прошлой неделе. До этого открытия он покупал уже разделанное мясо, которое стоило вдвое дороже, и оттого вообще предпочитал его не есть — но после того, как траты на него сократились, он проще относится к тому, чтобы покупать его, несмотря на то, что теперь должен тратить время, чтобы его разделать. Кусочки с костями он вырезает первыми, чтобы Джисону не приходилось долго сидеть с закрытыми ушами. Удовлетворившись работой, он говорит Джисону открыть уши, и тот с интересом наблюдает за тем, как Чан режет остальное. — Хочешь потрогать? — смеется Чан, предлагая ему кусочек. Джисон берет его кончиками пальцев, щипая и сжимая мягкое мясо, и тихо хихикает, чувствуя мягкую текстуру. — Скользкое, — сообщает он. Он, кажется, не против продолжать исследовать кусочек, и Чан не забирает его обратно. — Очень скользкое. Как рыба. — Он обдумывает свои слова. — Но это курица. Обе скользкие. Хорошо, с курицей закончили. Что-нибудь еще, шеф? — спрашивает он, наливая на сковороду масло, чтобы обжарить курицу и в это время закончить нарезать остальные овощи. — Подвинься чуть-чуть в сторону, не хочу, чтобы до тебя долетело масло. Джисон двигается. — Масло умеет летать? Чан не может сдержаться. Он заходится в смехе. — Не так, как ты думаешь, Джисон-и. Но если положить что-нибудь в горячее масло, оно немного взрывается, и капельки разлетаются из сковороды. Джисон старательно представляет это в голове. Чану так хотелось бы заглянуть в его мысли и увидеть, что там происходит прежде, чем его воображение окажется разрушено скучной реальностью. Масло нагревается, в воздух поднимается прозрачный дым, и Чан убавляет огонь, чтобы положить в сковороду первые кусочки курицы. — Придумал, что еще хочешь добавить? Джисон возвращает курицу на тарелку, перебирая в голове варианты. — Мама любит арбуз. Можно добавить арбуз? Чевон и вправду любила арбузы. Чан тоже их любил, но в последние годы не переносит его без глупой тошноты. Иногда его тошнит по-настоящему. Иногда в его животе все скручивается и сжимается, и он обнаруживает себя согнувшимся над унитазом. Его не тошнит после целой ночи выпивки, но тошнит после всего одной порции арбуза. Чан слаб перед самыми глупыми вещами. — В карри не кладут арбуз. — О, — отвечает Джисон, и его плечи расстроенно опускаются. — И сейчас у нас его нет. Прости, я куплю на выходных. — Хорошо. — Как насчет цветной капусты? — предлагает Чан. Когда-нибудь ему придется научить Джисона не поддаваться на предложения так легко, но сейчас благодаря этому воспитывать его оказывается в десять раз легче. — Брокколи-призрак? Дети смешнее большинства комиков, хоть даже и не пытаются. Это гребаный дар. — Ага, брокколи-призрак, — соглашается он, доставая кочан из холодильника и отделяя несколько соцветий. — Тебе она нравится? Джисон кивает. — Она классная. А курица горит? Курица на самом деле горит. Дым поднимается к потолку, к счастью, не достигая датчика, и с одной стороны эта порция оказывается подгоревшей. — Ну пиздец. Блять- а-а, боже. Не говори эти слова, Джисон. Пожалуйста. Куратору твоего дела не понравится, если я буду тебя такому учить. Я думаю, что тебе можно такое говорить, но ей это точно не понравится. — “Блять”? — спрашивает Джисон, невинно склоняя голову набок. Невинный. Все-таки, в чем-то он похож на маму. Как только эта мысль приходит Чану в голову, он отгоняет ее прочь. Джисонова невинность не похожа на Чевон. — Хорошо, я не буду так говорить. Чан не может решить, как он относится к его согласию. С одной стороны, ему не нравится идея запрещать Джисону что-либо говорить — он боится, что Джисон испугается и вовсе замолчит снова, но куратор его дела точно воспримет это как признак того, что Чан не способен воспитать его как нужно. — И “пиздец”. Это тоже не говори. Джисон кивает. — Хорошо. Хорошо. — Он поворачивается к пригоревшей курице и выкладывает ее из сковороды. — Я придумаю, что с этим сделать. Джисон смотрит на почерневшее мясо. — Кажется, ты немного хуже, чем Макото. — Да, Джисон, пожалуй, ты прав.

***

В первый свой день в школе Джисон весь трясется от страха. Чан рад, что эту трудность он смог предусмотреть. Они приехали к воротам школы на полчаса раньше, чтобы он смог не торопясь проводить Джисона в класс без лишних глаз. Первая его попытка отпустить Джисона начинается у ворот. Джисон не хочет отпускать его руку и дрожит так сильно, что Чан чувствует это через их переплетенные пальцы. Его губы дрожат, когда он смотрит на возвышающееся над ними здание, растянувшееся и вправо, и влево. Чан никогда не видел в школе тюрьму — для него она была скорее тем местом, куда он мог убежать — но даже он готов признать, что бетонные стены пугающе напоминают тюремную камеру: такие же бесконечные и депрессивно-серые. Они подробно обсудили предстоящий поход в школу еще до того, как Чан пошел туда, чтобы встретиться с директором и записать Джисона. Все возможные мелкие сложности и проблемы Чан обсудит с Чанбином по телефону — он все еще не вернулся на учебу, растягивая свое отсутствие как только мог, пообещав, что вернется к занятиям, как только найдет место, где за Джисоном смогут присмотреть в течение дня, в чем он мог полагаться только на школу — и Чанбин передал его худшие опасения своей матери, которая, хоть и не была травмирована, как Джисон, была убеждена, что школа была правильным выбором. Джисон не получит нужного образования дома от человека, ничего не смыслящего в обучении детей, и, как она напомнила Чанбину, который напомнил Чану — школа предназначается не только для того, чтобы в ней учиться. Джисону отчаянно нужно было социализироваться. Его полное недоверие к незнакомцам, которое Чан в тайне разделял, хоть и не в той же степени, было нездоровым. (Чем больше он узнает о том, сколько травм нужно излечить Джисону, тем больше осознает, насколько сломан сам.) Школа должна укрепить его знания хангыля и цифр и позволить ему соответствовать всем образовательным стандартам, а еще открыть ему целое множество новых людей. Учителей, новых друзей, их родителей. Это не значит, что он пойдет туда по собственной воле. Самое сложное в процессе исцеления — это найти в себе желание исцелиться. Потому что хотеть и нуждаться — это разные вещи. Потому что Чану нужно перестать быть сломанным, но он не знает, хочет ли этого настолько сильно, чтобы попытаться. Но он хочет этого для Джисона. И в последнее время ему кажется, что Джисон хочет того, чего хочет он. Джисон принимает Чана как непоколебимый авторитет. Он любит свою мать, от этого никуда не деться, но Чану он доверяет больше. Если Чан считает, что он достаточно смелый, чтобы выйти вместе с ним за продуктами, то Джисон находит в себе смелость. Если Чан говорит, что в карри не добавляют арбуз, то так и есть — и тот факт, что Чевон его любит, уходит на второй план. Если Чан хочет, чтобы он пошел в школу, он проглотит слезы, заткнет их в горло и пойдет. Он хочет исцелиться, потому что Чан хочет, чтобы он исцелился. Но некоторые инстинкты нелегко забыть. Он может проглотить слезы, но не может отпустить руку Чана. Чан не заставляет его. — Хочешь, провожу тебя в класс? — спрашивает он, бросая взгляд на учителя, который ждет у ворот, чтобы провести Джисона внутрь. Джисон согласно кивает. — Пожалуйста, — скулит Джисон. Чан слышит, как рыдание рвется из его груди, но цепляется за горло изнутри, силой забитое назад. Джисон трет глаза, стирая слезы, как ему кажется до того, как их увидит Чан. Он прячет свои слезы и страхи — это его привычка. Он уменьшает тяжесть своего существования для других. Чан позволяет ему думать, что ему удается это притворство, но все равно волнуется о нем. — Пойдем, — говорит он, ведя Джисона в ворота за руку. В другой руке он несет Луну. Джисон дал ему ее утром, сказал, что не хочет помять ее в новой сумке (Чан подписал ее именем Джисона маркером — ему казалось, что так нужно сделать), до краев набитой чистыми тетрадями и обедом, чтобы приготовить который Чан проснулся в три утра (он вернулся в постель к тому времени, когда Джисон обычно просыпался — Джисон ненавидит просыпаться в одиночестве, и Чану пришлось очень нелегко, когда он узнал об этом). В последнее время Чана доводит до слез множество обыкновенных мелочей, но ему кажется, что почти расплакаться из-за того, что ему доверили Луну — это вполне нормально. Чанбин наверняка согласился бы с ним, расскажи он ему об этом. Как бы ему ни доверяли, когда-то ему придется ее вернуть. Он решает, что сейчас отличный момент для этого — подбодрить Джисона, подтолкнуть его отойти от Чана. Джисон принимает ее, когда они входят в здание, но это не заставляет его отпустить чанову руку. До кабинета идти недалеко — он находится на первом этаже, ближе всего к главному входу. Украшен он именно так, как Чан и ожидал от кабинета первоклассников: яркие постеры с алфавитом крупными округлыми буквами, картинки с мультяшными животными и разными маскотами. В углу комнаты — игровая зона с розовыми и сиреневыми куклами-феями, машинками Hot Wheels и рельсами для игрушечных поездов. Есть там и нейтральные игрушки: Чан замечает коробку со светло-бежевыми строительными блоками и полку с разнообразными принадлежностями для рисования от ярких акварельных красок до толстых восковых карандашей и большими стопками белой и цветной бумаги. Парты с маленькими стульчиками расставлены маленькими группами, на каждой из которых стоит своя табличка, написанная детским почерком. В передней части кабинета стоит полный разных вещей стол мистера Яна с единственным взрослым стулом в комнате и белой доской с маркерами всевозможных цветов и яркими магнитиками. Чан рад, что выбрал школу, в которой учился Чанбин. Она довольно дорогая, как и почти все, что выбирает Чанбин — он не хочет ничего плохого, Чан это знает, из-за своего богатого и почти лишенного общения детства он просто не всегда понимает, что нормально, а что — нет, — но Чан решил, что в воспитании ребенка траты денег — это нечто само собой разумеющееся. Во что еще вкладываться, если не в будущее Джисона? Джисон же заметно заворожен видом перед собой, но слишком испуган, чтобы насладиться им. Он сжимает руку Чана еще крепче. Чан опускается на корточки, чтобы заглянуть Джисону в глаза, не заставляя его поднимать голову вверх. — Тебе страшно? Долгую минуту Джисон ничего не говорит. Потом — нехотя кивает. Чан вознаграждает его за искренность улыбкой и поглаживанием по плечу. — Спасибо, что рассказал мне. — Ты не злишься? Ты хочешь, чтобы я пошел в школу. — Это обычный вопрос. Несмотря на то, как часто Чан напоминает ему, что никогда, ни за что не разозлится на него, Джисон нуждается в том, чтобы его уверяли снова и снова. И Чан готов повторить это столько раз, сколько Джисону понадобится, чтобы это усвоить. — Не злюсь. Я никогда на тебя не разозлюсь. Помнишь? — Помню, — соглашается Джисон. Он бросает взгляд на мистера Яна, который копается в бумагах у себя на столе, ответственно притворяясь, что не слушает их разговор. — Если ты не злишься, можно мы пойдем домой? Чан морщится. — Прости, Джисон-и. Тебе нужно ходить в школу. Помнишь, о чем мы говорили — есть вещи, которые не обсуждаются? Это значит, что у меня нет выбора. Если бы я мог, я бы сразу же забрал тебя домой. — Он не забрал бы, но ложь может быть хороша для чего-то кроме того, чтобы защитить себя. — Мы говорили об этом дома, да? Ты сказал, что готов и хочешь попробовать. — Я обманул, — выпаливает Джисон. — Прости, я обманул тебя. Это неправда. Я не хочу здесь оставаться. Я хочу домой. С тобой. У Чана разбивается сердце. Это первый раз, когда Джисон назвал их квартиру домом. — Солнце, прости меня. — Его голос ломается. Боже, он надеется, что мистер Ян не притворяется. Что он правда не слушает. — Прости. Я не могу забрать тебя домой. Слезы, которые Джисон сдерживал все это время, неконтролируемо брызжут из его глаз. — Ты оставишь меня здесь? Блять блять блять блять блять. Нет. Джисон подумал- Нет. Это невозможно. Будь это правдой, реальность бы развалилась. Мир бы закончился. Время потеряло бы само себя. Он умер бы до того, как- — Нет-нет-нет-нет, солнце, нет, — спешно произносит Чан. Он захватывает Джисона в крепкие объятия, бормоча эти слова в его макушку, пока Джисон рыдает, заливая слезами его толстовку. — Ни за что. Я не это имел в виду. Я тебя не оставлю. Никогда не оставлю. Я никогда не разозлюсь на тебя и никогда тебя не оставлю. Хорошо? Слышишь? — Хорошо, — плачет Джисон. Чан гладит его по затылку и позволяет выплакать все слезы, повторяя эти слова снова и снова. Джисон не верит ему, пока нет. Пока он это не докажет — как доказал, что не злится. Но он хочет поверить. И этого должно быть достаточно. — Эй, видишь вон тот круг на стене? Джисон икает и всхлипывает, но поднимает взгляд на стену. — Да? Когда та маленькая стрелка покажет на цифру три, я буду ждать тебя снаружи. — Он снимает толстовку с созвездием, которую носит, чтобы увидеть маленькую улыбку на лице Джисона, которую надел, чтобы в первый джисонов день в школе на них была парная одежда, и протягивает ее Джисону, предлагая ее ему. — Ты знаешь, как я люблю эту толстовку, да? Я расстроюсь, если потеряю ее. Так же расстроюсь, как ты, если бы не смог найти Луну. На лице Джисона появляется ужас, но ощутимый вес толстовки в его руки производит на него впечатление. Он берет ее почти с благоговением, и глаза его блестят оставшимися слезами. Чану нравится эта толстовка, но не настолько сильно. У Джисона полностью сформировалась привычка забирать его толстовки, и Чан с радостью расстанется и с этой, если Джисон решит добавить ее в свою коллекцию, но он не собирается этого говорить. Это не поможет. — Так что ты знаешь, что я обязательно вернусь в конце дня. Потому что я не могу без нее жить. — Я не могу жить без тебя. Больше не могу. Может быть, никогда и не мог. Ему кажется, будто внутри него заполнилась дыра. Словно он осознал, в чем именно нуждался. Джисон — не лекарство для всего, что с ним не так. Это несправедливо по отношению к Джисону, несправедливо к той ране, которую ему нужно излечить. И это настоящая рана, сочащаяся кровью и гноем, едва успевающая затянуться, прежде чем ее снова бередят. Снова и снова, пока то, что было размером с ноготь, превращается в реку крови и простого лекарства оказывается уже недостаточно. Джисон подавил в нем желание рвать эту рану. А без этого желания они, наверное, могут затянуться. — В три часа. Два полукруга с правой стороны. Когда маленькая стрелка укажет туда, я приду. — Он сжимает руки Джисона, держащие толстовку. — Обещаю. — Хорошо, — соглашается Джисон все еще немного влажным голосом. Он взволнованно протягивает Чану мизинчик. Чан обхватывает его своим и скрепляет обещание большим пальцем. Это утешает самые страшные тревоги Джисона. Но, кажется, у него остается еще одна. — Почему “солнце”? Чан снова притягивает Джисона в объятия. Теперь, когда Джисон принимает его прикосновения, тянется к ним, любит их, Чан не может прекратить касаться его. Он целует Джисона в лоб — еще одна привычка. — Потому что это ты, Джисон-и. Это значит, что ты — моя драгоценность. Это значит, что я тебя люблю. Одними губами Джисон произносит эти слова в ответ, и это правда.

***

Чан приходит на одну лекцию, заходит в деканат, чтобы объяснить свои непредвиденные обстоятельства и получить свою долю сочувствия, и бежит домой, безумно волнуясь о первом школьном дне Джисона – он попросил мистера Яна звонить ему если ему покажется, что Джисон хоть немного испытывает стресс. Иронично, учитывая, что это он оставил его там, в самом вызывающем стресс месте, какое только известно человеку. Чанбин уходит из университета вслед за ним, как какой-то сталкер. Чан так ему и говорит. — Заботиться о друге — это, что, сталкинг? — Да, если ты идешь за мной домой, когда я тебя об этом не просил. — Очень даже просил, — спорит Чанбин, устраиваясь на диване в гостиной Чана. Он — второй человек, который сидит на нем и не жалуется на то, какой он неудобный, хоть в первый раз все-таки пожаловался. Еще он вообще один из двух человек, который на нем когда-либо сидел, что снижает важность этого факта. Джисон никогда не жаловался, но для Джисона это обычное дело. В общем и целом — у этого старого дивана сложилась довольно печальная репутация. И то, что Чан все свои накопления потратил на то, чтобы отправить Джисона в школу, не оставило ему свободных денег на то, чтобы его заменить. — Ты признался, что запаниковал. — Это не просьба! Зеленый или ромашковый чай? — Зеленый. Зачем он вообще спрашивает? — На языке Чана любое проявление эмоций — это просьба о помощи. А то, что ты признался, сделало эту просьбу мольбой. Зеленый чай, — словно вспомнив в последний момент, добавляет он. — Ха, а в прошлый раз ты так и не дал мне чай. Намек на его собственную безэмоциональность вызывает у Чана стыд. Как и намек на его нежелание говорить о своих чувствах. Это не то чтобы неправда, но так он звучит похожим на робота. Он включает чайник и достает два чайных пакетика. — Как думаешь, Джисону понравится чай? — вслух рассуждает он, забывая о прошлом разговоре. — Я стараюсь не давать ему много пить — кроме воды, конечно — потому что так ему сложнее есть, но ему может понравиться фруктовый чай. — Он теряется в построении планов. — Но фруктовый чай дороже, чем зеленый. Наверное, потому что вкуснее. Из всего, что я даю Джисону, фрукты он любит больше всего, но это может быть потому, что я заставил его так думать. Интересно, бывает арбузный фруктовый чай? Думаю, он бы ему понравился. Как ты думаешь? — Вообще-то, я не знаю ничего об этом ребенке, кроме его возраста. Чан осознает, что заболтался, уставившись на состав чая, напечатанный на коробке. Боясь увидеть выражение на лице Чанбина, он поднимает взгляд. Все лицо Чанбина смягчилось, расплылось. Вот так Чану очень хорошо видно, какая мягкая у него кожа, плавный изгиб его щеки, сияющую в его глазах нежность. Это слишком. Он опирается на спинку дивана, и улыбается, глядя на Чана. — Ты очень любишь его, да? У него в горле встают, пуская по трахее кровавые дорожки, острые осколки льда. — Очень. Я пиздец, как сильно его люблю. Блять, мне снова можно материться. В ответ на это Чанбин хохочет. — Ты не материшься рядом с ним? Не думал, что ты такой родитель. — Я не такой родитель, — спорит Чан. Чайник щелкает, и он наливает кипятка в две чашки. Черт, этот шкафчик тоже надо было запереть. Джисон не может до него дотянуться, он висит высоко на стене — но может быть, у него это выйдет, если он будет сидеть на тумбе. Как на прошлой неделе, когда он готовил вместе с Чаном, и во все то множество раз, когда Чан позволял ему присматривать за готовкой в последующие дни. — Ему можно говорить все, что он хочет. Но его супервайзер, она очень дотошная, но, знаешь, сердце у нее золотое, и все такое, и ей это очень не понравится. У меня будут штрафные баллы за безответственное родительство. Куда ты положил те штучки, чтобы запереть ящики от детей? — В левый верхний ящик, а что? — Чанбин поднимается на ноги и забирает у Чана чайные пакетики, чтобы бросить их в чашки. Одна из них — его, уродливая, розовая, с мордочкой свиньи, уродливая — оттого какой ее розовый цвет безумно яркий, но Чанбин явно ее любит и единственный ей пользуется. Кружка Чана — светлого серо-голубого цвета с мордочкой волка. Одним вечером Чан отвел Джисона в магазин подержанных вещей, чтобы тот выбрал свою — маленькую коричневую с ручкой в форме беличьего хвоста. Очаровательно. Она чем-то похожа на него самого. Джисон выглядел бы умилительно, будь у него беличий хвост. — Для шкафчика с кружками, — просто отвечает он, ища замок там, где указал Чанбин. На его вопросительное мычание он добавляет: — Стекло и керамика. Если он как-то туда залезет и что-то упадет, он может порезаться. — Какого хера ему там делать? Чан виновато улыбается. — Я разрешаю ему сидеть на тумбе, пока я готовлю. — И давно ты готовишь? — визжит Чанбин, немного слишком громко, по скромному мнению Чана. — Я видел только, чтобы ты ел заварную лапшу и стрит-фуд, и я знаю тебя пять лет Замок находится, и Чан достает один из набора из пяти штук и принимается устанавливать его на шкафчик. — Я всегда умел готовить. Мы с Чевон постоянно готовили дома, — теперь, когда Чанбин знает о существовании и общем присутствии Чевон в жизни Чана, ему сложно не позволять ей естественно проникнуть в их разговор. Первые несколько раз, когда это произошло, Чанбин напрягался, и Чан тут же начинал извиняться, но немного практики, и у них образовалась рутина: Чанбин принимал информацию, пугался и откладывал ее в сторону. Больше Чанбин не застывает при упоминании Чевон, но Чан слышит, как он пассивно обрабатывает информацию и добавляет новые детали к ее образу в своей голове. Ему интересно — как Чевон выглядит для него сейчас. — В том доме. Просто до этого момента у меня не было поводов продолжать. — А я не был достаточной причиной? — спрашивает Чанбин, макая чайные пакетики в воду. Был, но Чан не знает, как сказать ему об этом, не опозорив себя. Он не может сосчитать, сколько раз Чанбина рвало в его туалете после вечеринки у кого-нибудь дома, а потом он отрубался у него на диване, и Чану хотелось приготовить для него что-нибудь. — Не то чтобы. Не так, как Джисон. Это тоже правда только технически. Это один из самых полезных навыков, которому научила его Чевон. Говорить полуправду. Всегда пригождается. — Теперь я всегда буду второй скрипкой после этого малыша, да? Похоже, такова теперь моя жизнь. — Он говорит так, будто это не лучшее, что случилось в его жизни. — Ты даже не умеешь играть на скрипке. — С замком покончено. — Для тебя научился бы. — Не научился бы, — поправляет Чан. Чанбин вздыхает. — Нет, — соглашается он. — Ты слишком хорошо меня знаешь. Если я когда-нибудь возьмусь за инструмент, это будут– — Барабаны. — Ага. Только подтверждаешь мои слова — кстати, чай готов — ты знаешь меня лучше всех. — Ты все время говоришь, как хочешь научиться играть, — отмечает Чан, забирая свою кружку из чанбиновых протянутых рук и садясь рядом с ним на диван. — Кто угодно может провести с тобой час и понять это. — Да, можно было бы так подумать, м? И все равно — позвони Хёнджину, задай ему этот вопрос, и он ответит “гитара”. Как будто я нормис. — Эй, — предупреждает Чан, думая об одном персонаже из Сейлор Мун, который играет на гитаре. Джисон еще не видел его, но Чан уверен, что он ему понравится. — Думаю, Джисон захочет научиться играть на гитаре. Он обожает, когда я включаю гитарную музыку на YouTube. — Он снова теряется в рассуждениях. — Как думаешь, продают ли подержанные гитары? А новые дорого стоят? Его взгляд снова падает на Чанбина, и он снова встречается с этим теплым сахарным взглядом. — Ты такой папа. Чан морщится. — Хочешь сказать, что я старый? Чанбин невозмутимо продолжает. — Вроде того. Не знаю, как я раньше этого не заметил. У тебя такая отцовская энергия. — Это… хорошо? — О, да, конечно, — соглашается Чанбин. — Ты отличный папа. Чан не знает, как выглядит хороший папа и что он должен делать. Придется поверить Чанбину на слово. — Ты же знаешь, я не его настоящий отец, — напоминает ему Чан. — У него есть отец. Он его бросил, но он есть где-то. Я его дядя. Я сказал, чтобы он звал меня хёном. Чанбин осматривает его сверху вниз. — Ты немного староват, чтобы пятилетка звал тебя хёном. Но это неважно. Я просто говорю: как бы ты ни волновался, ты очень хорошо о нем заботишься. — Прошло всего четыре недели, — сообщает Чан. — Рановато еще судить. — Тогда я уже в этом уверен. Неужели Чан краснеет — или это в комнате становится жарко? Дело в комнате. Точно. — Агх, пожалуйста, перестань. Чанбин ухмыляется, явно довольный тем, в какую лужу превратил Чана, и победоносно делает глоток своего зеленого чая. — С радостью. Кажется, я убедил тебя в одном проценте той доброты, что ты несешь в мир. На сегодня моя работа закончена. — Пожалуйста, — молит Чан, — хватит меня хвалить. Это буквально невыносимо. Чанбин смеется. — Я знаю. Поэтому так смешно. Чан мучительно переживает еще целый час невыносимых комплиментов — вместе со вполне терпимой кружкой чая — и только тогда замечает время. — А, уже половина третьего. Мне пора, — сообщает он, обрывая разговор. Чанбин тоже проверяет время. — Уроки разве не заканчиваются в три? Отсюда недалеко, так ведь? Мы могли выбрать место поближе. — Э-э, нет, школа в пятнадцати минутах отсюда, — отвечает он, забирая кружку у Чанбина и вместе со своей ставя ее в раковину. — Я хочу прийти пораньше, чтобы Джисон не испугался. Не подумал, будто его никто не заберет. У него, э-эм, сегодня утром случилась истерика. Чанбин сияет. — Хороший папа. — Но не его настоящий папа. Я просто стараюсь быть осторожным. — Именно это и значит быть хорошим папой. Чан, все еще горя щеками, направляется к шкафу, чтобы надеть толстовку — на улице холодает — но вспоминает свою легкую манипуляцию с толстовкой с созвездием и решает, что эффект его доверия будет куда меньше, если он просто появится в другой. Придется потерпеть холодный ветер в футболке, чтобы поддержать легенду. Он выходит из спальни и сует ноги в кроссовки. Чанбин уже ждет его в обуви. — Не хочу тебя прогонять, — извиняется Чан, искренне, но без сожаления при виде чанбиновой готовности быть прогнанным, — но Джисон терпеть не может незнакомцев, и у него был большой день, он устал- — Чан, — перебивает его Чанбин. — Все хорошо. Тебе не нужно оправдываться. Когда-нибудь мы с ним познакомимся. — Да. Да, конечно. Дело не в том, что я не хочу принимать твою помощь и закрываюсь — я спрошу у него, честное слово — просто ему будет нелегко. — Чан. — Он замолкает. Чанбин хмурит брови. Он кажется… взволнованным? Обеспокоенным. — Я надеюсь, ты не думаешь, что я тебя в чем-то виню. — Повисает тишина. — Скажи, что ты так не думаешь. По правде говоря, Чан не может сказать ему этого. Чанбин ругается. Чан не хочет этого — но вздрагивает от неожиданности. — Блять. Прости меня. Я не- я не злюсь на тебя за то, что ты не просишь моей помощи. Черт. Это вообще не обо мне. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто должен просить меня о каких-то мелочах, просто чтобы я чувствовал себя лучше. Все должно быть- я хотел разделить с тобой эту ношу. — Джисон — не ноша. Чан прикусывает язык. — Нет, все равно не так. Важно не то, чего я хотел — я думал, что смогу тебе помочь. Не делай этого ради меня. Все, что Чан может ему дать — это он сам, и это не то, что нужно. Чанбину он не нужен. Так что он не может дать ему даже себя. Рвется струна. Где-то вдалеке бьется бутылка. Стекло рассыпается вокруг. Чан не может найти метлу, у него нет времени, чтобы сметать все под ковер. Так что он проходит по стеклу и выходит за дверь. — Я не могу сейчас об этом говорить, — выплевывает он. Шнурки на его кроссовках завязаны. Он проверяет, взял ли с собой телефон. Смотрит на время. — У меня нет времени. — Хорошо, — хрипит Чанбин. — Но потом- — Да, поговорим потом. — Хорошо. — Да, — он спешно выходит из квартиры, оставляя Чанбина внутри. — Увидимся. Можешь выйти сам. Закрой дверь своим ключом. И — потому что он жестокий и может заботиться только об одном человеке одновременно, и потому что он любит Джисона всем своим сердцем- — Пусть тебя здесь не будет, когда я вернусь.

***

Чан с паранормальной точностью предсказывает то, как будет тревожиться Джисон в конце школьного дня. Он встает у ворот за пятнадцать минут до конца урока так, чтобы Джисон увидел его, если решит выглянуть из окна. Мистер Ян сам провожает его на улицу, пока остальные дети выбегают из дверей к своим родителям. Чан летит навстречу Джисону так, словно его тянет магнитом, и мистер Ян подводит дрожащего, испуганного Джисона к нему. Все джисоново лицо загорается, когда он замечает Чана в толпе — он светится ярче, чем когда-либо. Он отпускает руку мистера Яна, бежит к Чану и бросается в его объятия, обвивая его шею руками. Чан отвечает на его объятия с такой же силой, обхватывая его вокруг талии, прижимая к своей груди и поднимая вверх. Он кружит Джисона в воздухе, заставляя его восхищенно хихикать, не обращая внимания на возможное осуждение от других родителей; ссора с Чанбином оказывается забыта, заткнута подальше в подсознание, чтобы он вспомнил и затосковал о ней под покровом ночи, лежа рядом с Джисоном в их кровати. Чан возвращает Джисона на ноги спустя несколько минут, едва заставив себя его отпустить, и Джисон тут же одним быстрым движением расстегивает замок своего рюкзака и достает драгоценную толстовку. — Ты вернулся за ней, — говорит он, отдавая вещь Чану. — Как обещал. Чан опускается на корточки, принимая толстовку, и обнимает щеку Джисона ладонью. — Я вернулся за тобой, солнце. Как обещал. Джисон слышит “солнце” и одними губами произносит себе под нос “я люблю тебя”. — Вернулся, — улыбается он. — Обещания — это классно. — Это правда. В три часа, что я тебе говорил? Я никогда тебя не оставлю. — Он берет Джисона за руку. — Пойдем домой.

***

Джисон как никогда счастлив вернуться домой. В квартиру. Чан не понимает, значит ли это, что его день в школе прошел ужасно, или он просто рад вернуться туда, где ему комфортно и безопасно. Он решает оставить это беспокойство. Позволяет хорошему вечеру оставаться хорошим вечером, включает по телевизору “Сейлор Мун”, торжествующе отмечает, что и он, и Джисон оставили тарелки чистыми после ужина, и сворачивается с ним на кровати — не касаясь его, но рядом с ним. Ночник горит. Ночью, когда свет все еще включен, а Джисон уже спит, его ошибки возвращаются к нему. Он прогнал Чанбина из своего дома, оставил его одного. (Чевон оставила его одного, в том бежевом доме за белым забором. Она была вынуждена уйти, но она оставила его.) Стекло разбилось, и он не спрятал его под ковер. Он показал осколки Чанбину. Рычаг внутри него сорвался. Тот самый, что заставляет его только брать и брать, и ничего не отдавать взамен. Он не умеет отдавать. Ему нужно, чтобы кто-то научил его, но он недостаточно сильно этого хочет. Он не умеет хотеть. С ним столько всего не так, и Чанбин не должен был этого видеть — но он проебался. Он позволил всему этому выплеснуться наружу, и теперь не знает, как вернуть все назад. Как сделать так, чтобы Чанбин ничего не увидел. Чан всматривается в джисоново лицо в свете ночника, в его скулы и постепенно круглеющие щеки. Они у него полные. Теперь Чан видит это, видит, как они становятся такими, какими должны быть с его высокими скулами и структурой лица. Он прекрасен. Он прекраснее Чевон, у ног которой была вся школа. Намного, намного прекраснее нее, хоть половина его — от нее. Он — самая большая драгоценность в мире. Все возвращается к Чану. Страх, который он испытывал в автобусе, возвращается к нему четыре недели спустя. Джисон драгоценный, мир — такой опасный, а Чан сломан. Он не может его защитить. Но он должен попытаться. Другого выбора нет. Он не может сбросить с себя эту обязанность. Он должен попытаться, и он хочет попытаться. Он хочет этого больше, чем чего-то еще когда-либо в жизни. Больше, чем хотел, чтобы в тот день Чевон подняла трубку на последнем гудке, больше, чем хочет, чтобы Чанбин увидел и принял его. Больше, чем хотел, чтобы мать любила его. Ради Джисона он сделает что угодно. Он откажется от любви первого человека, что заметил его за стенами того дома. Он отпустит Чанбина. Если он должен — он это сделает. Ради Джисона. Ради Джисон он готов сжечь весь мир. Пока не останутся лишь они двое на этой кровати. Это чувство внутри него такое сильное, что он тихо плачет, желая протянуть руку, коснуться, убедиться, что он настоящий, и боясь, что Джисон поранится о его обломанные края. Он смотрит на контакт на экране телефона и не звонит. У него нет на это права. Он не знает, что сказать, если не говорить лжи.

***

Наутро Джисон идет в школу без проблем. Чан все еще приводит его на пятнадцать минут раньше, когда у дверей школы есть всего несколько торопливых родителей, и снова в качестве обещания отдает ему толстовку с созвездием. Мистер Ян — Чонин, прошу, исправляет он, говоря о своем возрасте (он младше Чана) — уверяет, что позаботится о Джисоне и позвонит Чану, если понадобится. Чан решает, что необходимости бывают разными, но в то же время — это буквально его работа, так что доверяется ему и отправляется на лекцию. В университете Чанбина он не встречает. Чанбин пришел в университет, Чан запомнил его расписание от начала и до конца, но ему так и не удается его увидеть. Может, это и к лучшему. Он все еще не знает, что ему сказать. Но от этого его сердце не прекращает предательски сжиматься, а в животе все так же проваливается. На несколько часов он выходит на свою первую за четыре недели смену в ресторане, и его менеджер в очередной раз подтверждает свое звание лучшего менеджера в мире, принимая его скудные оправдания отсутствию в целый месяц пожав плечами, похлопав его по плечу и подняв ему зарплату, потому что:— Дети, я все понимаю. Я же не зло во плоти. Чан не знает, как он может его понять, потому что его дочь — это его ребенок, и она появилась у него в подходящем возрасте, когда у него уже был прочный и приносящий доход бизнес и добрая, поддерживающая жена. Но, по крайней мере, он понимает хоть в какой-то степени, и он уж точно не зло во плоти, и Чан не собирается спорить с тем, кто поднимает ему зарплату. Особенно, когда он заходит в продуктовый магазин у дома, где иногда подрабатывал в ночную смену, чтобы подтвердить свои подозрения. — Ага, тебя уволили. Ты, что, думал, что можешь не появляться тут три недели и остаться в штате? Бомгю взяли на твое место через пять дней. Чан, желая избежать гнева владельца магазина — среднего возраста мужчины, который очень умело управляется с тапочком в качестве оружия — мудро умалчивает, что его не было четыре недели. Увольнение избавляет его от необходимости передавать заявление об уходе ему в руки и сталкиваться с его гневом иным путем. Владелец магазина — полная противоположность менеджеру ресторана. Разговаривать с ним — то же, что оказаться втянутым во внезапную дуэль в Покемонах и надеяться лишь на то, чтобы выйти из нее без смертельных последствий. Желая Бомгю удачи, он прощается с продуктовым у дома. Он никогда больше сюда не вернется. Этот магазин на три квартала дальше, чем то, что можно было бы назвать у дома, и тем самым противоречит собственному названию. Чан все равно больше не может работать по ночам Он оставляет джемпер дома и направляется в школу, чувствуя, как у него замерзают руки. Принимает в дар от Джисона толстовку с созвездием и отдает ему в ответ сдержанное обещание. С Джисоном он знает, как отдавать. И ему не о чем просить. Он и так получает все, что ему нужно. Одного только существования Джисона для этого достаточно. Джисон существует, и мир опасен, но для Чана он становится ярче. Джисон существует, и Чан счастливее. Ему не грустно. Он уже совсем близко.

***

Он близко, но так и не может достичь своей цели. Джисон засыпает, и ночник горит, и Чан не спит, думая о парне, который делает его не грустным, глядя на его контакт и тихим шепотом повторяя номер его телефона. Уже за полночь. Он мог бы позвонить, и Чанбин поднял бы трубку. Для звонков Чана у него специальная мелодия и исключение в режиме “Не беспокоить”. Чан узнал об этом одной неловкой ночью в доме у какого-то незнакомца посреди игры в “Правду или действие” — и тогда его уши порозовели вовсе не от алкоголя, и он ушел, игнорируя чанбиновы мольбы остаться, а потом сидел и задыхался, заперевшись в туалете, пока Чанбин сидел по ту сторону двери, и пытался не позволить струнам порваться, пытался не думать о мелодии звонка, игравшей от начала и до конца. Чанбин поднял бы трубку. Чан вдыхает запах зубной пасты со вкусом жвачки в дыхании Джисона. Его самой большой драгоценности. Чану хочется быть лучше. Хочется быть более открытым. Читать об этом в книгах легче. Легче изучать это в теории. Делать — сложно. Очень сложно. Он мог бы лечь посреди поля и позволить сну привести его к смерти, но он не может. Не мог раньше и уж точно не сможет сейчас. Теперь он обязан перед Джисоном, который каждый день старается изо всех сил. Что угодно меньше его стараний будет оскорблением его труда. И, может быть, он может признать, что и Чанбин заслуживает того же. Он не заслуживает его осколков, но не заслуживает и лжи и притворства. Он сделает это. Он с ним поговорит. Но позже. Они решили поговорить позже, хоть от этого у Чана и сжимается все внутри и болит голова. Они могут поговорить позже. Чан придвигается еще совсем немного ближе к Джисону, закрывает глаза и засыпает при свете ночника.

***

Три дня. Наступает утро пятницы, и он все еще не видел Чанбина — а он приходил в университет каждый день, пытаясь попасть в часы консультаций каждого из своих профессоров. К утру пятницы Джисон уже колеблется, прежде чем взять у него толстовку с созвездием. Это еще не полное доверие, но они уже близки. К утру пятницы он решает позвонить. Ни у Чана, ни у Чанбина по пятницам нет занятий. У Чана есть смена в ресторане. Через полчаса он на нее пойдет. Он сидит на своем уродливом жестком диване и смотрит на пятно на потолке. И на контакт в своем телефоне. Его рука дрожит, когда он нажимает кнопку звонка. Дрожит, когда он подносит телефон к уху. Звонок соединяется, не успевает прозвучать первый гудок. — Чан, боже мой, прости, пожалуйста, я не хотел звонить и пугать тебя. Я пытался дать тебе время, но, блять, как же я рад, что ты позвонил, я с ума сходил от беспокойства, и ты ни в чем не виноват, это я виноват, я просто так заинтересовался, и я безумно тебя люблю, и я правда, правда надеюсь, что у тебя все хорошо, но все нормально, если это не так, и, вау, наверное, мне пора заткнуться, да? Чан издает влажный лающий смешок. — Да, пожалуй. — Прости меня. — Звучит так, будто эти слова вырываются у Чанбина против его воли. — Не извиняйся. Пожалуйста. Чанбин всегда был беспомощен перед чановой искренностью. — Прости, что извиняюсь. Чан давится слезами, которые никогда не показывает Джисону. — Прости, что прогнал тебя. — Ты меня не прогонял, — спорит Чанбин. — Ты попросил, чтобы меня не было в твоей квартире к тому моменту, как ты вернешься туда, и это решение ты принял, зная ребенка, которого растишь, и его триггеры. Не говоря о том, что это, блять, твоя квартира. Ты можешь выгнать из нее кого угодно, когда захочешь. В этой ситуации все оправдано. — Оправдано — не значит правильно, — пытается защитить себя Чан. — Ты мой друг. То, что я могу прогнать из своей квартиры кого угодно, не значит, что я должен это делать. Особенно… так, как это сделал я. — Все в порядке, Чан. Правда. — Пожалуйста, дай мне извиниться. Мне жаль. Чанбин закашливается. — Ты прощен, серьезно. Теперь перестань. Это я должен просить прощения. Я тебя напугал. — Это неправда. — Не обманывай меня. Пожалуйста. Тебе не обязательно что-то говорить, но, пожалуйста, не обманывай меня. Чан сглатывает все слова, собравшиеся на его языке. Он пообещал, что не будет лгать, и снова делает это. Поэтому Чевон говорила это ему. Никому не доверяй. Даже себе. Ложь — это так же легко, как дышать, и Чан — ужасный человек. Как только он пытается перестать лгать, он не может дышать. Каждая попытка набрать воздуха в легкие — это тяжелый труд. Он на грани панической атаки. Струны рвутся. Бутылка бьется. — Я напугал тебя, — говорит Чанбин. Чан доводит себя до грани. — Прости, что постоянно делаю это. Такое случалось и раньше. В тот вечер с “Правдой или действием” и туалетом Уёна. Тогда, когда я чуть- — его голос становится тише, — чуть не поцеловал тебя. В понедельник. Прости, что так часто проебываюсь. Ха. Проебываюсь. Чанбин идеальный. Он популярный, он добрый, он богатый. Он получает только хорошие оценки, очаровывает каждого, с кем встречается, ему всегда везет. Его родители заботятся о нем, он хорошо обнимается, и люди любят его больше, чем когда-либо будут любить Чана. Это Чан проебывается. — Дело не в тебе, — говорит он. — А во мне. Чанбин фыркает. Он звучит не зло. Он звучит грустно. — Мы расстаемся? — Нет, — шепчет Чан. Он не хочет лгать. — Я не хочу. Я просто- Бутылка бьется, осколки разлетаются вокруг. — Я не знаю, как быть тем, кого ты полюбишь. Чанбин плачет. Это странно. Чанбин иногда плачет, когда напивается — слезы льются из его глаз сами по себе — но обычно он сильный человек. Он испытывает счастье ярче, чем грусть. И Чан не пытается говорить за него — Чанбин сам рассказал ему это. Чан никогда не слышал и не видел, чтобы он так плакал. Громко. Всхлипывая. Почти как Джисон, но не совсем. — Я уже люблю тебя, Чан. Тебе не нужно заслуживать мою любовь. — Его голос ломается и дрожит. — Я не знаю, почему ты думаешь, что должен заслужить ее. Я всегда тебя любил. Я всегда буду тебя любить. О. — О. — Да. — Он высмаркивает отвратительно-громко звучащий ком соплей, и все еще всхлипывает. Как он выглядит сейчас, думает Чан. — Я хочу помочь тебе, потому что ты заслуживаешь помощи. Потому что у тебя есть человек, который любит тебя и может тебе помочь. Не потому что этого хочу я. Не потому что это делает меня счастливым. — О. — Чан никак не может это осознать. На самом деле, в этом нет никакого смысла. Весь мир перевернулся, но Чан не может понять, как именно, не может найти ту трещину, которая оказалась закрыта. Все поменялось, и он не может понять почему. — Понятно. — Да? Понимаешь? Волосы в смычке можно заменить. Осколки стекла можно подмести. Выбросить в ведро, а не спрятать под ковер. Его легкие расширяются и сжимаются. Он дышит. — Я не- я понимаю не все, но хорошо. Я постараюсь понять. Я правда стараюсь. — Я знаю, Чан. Ты всегда стараешься. Нет. — Если я попытаюсь позволить мне помочь- я в таком беспорядке, понимаешь? У меня вся жизнь — настоящий бардак. — Чан должен его предупредить. Не может не предупредить. — Да, мой бардак. Может быть, однажды он расскажет Чанбину о бежевом доме с белым забором. Может быть, когда-нибудь он посмотрит в бездну, и бездна посмотрит на него в ответ, и увидит его целиком. Все, что в нем сломано и нет.

***

По решению суда Чевон должна пройти месяц обязательной терапии перед началом процесса воссоединения. Месяц проходит так: Джисон ходит в школу. Ему там не очень нравится, и он всегда выглядит немного поникшим, когда выходит из школьных дверей за руку с мистером Яном- Чонином. Пока не видит Чана. Уголки его губ поднимаются вверх, и он бежит за объятиями, которые Чан с радостью дарит ему, и они меняются. Драгоценная толстовка на обещание. На улице холодает, и Чан снимает с себя куртку, когда подходит к воротам школы, потому что для Джисона это важно. Равный обмен дорогими вещами. Джисон расцветает по пути домой. Когда они заходят в квартиру, он сияет. И с каждым днем он становится все ярче. Он съедает свою еду целиком, и Чан начинает понемногу увеличивать его порции. Он учит хангыль и цифры, занимается в своих рабочих тетрадях, лежа на животе перед телевизором, на котором играет акустическая гитарная музыка, и показывает свою работу Чану, когда заканчивает все свои задания на день. Он может оставить Луну в спальне и не паникует, если не может найти ее за десять секунд. Когда ее исчезновение затягивается больше пяти минут, он начинает волноваться, но обычно Чан замечает это раньше и находит ее на случай, если Джисон испугается. Он часто обнимает Чана, обвивает его ноги руками, когда они идут по квартире, льнет к нему, когда они вместе смотрят телевизор. Они спят в одной кровати, и однажды Джисон переворачивается во сне, утыкаясь в грудь Чана, и остается на месте. Он просыпается, и у него не случается истерики от неожиданного контакта — и после этого они спят так каждую ночь: Джисон лежит на его груди. Джисону нравится готовить ужин вместе с Чаном. Из всех способов сблизиться с ним — смотреть вместе “Сейлор Мун”, устраивать битвы с щекоткой, играть с Джисоном в машинки или в догонялки в маске злодея — этот нравится Чану больше всего. Это довольно взрослое увлечение. Тихое и спокойное. Джисон сидит на тумбе и говорит Чану, какие ингредиенты использовать, и часто у них получаются экспериментальные блюда: Джисон сочетает разные овощи и их текстуры и поражается тому, как Чан обращается с ножом и плитой. Чан зарабатывает много, много комплиментов в форме сравнения с Сейлор Юпитер. Прости, Макото. Он коротко задумывается о том, чтобы купить Джисону один из тех пластиковых тупых ножей и начать учить его готовить, но одна только мысль об этом вызывает у него стресс. Он решает позволить Джисону выполнять мелкие и не опасные поручения: мыть овощи, собирать очистки и выбрасывать их в мусорку. Джисон делает все с радостью. Побочным эффектом этому становится то, что все чанбиновы попытки завоевать расположение Джисона с помощью игрушек постоянно оказываются отвергнуты. Джисон предпочитает проводить время на кухне вместе с Чаном. А пытается Чанбин много и с размахом. Набор игрушечных поездов оказывается только началом. Почти каждый день после пар в университете или смены Чана в ресторане Чанбин приходит к ним в квартиру с новой игрушкой или забавной мелочью для Джисона. Все начинается с куклы Барби и набора одежды для нее. Принеся ее, Чанбин объясняет, что ему стало стыдно за то, что он решил, будто если Джисон — мальчик, то ему обязательно понравятся поезда, и обещает купить ему самые разные игрушки: и для девочек, и для мальчиков, и обыкновенные. На следующий день он звонит Чану в кризисе: в детском магазине оказывается недостаточно нейтральных игрушек. Спустя день после этого Чан возвращается домой после шестичасовой смены в ресторане, по пути зайдя в школу за Джисоном, и обнаруживает большой пакет и коробку разноцветных строительных блоков. Он разрешил Чанбину заходить в его квартиру, не спрашивая разрешения, с девяти до трех — в те часы, когда он знал, что Джисона не будет дома — но увидеть это все равно неожиданно. Джисон играет со всем понемногу. Больше всего ему нравятся Барби, но он тоскливо смотрит на их платья, а потом на телевизор, где идет уже второй сезон “Сейлор Мун” — и выглядит явно расстроенным тем, что у Барби нет своих нарядов воительниц. Чан передает свои наблюдения Чанбину, и через три дня Джисон получает целую коллекцию плюшевых персонажей из “Сейлор Мун” с нарядами — и обыкновенными, и их матросками. Джисон их обожает, но они все еще не могут сравниться с Луной. И с тем временем, что он проводит на кухне с Чаном. Чан не заключает Джисона в дурацки долгие объятия, когда тот, заслышав звук открывающегося холодильника, бросает игрушечную Усаги и просит посадить его на тумбу. Он этого не делает. Чан рассказывает Чанбину и об этом, и тот оказывается любовно возмущен тем, как в каждой мелочи его превосходят. Они идут в квартиру Чана из университета после занятий в понедельник, и Чанбин просит у Чана помощи, чтобы собрать его новый подарок: маленькую детскую кухню. Джисон к ней не притрагивается, напуганный ее идеально чистыми шкафчиками и странными маленькими приборами. Тем вечером он возвращается на тумбу вместе с Чаном. Это становится последней каплей. Маленькая кухня, какой бы маленькой она ни была, все еще занимает значительное место в их тесной квартире, делая ее еще более тесной. Чанбин не может ее вернуть, но ему становится немного стыдно, и он отдает ее своей двоюродной сестре, у которой недавно родился малыш, как подарок на будущее. Чан умоляет его о том, чтобы подарков больше не было. Он уверяет Чанбина: когда Джисон захочет встретиться с ним, он полюбит его из-за того, что Чанбин хороший человек, а не за все его подарки. Целый месяц они не могут до этого дойти. Джисон все еще тревожится, когда оказывается за пределами квартиры, нервничает весь школьный день, даже когда встречается с Чаном у ее ворот среди других детей и родителей, и расслабляется лишь когда они оказываются в безопасности, дома. Он еще не готов встретиться с Чанбином. Отчасти потому, каким важным для Чана ему кажется Чанбин. Встретиться им удается только через дверь и за барьером сознания. Чанбин оставляет приготовленное его мамой кимчи, звонит в звонок и уходит, если на часах уже после трех. Иногда Джисон чувствует, что за дверью кто-то есть, и убегает в спальню, и тогда Чан может открыть дверь и поблагодарить Чанбина. Иногда Чанбин заходит поздно ночью, после того, как Джисон засыпает, и они разговаривают ни о чем, а Чан говорит о Чевон. Ненамеренно и немного. По чуть-чуть. Урывками. Еще реже он рассказывает что-то о бежевом доме. Самую малость. Это трудно, но Чанбин хвалит все его усилия, и обнимает его, и любит его. Чан ищет детских психологов, а потом — специалистов по травмам. Чтобы стать лучше, нужно этого хотеть. Так что. Джисон ходит в школу, Чан снова принимается за учебу в университете, а Чанбин помогает. Чан позволяет Чанбину помогать. В холодильнике кончились овощи, у Чана — смена, и он просит Чанбина сходить за продуктами. Джисон в школе, и они вместе остаются дома, и Чанбин слушает рассказы Чана о юной Чевон. Чан лежит в постели ночью со спящим на его груди Джисоном и позволяет себе позвонить контакту, на который раньше мог только смотреть, вместо того, чтобы паниковать в одиночестве. Так проходит месяц.

***

Чевон больше не живет в Тэгу. Чан не знает, где она живет, но после заседания в муниципальном суде Сондон, она точно живет не в том полуподвале в Тэгу. Ее обязали жить в Сондоне — и для их запланированных встреч с Джисоном, и для сеансов терапии, которые проходят в этом районе, чтобы за ней могли следить. Нельзя отслеживать, посещает ли она их, если она живет в двух часах езды от клиники. Первая встреча с Джисоном запланирована в местном парке. Чан приводил Джисона туда несколько раз, чтобы он привык к тому, чтобы проводить время на улице и познакомился с обычными детскими играми — и точно не потому что думал, что там он снова встретится со своей матерью. Чан рассказал Джисону о том, что ему предстоит, за несколько дней. Сказал ему, что Джисон встретится с мамой, но с ними будет социальная работница и Чан неподалеку. Еще раз напомнил об этом утром, пока они одевались и Джисон спросил, можно ли ему надеть чанову толстовку с созвездием. Уже глубокая зима, и простой толстовки не хватит, чтобы защитить Джисона от холода — так что Чан соглашается с одним условием: Джисон наденет на нее свою собственную куртку. Джисон, конечно же, берет с собой Луну. Когда они подходят к парку, фигуру Чевон видно издалека. Она сидит на деревянной скамейке вдали от детской площадки в тени ивы. На ней простой свитер и джинсы, и она выглядит куда более домашней, чем когда-либо, по крайней мере, насколько это знает Чан. Рядом с ней на скамейке сидит куратор дела Джисона, До Мунхи, а напротив них, спиной к приближающимся Джисону и Чану виднеется прическа Чхве Сунджи, которая приехала сюда для первой встречи Джисона с матерью. До Мунхи почти одного возраста с Чевон — Чану кажется, что она едва ли на три года старше нее. Она человек правил, но Чан верит, что она хочет для Джисона только лучшего. Несмотря на все предупреждения, джисоновы глаза комично распахиваются, когда он замечает маму. Ноги сами несут его к ней, прочь от Чана, без участия его головы. Чевон приветливо улыбается им, когда они подходят к скамейке. Джисон разрывается между желанием броситься в ее руки и не отходить от Чана. Она окидывает взглядом одежду Джисона и игрушку в его руках. — Что на нем надето? Звучит совершенно безобидно. Чан слышит яд, скрытый в ее тоне. Он пропитывает его сердце, оставляет раны там, где их еще не было. — Моя толстовка, — объясняет он всем собравшимся. — Он ее любит. Чевон вскидывает подбородок, но бросает тему. Джисон смотрит на маму со смесью тоски и восхищения в глазах. — Отлично! — с наигранной радостью восклицает Мунхи, разрезая густеющее напряжение. — Мы все здесь! Все понимают, что сейчас происходит? — Я провожу один час с Джисоном, потом мой младший брат забирает его обратно, — кратко сообщает Чевон. Она приглаживает прядь волос, плавно и легко пропуская сквозь них пальцы. — Это все, да? Чан заканчивает за нее. — Мунхи-ним и Сунджа-ним останутся здесь, чтобы проконтролировать встречу. Это единственный раз, когда Сунджа-ним будет присутствовать. Я должен буду уйти на час. Сунджа-ним встретит меня у ворот парка через час, чтобы подтвердить, что встреча окончена. После этого я заберу его домой, и вы решите, может ли нуна продолжать эти встречи. Мунхи широко улыбается Чану. — Все правильно! Я буду вести заметки о вашем поведении — и Джисона, и Чевон. Записи о Чевон я передам ее психологу. Чевон щелкает языком, услышав эти слова — единственный признак ее недовольства. В остальном она ведет себя так же, как и обычно. Невинно, мило. — Мы начнем встречу, — объявляет Сунджа, проверяя время. — Чан-щщи, у вас есть четыре минуты, чтобы попрощаться с Джисоном, если вы хотите. Джисон отрывает взгляд от мамы, чтобы с мольбой посмотреть на него. — Ты уходишь? — шепчет он. Чан опускается на землю, балансируя на пятках. Он обнимает щеки Джисона ладонями. Они чудесно пополнели, как он и думал. Стали круглыми, пухлыми и просто очаровательными. Вот так он и должен был выглядеть, когда Чан впервые увидел его. На кратчайший миг, на миллисекунду, которая существует и тут же уничтожает себя, Чан представляет себе, как встретил бы Джисона иначе. В идеальном мире, где бежевый дом означал бы семью, и они оба остались бы, и Чевон позвонила бы всем им, как только узнала бы, что беременна. Чан встретил бы его в больничной палате, на руках у Чевон, окруженной их родителями и бабушкой, и тем парнем, который был его отцом. Чевон бы сказала Чану, как его зовут, и Чан бы смотрел на то, как Джисон растет, как у него появляются эти мягкие щеки. Такого расклада никогда не существовало. Он никогда не был возможен. Чан не может вернуть все свои решения назад, понять, когда точно принял то самое, после которого вся жизнь стремительно покатилась к этой ужасной реальности. Ничего иного никогда не было. Тот дом никогда не значил семью. Бабушка умерла. Чевон не сказала ему. Не ответила на звонок. Не кормила Джисона. Но они здесь: Джисон с его мягкими щеками и Чан, который его любит. — Солнце, — говорит он. — У тебя моя толстовка. Что это значит? — Что ты пообещал, — уверенно повторяет Джисон. — Ты вернешься. Ты никуда не уйдешь. Чан гладит его большим пальцем по скуле, под глазом. Чувствует, как его руку щекочут волосы Джисона — теперь ухоженные, пушистые. — Я никогда не уйду, — уверяет он. — Увидимся через час, Джисон-и. Сунджа провожает его прочь.

***

Целый час он слоняется без дела. Обходит квартал, где расположен парк, не заходя в него. Он слишком напряжен, чтобы пытаться вернуться в квартиру. Чевон не попытается ничего сделать. По множеству причин, начиная с того, что за ней следит социальный работник, записывая каждый ее шаг, и заканчивая тем, что плохой вердикт в худшем случае может отправить ее в тюрьму. Волноваться не о чем. И все же он не находит себе места. Он ходит по улице туда-сюда. Достает телефон, листает календарь, сверяя сроки по домашним заданиям и даты экзаменов с университетским порталом в интернете. Наконец, он сдается и звонит Чанбину. То, что он смотрит на номер его телефона всего пять секунд — это его личная победа. — Что случилось? Джисон сейчас с Чевон, да? Что-то не так? Чан хихикает; на душе у него уже становится спокойнее. — Почему ты паникуешь так же сильно, как я? Я думал, ты должен быть спокойным и собранным. — Я? Как ты можешь на такое намекать! — Я сказал прямо- — Это оскорбление моей дерзкой натуре, — спорит Чанбин. — Значит, это паника-потому-что-ты-Чан? Не паника-потому-что-что-то-случилось-с-Джисоном? — Ага, — говорит он, протягивая первую “а”. — Это просто я. — Ну, это хорошо. Потому что мне можно помогать тебе только с ней. — Я бы поспорил с тем, что тебе нельзя помочь мне с какой-то другой паникой. — Я еще учусь, — отмечает Чанбин. — Так сказать, осваиваюсь. Есть тут один парень, его зовут Чан, он неплохо помогает мне во всем разобраться. — Правда? — тянет Чан. Небо темнеет. Он надеется, что не пойдет дождь. — Давай, рассказывай. Что происходит? Говорить правду со временем становится легче. — Я боюсь за него. И прежде чем ты скажешь, что мне не о чем волноваться, и начнешь напоминать мне о социальных работниках и о том, как работают службы защиты детей — я уже все это, блять, знаю. Я встретил их обеих, прежде чем уйти. Они все записывают. Дело не в этом. Я боюсь, типа, постоянно. — Чан не рассказывал Чанбину о своем страхе из автобуса. Он не знает, как сказать о нем так, чтобы Чанбин понял. — Это как будто моя базовая эмоция в последнее время. Иногда она слабеет — например, если он дома, где я могу его видеть, или в школе, но все остальное… — Когда ты не можешь быть уверен, что с ним все хорошо. — Да, — вздыхает он. — Раньше Чевон значила безопасность. Для меня. Она выглядит так же, как и тогда, но- у меня мозг сходит с ума, когда я пытаюсь сопоставить то, кем она была, и то, какая она сейчас. Он не может решить, доверять ей или нет. В безопасности Джисон или нет. — Я могу что-нибудь сделать? — Поговори со мной, — молит Чан. — О чем угодно. Чанбин пускается в подробные описания всего, о чем узнал на последней лекции. Он не замолкает ни на секунду, и продолжает говорить так следующие полчаса. Чаново сердце становится спокойнее, и он узнает много нового о юридических особенностях правонарушений, совершенных по неосторожности.

***

Сунджа встречает его у ворот за пять минут до конца часовой встречи, как и обещала. Он не говорит ей о том, что стоял за углом намного дольше этих пяти минут. К тому моменту, как Чан подходит к скамейке, Чевон там уже нет. Мунхи сидит там рядом с Джисоном. Джисон не становится особенно счастливее после того, как проводит время с мамой, но и не грустнеет. Он выглядит лучше, чем в конце школьного дня, что, по меркам Чана — хороший знак. Он не хочет признавать, что Чевон справилась неплохо, но в то же время ему так хочется в это верить. Джисон с гордой улыбкой показывает ему толстовку без единого пятнышка. С подсказки Чана он прощается с социальными работницами и берет его за руку, направляясь домой.

***

После двух “успешных” — хотя Чан предпочитает называть их приемлемыми — часовыми встречами, поровну распределенными между парком и закутком в городской библиотеке, когда погода становится хуже, Мунхи позволяет Чевон проводить с Джисоном по половине дня под ее наблюдением. План таков: выстроить достаточный уровень доверия, чтобы к концу месяца она могла оставаться с Джисоном на половину дня без присмотра. Один или два раза Чан думает о том, чтобы поспорить со стремительностью этого плана. Все кажется слишком быстро. Всего два месяца назад Чевон не кормила Джисона. Делала с ним такие вещи, от которых у него на бедрах оставались синяки. И оказывается достаточно всего пяти часов, что она вела себя идеально вежливо и прилично, чтобы служба защиты детей и Мунхи полностью ей доверились. Чану приходится напоминать себе, что происходит вовсе не это. Есть еще четыре встречи по половине дня под присмотром, в которые Чевон должна проявить себя хорошо, прежде чем они ей доверятся. Они следуют протоколам. Они делают все тщательно. Чан пытается как можно меньше говорить с Чевон до и после встреч. Ему не приходится слишком волноваться об этом, потому что обычно Чевон уходит до того, как он возвращается за Джисоном, и полностью игнорирует его перед встречами. Это становится чем-то вроде их негласного договора. Но хоть сам он и избегает ее, ее игнорирование его расстраивает. Это несправедливо. Мозг Чана не может это осознать. Он звонит Чанбину, когда Джисон уходит, взрывается на него без причины, сбрасывает звонок и плачет. Звонит ему снова, извиняется сквозь слезы, и все повторяется по новой. Он ненавидит себя за то, что он такой. Не только показывает Чанбину худшее в себе, но заставляет его терпеть и бороться с ним. Чевон была его святыней. Чевон была монстром с Джисоном. Джисон все еще ее любит. Чан все еще ее любит. Чан ее ненавидит. Его мозг пыхтит, как двигатель, разгоняя воздух в своих камерах и продвигаясь вперед, и внезапно перестает функционировать, не в силах справиться с нагрузкой. Он не может воспринимать мир так, как раньше. Этим утром Джисон у Чевон, и Чан просто лежит в своей двойной кровати один, не понимая, кто он такой. Его мозг все никак не может понять, почему Джисона нет дома в субботу. В какой-то момент приходит Чанбин. Чан слышит, как он делает что-то на кухне, как шумит чайник, как открываются и закрываются шкафчики, щелкая детским замком, но не двигается с места. Зачем он вообще двигается? Вспомнить становится сложно. Чевон справляется хорошо. Мунхи хвалит ее старания в программе реабилитации и наедине с Чаном говорит ему о том, как редко видит абьюзивных родителей, которые так стремятся восстановить отношения со своими детьми. Хорошо, что у нее так получается. Она позаботится о Джисоне, и у него будет материнская любовь, которая всегда должна была быть. (Такая, какую всегда заслуживал и Чан. На мгновение, которое Чан ненавидит так же сильно, как ненавидит самого себя, он завидует Джисону.) Но если у Чевон все получится, Джисон уйдет к ней, и Чан снова останется один. Они оставят его. Тут важен не он. Он — худший человек в мире. Дверь приоткрывается. Теплая кружка — его кружка — оказывается в его руках. — Это манго и маракуйя. Чай, который он купил для Джисона. Он все еще не дал его самому Джисону — они еще строго следуют правилу не пить много жидкости перед едой — но он для него, когда он будет готов. Чан делает глоток и согревается; мысль о Джисоне огоньком топит лед в его груди. Он обмякает в объятиях Чанбина, словно у него обрезают ниточки. — Прости, — произносит он. — Я веду себя так ужасно. Я ужасный друг. Чанбин гладит его ладонью по спине, ровным утешающим движением. На Чане тонкая майка, а отопление выключено, и по рукам Чана бегут мурашки. Его одеяло сползает к нему на колени, согревая только его ноги. — Ты стараешься. — Этого недостаточно. — Это жестокая правда. — Моих стараний слишком мало, — Чан смеется без всякой радости. — Ничего, что я делаю, никогда не будет достаточно. — Тебе не нужно быть каким-то особенным. Люди, которые любят тебя, продолжат тебя любить. Чан — худший человек, и он просит о том, чего ему не могут дать. Это отчаянная мольба, это дыра в нем, которая молит о том, чтобы ее заполнили. — Ты любишь меня? Чанбин отстраняется и гладит Чана по щеке так же, как Чан гладит Джисона. — Люблю. Я так сильно тебя люблю.

***

Чан беспокоится об успехах Джисона в школе. Он ожидал, что за месяц Джисон вольется в класс, найдет друзей. Даже его успеваемость не была поводом для беспокойства. Джисон был умным мальчиком. Он с легкостью запоминал все, что показывал ему Чан. Когда он проверял его навыки чтения и запоминания, показывая ему кухонные принадлежности и ингредиенты, пока они готовили вместе, Джисон каждый раз называл все без ошибок. Беспокойство Чонина пугающе подтверждает его собственный страх. Чан ерзает в детском стуле, пытаясь устроиться поудобнее и полностью проваливаясь. Джисон тихо играет в углу, но, пока он собирает кубики в поразительно высокую башню, на лице его читается что-то грустное. — Он не работает в классе, — прямо говорит ему Чонин. — Я не могу оценить его успехи, потому что он едва ли делает задания, которые я ему даю. А. Что ж, Чану стоило об этом догадаться. Перед его глазами встают картинки того, как Джисон, занимаясь хангылем, застывал, как только Чан заглядывал ему через плечо. — Понял, — говорит Чан. — Как давно это происходит? — Уже несколько недель, — отвечает Чонин. Блять. Чан так застрял в каше у себя в голове и беспокойствах о сестре, что не заметил, как Джисону нелегко. Если бы у были хоть сомнения о том, какой он плохой родитель, все они только что подтвердились. — А, — произносит он, сбиваясь. — Значит, до этого он выполнял задания? Чонин копается в папке. — Вроде того, — отвечает он, останавливаясь на одной из страниц и показывая Чану заполненный наполовину лист прописи. — Раньше он начинал и бросал работу, когда я начинал обходить класс и помогать другим ученикам. Теперь он даже не пытается. — Чонин пролистывает пару страниц и показывает одну из последних попыток. В каждой строчке обведена всего одна буква. Чан откашливается, пытаясь смочить пересохший рот слюной, и сглатывает. — Чан-щщи, — начинает Чонин. Он смотрит на сумку Чана, полную скрепленных степлером домашних заданий. — Можно звать тебя хёном? Чан согласно кивает. — Хён. Ты мало что мне рассказывал, но я вижу, что у тебя нелегкие времена. Вам обоим трудно, и это может затянуться. — Он украдкой бросает на Джисона взгляд. — Я говорю это не потому, что думаю, что ты плохой отец. То, что ты сейчас здесь, говорит об обратном. Он всего лишь в первом классе, у нас есть еще много времени понять, откуда у него эта тревога. Я просто подумал, что ты захочешь об этом знать, если решишь попытаться сделать что-нибудь дома. Я не задаю детям домашних работ, но многие родители помогают детям в учебе, занимаясь с ними дома. — Я прошу его писать некоторые слова, которые он видит по телевизору, — защищается Чан. Он бросил интенсивные занятия, в которые сажал Джисона прописывать несколько листов с буквами, решив, что уроков в школе будет достаточно, и дома он будет только весело повторять изученное. — Он отлично знает хангыль. Никогда не ошибается, только в исключениях, и у него очень красивый почерк для ребенка — только когда я не смотрю, как он работает. — Он приглядывается к листам в папке. Буквы там куда некрасивее, написанные бледно, нетвердой рукой — вовсе не такие, как дома. — Я ничего не понимаю. — Дело может быть в стрессе от новой обстановки. Если, как ты говоришь, дома он чувствует себя спокойно, возможно, он просто еще не привык к школе, — отмечает Чонин. — В таком случае, это объясняет и мои беспокойства о его безразличии к играм на переменах. Полагаю, дома он более открыт к подобному? Чан морщит лоб. — Нет. Ему нравится готовить вместе со мной и смотреть “Сейлор Мун”, но больше почти ничего. — Джисон в углу бросает заниматься с кубиками, словно доказывая его слова. — Ему даже не нравятся другие шоу. Один раз я включил ему “Пороро”, и он уснул у меня на коленях пять минут спустя. Мой- мой, э-эм, друг покупает ему много разных игрушек, но он играет только с Луной- его, э-э, кошкой- — Я с ней знаком, — улыбается Чонин. — Да. Все остальное он берет в руки на пару минут и бросает. Ему неинтересно. Чонин кивает его словам. — Это тоже нужно изучить поподробнее. Я постараюсь уделять этому больше времени и подбадривать его во время игр. — Пожалуйста, не дави на него, — выпаливает Чан. Его слова немного абсурдны, как и его желание защитить Джисона от чего-то столь простого. Но Чан знает, что такое границы, хлипкие и выстроенные глубоко в голове, а еще хорошо понимает, как сложно их разрушать. — Он- если давить, то постепенно. У Чонина ямочки на щеках. Они милые, их становится легко заметить, когда его вежливая улыбка становится шире. — Может, я выгляжу молодо, Чан-щщи, но могу заверить — я хороший учитель. — Его взгляд смягчается, и он добавляет, — Не беспокойся. Я позабочусь о нем. Чан отвечает на его уверения с собственной усталой улыбкой и выдохом облегчения. — Есть что-нибудь еще… Он поворачивается к Джисону, который уже устал и теперь лежит на огромном кресле-мешке. Чонин прослеживает его взгляд, и теперь они оба со всепоглощающей нежностью смотрят на самого милого ребенка во вселенной. По мнению Чана. У Чонина могут быть другие любимчики. — У него не получается завести друзей, — вздыхает Чонин. — Он так ни с кем и не подружился, как бы я ни ставил его в пару с другими детьми на уроках. Но в середине учебного года этого можно ожидать. Ему станет лучше. Чан думает о Чанбине — первом друге, который появился у него после того, как он сбежал из того ада — и надеется на это.

***

— Что? — Он даже не осознает, что кричит. — Джисон с кем-то подрался? Чанбин, ссутулившийся на металлическом стуле из столовой, вскакивает на ноги и ловит равновесие, едва не толкая стул на пол и заставляя его ножки громко заскрипеть по бетонному полу. Он смотрит на него, широко раскрыв рот и жестами показывает включить громкую связь. Чан отмахивается от его рук и полностью фокусируется на голосе в телефоне. — Да, — смущенно отвечает Чонин. — Это… это немного сложно объяснить, но мать другого ребенка, хочет, чтобы родители всех вовлеченных детей пришли в кабинет директора, чтобы извиниться и обсудить медицинские расходы. — Медицинские расходы? — почти истерически спрашивает Чан. Чанбин приближается к похожему эмоциональному состоянию. — Насколько он пострадал? С Джисоном все в порядке? — С ним все хорошо, — успокаивает Чонин. Чанов зашкаливший пульс замедляется, пока, — по большей части. — Чан высоко скулит и ахает, словно его ударили в живот, и Чонин добавляет. — Правда, ничего страшного. Он уже был у медсестры, ему приклеили пластырь. В общем, я буду очень благодарен, если ты приедешь и поговоришь с мамой Убина, как только сможешь. Всех детей, скорее всего, отправят домой пораньше, так что ты сможешь просто забрать его. — Уже еду, — говорит Чан, кладя трубку с обещанием скоро приехать. У Чана — семинар, который начинается через — ого, посмотрите-ка, через пятнадцать минут — но нахуй все это. Джисон пострадал, и у него есть отцовские обязанности. Обязанности взрослого опекуна — неважно, заберет ли его Чевон после реабилитации. У Чанбина — лекция по гражданскому праву, которая тоже начинается через пятнадцать минут — четверг — это один из дней, когда они могут встретиться в университете из-за совпадающих расписаний — а еще он едва успел съесть даже половину того роскошного пира, который заказал на обед, так что Чан хватает сумку со стула и поворачивается, чтобы попрощаться с ним только, чтобы обнаружить, что и Чанбин берет свою. — Э-эм… — Что? Я еду с тобой, — говорит он, накидывая лямку рюкзака на плечо и направляясь к автобусной остановке у университета. — Отсюда быстрее всего доехать на 4419. — Ты не обязан, — бормочет Чан. Чанбин оборачивается и пристально оглядывает его. — Конечно. Но ты по пути можешь довести себя, и я хочу убедиться, что ты в порядке. Джисон пострадал, так? — Немного. Он все еще будет не- — Готов меня увидеть. Ничего страшного. Но я могу проследить, чтобы его папа доберется до него целым. — Чанбин часто это делает: зовет его папой Джисона. В какой-то момент спорить с ним стало бесполезно. — Я уйду, как только увижу тебя у ворот. — У тебя лекция, — спорит Чан, потому что чувствует, что должен, несмотря на то, как хочет этого. Автобус подъезжает к остановке, и Чан прикладывает карту к терминалу, заходя внутрь. — Через десять минут. Последний шанс. — Ты тоже пропускаешь семинар, — отзывается Чанбин, прикладывая свою. Ты не его отец, думает Чан. Но в мгновение предательской честности ему хочется, чтобы Чанбин им был. Чанбин садится рядом с ним. Чан опускает голову ему на плечо и подавляет в себе желание снова позвонить Чонину. — Спасибо. — Всегда.

***

Чанбин, как и обещал, прощается с ним у ворот школы, пару мгновений восхищается тем, во что превратилась его альма-матер и бежит вниз по улице, чтобы успеть на автобус и вернуться на вторую половину лекции. Еще он клянется, что сбежит с занятия и ответит на звонок, если Чану это когда-нибудь понадобится, но Чан заверяет его, что в этом не возникнет нужды. Джисон сидит на стуле под дверью кабинета директора рядом с мальчиком, на щеке у которого розовая ссадина. Заметив его, Чан бежит вперед, падает перед ним на колени и осматривает его в поисках упомянутых Чонином травм. Большой палец на его левой руке обмотан тонким светло-голубым пластырем с Дораэмоном, но в остальном все в порядке. Чан позволяет себе облегченный вздох, который держал внутри всю поездку в автобусе. Он берет Джисона за его пострадавшую руку и заглядывает ему в глаза. У Джисона они покрасневшие — ясно, что он стирал слезы. Он держится за Луну, прижимая ее к себе, словно защищая. Так же, как сворачивался рядом с ним Чан, прежде чем Джисон стал спать на нем. — Что случилось, солнце? — спрашивает он, стирая новую выступившую слезинку. Джисон всхлипывает сквозь ком в горле, с трудом выдавливая из себя слова. Теперь, когда он плачет — когда встреча с мамой заканчивается, и ему пора уходить, или когда они с Чаном выходят из квартиры на эти встречи, когда он занимается домашним заданием с Чаном и ему не что-то не удается — он позволяет себе плакать, как ребенок, не как взрослый, пряча слезы. Плачет громко и высоко, его лицо опухает и блестит от слез, изо у него рта бежит слюна, а из носа текут сопли. Настоящий беспорядок, и Джисон по-новой расстраивается, когда они приводят его в порядок после, но Чан все еще думает, что это лучше, чем если бы он продолжал скрываться. Хотя он и не плачет, он все еще не успокоился после истерики, и ему не удается найти слов, чтобы ответить, пусть Чан и гладит его по плечам, пытаясь утешить. — Убин назвал его кошку уродкой, — раздается детский голос. Голос мальчика, сидящего рядом с Джисоном. Слишком внезапно и слишком поздно Чан вдруг осознает, что они не одни. Мальчик говорит с ним, а женщина, судя по всему, как она держится в лобби, — его мама. С другой стороны комнаты, в куда более хорошем кресле (не в пластиковых стульях, где сидит Джисон и его друг (?)) сидит мальчик, на щеке у которого расцветает синяк. Его мама стоит над ним, словно охранник, в своем дорогом костюме с юбкой, и выглядит настолько похоже на главу родительского комитета, как только возможно, когда твой сын учится в первом классе. Чан обращает свое внимание на говорящего с ним мальчика. — А потом хотел ее украсть. То есть, он ее украл. А потом хотел оторвать ей лапу, и Джисон расплакался, — объясняет тот. — Я просто вернул Джисону кошку. В углу комнаты Чонин вздыхает. — Минхо целый час отказывался рассказать нам свою сторону ситуации. Как, бл- блин, тебе это удалось? — требует он, не обращая внимания на возмущенный взгляд от матери Убина. — Все слушали только Убина! — спорит Минхо. — Джисона никто не защищал! Но этот дяденька был с ним добрым. Он меня послушает. Чан смеется, отмахиваясь от легкой обиды за то, что его назвали дяденькой. — О-о, спасибо тебе, Минхо, за то, что защитил моего Джисон-и. — Он ударил моего сына! — высоко кричит мать Убина. Чан мог бы об этом догадаться, и ему немного стыдно за синяк на щеке Убина, но он нисколько о нем не жалеет. Убин пытался испортить Луну. Он заставил Джисона заплакать. — И ваш сын тоже! — Неправда! — кричит в ответ Минхо. Его мама, невысокая и немного робкая, безуспешно пытается его успокоить. — Это я ударил Убина. Джисон ничего не делал. Чан спрашивает у Чонина: — Это правда? — Судя по всему, да. Все произошло на перемене. Я подменил учительницу второго класса на дежурстве во дворе, поэтому не видел, что произошло раньше. Я услышал только, как кричит Убин, и увидел, как он держится за щеку, а Минхо что-то забирает у него, поэтому пошел, чтобы разнять их. — Видите! — перебивает Минхо. Мама смотрит на него строгим взглядом, и он нехотя садится обратно на стул. — Я хотел услышать, что произошло, от Минхо, прежде чем принимать решение, и теперь, учитывая, что он только что признался, что ударил Убина, он должен извиниться. Что касается Джисона, — Чонин обращается к Чану, — мне жаль, что вызвал тебя с работы. Я не увидел, участвовал ли Джисон в драке или нет, но Убин сказал, что участвовал, поэтому я действовал по протоколу… — Я понимаю, — утешает Чан. — Я дам вам разобраться самим, — с надеждой предлагает Чонин. — А как же извинения перед моим сыном? — требует мама Убина. — Этот малолетний наглец явно не собирается просить прощения, если учитель его не заставит! Мама Минхо с любопытством поднимает бровь и смотрит на нее. В ее защиту, Минхо поднимается со стула. — Извините! — кричит он без всякого сожаления, но заставляя себя это сказать. — Я не должен был бить Убина. Потому что ему пять лет, он завершает свою фразу, показывая мальчику язык и фыркая. Мать Убина недовольно выдыхает, но Джисона это заставляет тихо хихикнуть, что делает Минхо невероятно замечательным ребенком в глазах Чана. — Это не извинения! — возмущается мать Убина. Она вихрем поворачивается к Чонину, ища поддержки. — Мистер Ян! Интересно, как возможность называть его по имени — это привилегия, которую Чан каким-то образом заслужил. Чонин лишь пожимает плечами, будто говоря, вообще-то — извинения. — А Убин не должен был забирать кошку у Джисона! — восклицает Минхо. — Пусть он тоже извинится! — Это даже не настоящая кошка! — спорит Убин. Джисон сжимает Луну крепче. — Это игрушка. И она уродка! Все. Чан решает вмешаться. Плевать ему на то, понравится ли он родительскому комитету. Ему важен Джисон. — Может, это и не живая кошка, но для Джисона — это дорогая ему игрушка. Он сказал тебе об этом, не так ли? — Убин слабо кивает. — Нельзя забирать игрушки у других. Правильно? — Да… — Можешь извиниться перед Джисоном за то, что забрал у него игрушку? — предлагает Чан. Убин поворачивается к маме, но быстро возвращает взгляд на Чана, видя, как она тихо закипает оттого, что не может поспорить с замечанием Чана, хоть и очень хочет. — Извини, — негромко бормочет он. — Спасибо, — говорит Чан. Он обращается к его матери. — Насчет медицинских расходов, — он не видит, откуда бы им взяться — у Убина только синяк — а его счет кричит на него за это, но, — Я могу все покрыть. Теперь его перебивает мама Минхо. — О, милый, не нужно. — Теперь она прожигает мать Убина и его самого взглядом. Кажется, Чану вовсе не нужно беспокоиться об отношениях с Родительским Комитетом™. Или, по крайней мере, хотя бы один из его членов теперь на его стороне. — Ваш сын ничего не сделал, как Минхо и сказал. Я покрою “расходы”. Даже не забивайте голову. — Спасибо, — искренне благодарит Чан. Его счет благодарен еще искреннее. Он рыдает слезами счастья. — Солнце, твоя сумка с тобой? Джисон показывает ему рюкзак вместо ответа. — Отлично. Готов идти домой? Джисон еще не готов говорить, но согласно кивает головой. Он спрыгивает со стула, чтобы последовать за Чаном, но, словно вдруг передумав, возвращается назад, коротко обнимает Минхо, так же быстро отпускает его и бежит обратно к Чану. Выходя за двери, Чан улыбается, думая о румянце, которым залилось лицо Минхо.

***

Минхо ударяет Убина, защищая Луну, и это полностью решает проблему отсутствия друзей у Джисона и где-то на три четверти — проблему общего джисонова несчастья в школе в целом. Причиной последней четверти все еще остается его настойчивая и разочаровывающая его самого неспособность выполнять работу под каким-либо контролем взрослых, но Чан вместе с Чонином добивается устойчивого прогресса в этом деле. На следующий день после ссоры Джисон ждет школы с нетерпением. Он просыпается раньше Чана (технически. Чан все еще проснулся раньше него, чтобы приготовить ему ланчбокс, а потом снова упал в кровать и уложил Джисона обратно себе на грудь.) и прыгает на нем, пытаясь разбудить. Его счастье заражает и Чана. Он тянет Чана к воротам и бежит в здание вприпрыжку — а не нехотя волочит ноги, уходя от него, как всегда. Он не берет толстовку с созвездием. Когда Чан приходит, чтобы забрать его в конце школьного дня, его радость нисколько не уменьшается. Минхо, должно быть, какой-то чудотворец. Минхо, сам того не зная, делает Чана самым счастливым человеком в мире. Это словно вирус. Когда Чан рассказывает хорошие новости Чанбину на следующий день, он практически вибрирует от радости. Это счастье, такое, какое Чан никогда не позволял себе даже представить. Настоящее счастье. Не просто отсутствие грусти. Грусть превращается в тусклый огонек на горизонте, крошечный зеленый свет на другом берегу, куда Чан больше не смотрит. Он отводит Джисона на полностью самостоятельную встречу с Чевон, оживленно болтающей с библиотекарем, без всякой тяжести на сердце. Ему все еще немного страшно, но мир кажется чуть добрее теперь, когда он знает, что в нем есть Минхо. Знает, что Минхо и Чанбин заботятся о Джисоне и будут рядом с ним, если Чан вдруг не окажется. Дорога от школы до дома больше не тихое спасение от системы образования. Теперь — это время, в которое Джисон без умолку болтает о том, чем он и Минхо занимались на переменах. Оказывается, Минхо на год старше Джисона. У них нет уроков вместе. Они проводят вместе перемены и обед, но факт остается фактом — за этот час ему удается сделать Джисона таким счастливым, что Джисону хватает радости на целый день. Минхо — бог среди простых смертных людей. Детей. Неважно. Джисон рассказывает, что больше всего им нравится обсуждать аниме (“Он тоже смотрит “Сейлор Мун”!”) и ловить жуков. У них нет коробки, чтобы хранить их, так что “ловля” обычно означает, что они позволяют им заползти к себе на ладошку и недолго рассматривают их, но это милое увлечение. Первое увлечение Джисона. (Чан почти плачет. А потом рассказывает Чанбину и все-таки плачет.) Но Джисону на самом деле не нравятся жуки — особенно ему не нравится их трогать — так что держит их обычно Минхо, а Джисон только восхищенно и любопытно смотрит. Они сближаются благодаря своей странности. Минхо одноклассники не любят его из-за того, что ему нравятся жуки, а Джисона — за то, как сильно он привязан к Луне, но им нравятся причуды друг друга. Черт, да они даже встретились из-за того, что Минхо ударил мальчика из-за этой кошки. Вскоре сила их дружбы заставляет маму Минхо начать приглашать Чана и Джисона в гости и на прогулки, а потом узнает о том, что Чан воспитывает Джисона один и торжественно усыновляет его — начинает приносить ему домашние панчаны и свежее кимчи, когда они встречаются в конце школьного дня, дает ему советы по воспитанию и поддерживает. Чанова жизнь вдруг становится полнее. Ярче. Джисон счастлив, и теперь постоянно болтает. Мама Минхо постоянно и твердо заверяет его в том, что он хорошо воспитывает Джисона. Чевон превосходит все его ожидания, возвращает его к Чану, все еще продолжая улыбаться. Они с Чанбином все так же близки — и между ними нет стены из чановой лжи. Что-то должно пойти не так. Он ждет, когда что-то пойдет не так. Когда все затрещит по швам, когда смычок лопнет, когда разобьется бутылка. Ждет, ждет и ждет, но ничего не случается. Его счастье продолжается.

***

Звук шуршания карандаша по бумаге вдруг прерывается и Чан поднимает взгляд от научной статьи, которую читал, чтобы понять, в чем дело. Вместо того, чтобы переписывать предложения из книги с картинками, Джисон смотрит на Чана. (Дома он уже перешел к написанию предложений, хотя в школе все еще с трудом справляется даже с буквами.) — Что такое? — Минхо-хён — мой лучший друг, — неожиданно сообщает Джисон. Чан улыбается. — Да? Он делает тебя не грустным? Как Луна? Джисон яростно кивает, чуть не ломая шею. — Как Луна! Так же, как Луна! — Ого, — восклицает Чан. — Это серьезно. Ты с ним так счастлив? — М-м-м-м-м, немножко меньше, чем с Луной, — заключает Джисон. — Но все еще очень сильно! — Это замечательно, Джисон. Я очень рад за тебя. Кажется, Минхо хороший лучший друг. — Да, — соглашается Джисон. Он берет карандаш в руку, но не продолжает писать, и Чан предполагает, что он хочет сказать что-то еще. Он закрывает ноутбук, чтобы обратить на Джисона все свое внимание, заметив, как он перебирает между пальцев край толстовки (раньше она принадлежала Чану, но теперь стала общей), желая потянуть за него. Низ толстовки закрывает Джисону колени, а капюшон — глаза, когда он натягивает его на голову. Чан берет его руки в свои, пусть риска растянуть ткань и нет, и держит их, пока Джисон раздумывает. — Мне нравится, когда тебе нравится Минхо-хён, — осторожно и задумчиво произносит Джисон. — Это делает меня счастливым. Чан не обращает внимания на то, как горит у него в горле. — Я рад этому, Джисон-и. Я люблю делать тебя счастливым. — А Чанбин — твой лучший друг? — спрашивает Джисон. — Да… — Чего хочет добиться Джисон? Хотя, это правда. У Чана больше никого нет. Только Чанбин. Всегда — только Чанбин. После всех провалов и жалких попыток. Всегда — только он. И всегда будет он. Если Чанбин согласится остаться. Джисон кивает. Уверенно. Твердо. — Я хочу с ним встретиться. Я хочу познакомиться с твоим лучшим другом. Чан моргает. Неужели он- — Солнце, ты уверен? Тебе не обязательно это делать. — Я хочу, — повторяет Джисон. И, что ж, Чан не собирается заводить привычку в чем-то ему отказывать.

***

Чан рассказывает об этом Чанбину, и Чанбин кричит, заставляя динамики телефона звенеть. Он кричит, а потом обещает прийти завтра, и голос его звучит влажно, но Чан не собирается обращать на это внимание. Теперь это Чан успокаивает его, тихо повторяя утешающие слова, чтобы остановить чанбинову истерику, и они засыпают, не отключив звонок, под звуки дыхания друг друга. Может быть, бежевый дом не полностью уничтожил его. Может быть, позволяет он думать себе, если он поцелует Чанбина, Чанбин поцелует его в ответ.

***

Чанбин и Джисон смотрят друг на друга огромными глазами и не говорят ни слова целых десять минут, прежде чем Чан решает вмешаться. — Джисон, хочешь чая с манго? — спрашивает он. В последние несколько недель он наконец стал позволять Джисону чай. Если сделать все в правильное время, это никак не помешает его питанию — перекусам или серьезным приемам пищи. Сейчас середина утра, и до обеда еще несколько часов, а до следующего перекуса — как минимум час, так что время сейчас наилучшее. — Да, пожалуйста, — отвечает Джисон, все еще не отводя от Чанбина глаз. Он сидит, уткнувшись в угол дивана спиной, почти утопая в подушках, и держит Луну перед собой, словно щит. Чанбин же сидит на диване рядом с горой игрушек, которую он купил для Джисона, а тот так и не использовал. Чану не позволила совесть выбросить их все, так что он выбрал несколько, которые решил оставить, а остальные попросил Чанбина отдать своей двоюродной сестре, о которой он говорил. По пути к ней Чанбин прислал ему пару сотен плачущих смайликов, а потом — несколько фотографий малышки, окруженной своими новыми игрушками. Чан ставит чайник. Стоит купить какой-нибудь получше. На дне у этого какие-то пятна — то ли плесень, то ли накипь — и советы мамы Минхо не помогают избавиться от них. Ему пришлось много потратиться после появление в его жизни Джисона, но вовсе не из-за него. Большая часть этих покупок давно уже была необходима, и появление Джисона просто сделало эту нужду еще сильнее. Заботясь о нем, Чан понимает, насколько же игнорировал самого себя. — Для тебя зеленый чай, Чанбин? — Да, спасибо! Он наливает в джисонову кружку с беличьим хвостом горячей воды до половины, доливает холодной из крана и утапливает в ней яркий цветной пакетик. Чанбин получает полную розовую кружку кипятка и пакетик более сдержанного цвета. Для себя Чан не делает чай. Два его самых любимых в мире человека — и все так неловко. Он протягивает им кружки и садится рядом с Джисоном. Чанбин перебирает в руках Барби. — Джисон-и, хочешь посмотреть “Сейлор Мун”? Джисон выглядывает из-за своей чашки и смотрит на Чанбина, который задумчиво вращает руки Барби по кругу. — А можно? — Да, я включу. Помнишь, на какой серии мы остановились? Джисон задумывается, обхватывая пальчиками кружку, чтобы согреть их, и осторожно делая первый глоток. — Тот принц с белыми волосами погиб. Было очень грустно. — Принц Алмаз? — М-м, он был плохим парнем, но он был не виноват. Мудрец делал его плохим, — объясняет Джисон, наверное, Чанбину. Чан смотрел ту серию вместе с ним и все помнит. — Думаю, маме он бы понравился. У Чана сбивается дыхание. Джисон почти не говорит о Чевон дома. Ему нравится ходить на встречи, и он явно очень наслаждается временем, проведенным с мамой, но как только Чан приводит его домой, он перестает о ней рассказывать. Чан никогда не заставляет его, решая, что им обоим будет нелегко из-за этого. — Почему, солнце? — Она тоже не хотела делать плохое. — Плохое — это насилие. Это жестокость. Те вещи, которые, как говорил Чан, никогда не должны были с ним происходить. И никогда не должны повториться. Он так гордится Джисоном за то, что он называет все это плохим, принимает, что это плохо, несмотря на то, что это совершила его любимая мама. Теперь у Чана на языке становится кисло. — Она говорит, что ее заставлял папа. Это первый раз, когда Чан слышит о биологическом отце Джисона. Ему показалось, что и Чевон изо всех сил избегала этой темы, так что удивительно, что она сказала что-то подобное Джисону, да еще и такое серьезное. Чана это убивает — но он нисколько не сомневается в словах Джисона. Как он мог заставлять ее делать что-то подобное? И заставлял ли? Или это просто очередной дикий прыжок в неизвестность, очередная попытка Чевон притвориться невинной и сохранить лицо? Джисон ставит кружку. Прижимает Луну к себе и придвигается к Чану. — Я не понимаю, почему она так сказала. Я думал, что ты — папа, а ты никогда бы не заставил ее делать плохое. О. Джисон не помнит своего биологического отца. Когда Чану довелся шанс спросить, тот не смог вспомнить ничего. Джисон вообще не помнит ничего из того полуподвала в Тэгу — у него остались лишь смутные воспоминания и впечатления о чувствах вместо чего-то твердого, а о хоть какой-нибудь фигуре отца он помнит еще меньше. А потом появляется Чан. Чанбин исчезает. Джисон — все, что остается. — Я — папа? Джисон ерзает на месте, и Чан не может сдержаться. Он поднимает Джисона к себе на колени и позволяет ему устроиться поудобнее с Луной между ними. Острые джисоновы коленки вжимаются в бедра Чана. — Минхо-хён так сказал. Он сказал, что так должно быть. Минхо-хён никогда не ошибается. — Нет, нет, не ошибается. Ты хочешь, чтобы я был твоим папой? — шепотом произносит он. — Хочешь звать меня папой? Джисон прячет лицо в шее Чана, и Чан прижимает его ближе, крепче обвивает руками его маленькое тело. Он все еще такой крошечный и мягкий. Иногда Чану кажется, что он растет так быстро, а иногда — что он останется таким милым и очаровательным еще на годы. Но это неправда — Джисон будет очаровательным в любом возрасте. Джисон заслуживает знать это о себе. — Можно? — спрашивает он ему в кожу. — Тебе можно все, что ты хочешь, солнце. — Он целует Джисона в висок, и в голове у него все плывет, кода Джисон льнет к нему, прикрывая глаза, словно наслаждаясь прикосновением. Чан целует его еще раз. И еще. Пропускает пальцы сквозь его волосы. Мягкие, как у Чевон, пушистые, как у Чана. Джисон — его. Неважно, что случится с воссоединением, Чан тоже всегда будет его. У Джисона навсегда останется половинка его сердца. — Ты можешь звать меня папой, если хочешь. Джисон обвивает его грудь руками и облизывает губы. Готовится, желая вспомнить, желая сказать правильно. Его глаза закрыты. Ему страшно. — Я люблю тебя, папа. Чан прижимает Джисона невозможно ближе. Самая большая драгоценность в мире. Его самая большая драгоценность. — Я очень-очень тебя люблю. Больше, чем Минхо-хёна. Больше, чем Луну. Больше, чем, — он сглатывает. — Больше, чем маму. Еще и еще ближе. Словно у Чана в руках — целая вселенная и все лучшее в ней — потому что это правда. — Я тоже люблю тебя, Джисон. Больше всех в мире. — Можно мы теперь посмотрим “Сейлор Мун”? Чан смеется. Дети — это нечто. Они разрывают на кусочки все ваше представление о себе, собирают из них что-то новое, лучшее, а потом просят включить их любимый мультик, словно не изменили в вас все. — Конечно, солнце, — говорит он, щекоча живот Джисона, маленький, но мягкий. Теперь он набрал немножко веса. Джисон ерзает в его объятиях, и Чан расслабляет руки, чтобы тот мог двигаться так, как хочет, ожидая, что он решит слезть с его колен, но надеясь, что он останется. Чану нравится держать его вот так, так близко, как только можно. Это напоминает ему о том страхе, что он испытал в автобусе, о том, как Джисон девять месяцев провел внутри Чевон, но может быть внутри Чана иначе. Для этого нужно упорство, бесконечные старания и любовь. Для этого нужно снова и снова выбирать возвращаться к нему. Он тянется к брошенному на диване пульту, а Джисон поворачивается к телевизору. Только так он вспоминает, что Чанбин все еще здесь, на полу, смотрит на всю эту сцену. В его глазах снова этот тягучий сахар, теплый и липкий, такой сладкий. Его взгляд блестит от нежности, которой не заслуживает Чан, но заслуживает Джисон. Его улыбка растягивается, словно ириска. Все в нем полно восторга. Любви. Чан не может ее принять, но должен попытаться. — Э-э, — сбивчиво тянет он, слабыми пальцами держа пульт. — О, обо мне не волнуйтесь, — говорит Чанбин. — “Сейлор Мун” ждет. Джисон подпрыгивает на коленях у Чана, словно соглашаясь. — Хорошо, хорошо, да. — Он находит ссылку на “Сейлор Мун” в их истории просмотра и включает следующую серию. Комнату заполняет звонкая мелодия заставки, и Джисон тихо подпевает ей. Он такой милый, что Чан мог бы просто- съесть его. То, насколько жестока его умиленная агрессия, иногда пугает его. А иногда он думает, что она вполне оправдана. В этой серии герои превращают Черную Леди обратно в Чибиуса. Сюжет развивается, и Чан и Чанбин уделяют ему все свое внимание, и Чан обдумывает сравнение с принцем Алмазом. Из всех персонажей, которых контролирует Мудрец, Чан бы сравнил Чевон с Черной Леди. Милая, чистая и немного вредная, она превращается во злые насмешки и соблазнительную злобу. Она была человеком, которого он любил. Ему хочется верить, что он может вернуть ее назад, в Чибиуса, но это невозможно. Он может лишь сделать из Черной Леди кого-то лучшего. Может быть, Джисон видит в ней принца Алмаза, потому что никогда не видел Чибиуса. Без Чибиуса Черная Леди — лишь ужасная злодейка. Нельзя любить Черную Леди такой, какая она есть, а ему нужно. Джисону нужно любить Чевон. День спасен, и команда воссоединяется, и Чибиуса присоединяется к ним. Джисон хватается за пальцы Чана и сгибает их. Он смотрит на затылок Чанбина. — Кто твой любимый персонаж? — спрашивает он. От удивления, что с ним заговорили, у Чанбина распахивается рот. — Э-э. — Он смотрит на экран, разглядывая персонажей. — Наверное, Сейлор Мун? Слабо. Выбрать главного персонажа в шоу — как очевидно. Джисон согласен с этим; он морщится и тянет Чана за пальцы. — Усаги? — спрашивает он. — Но ты не похож на того, кому нравится Усаги. Не обращая внимания на чанбиново “что это еще значит!”, Чан спрашивает: — А на кого он похож? — Рей, — твердо отвечает Джисон. — Она супер громкая, и легко злится, и часто ругается с Усаги, и ей очень нравятся мальчики. — Чанбиново возмущение нисколько не изменяет этого решения. Его щеки окрашивает слабый румянец, и он почему-то украдкой смотрит на Чана. — Но она очень хороший друг и обо всех заботится. — Ого, кажется, она очень интересная, — сообщает Чанбин. Он поворачивается к телевизору, ища ее. — Это она в красном? — Сейлор Марс, — мудро кивая, подтверждает Джисон. — А на кого тогда похож Чан-и? — спрашивает Чанбин. Джисон смотрит на него и крепче сжимает вокруг себя руки Чана. — Папе нравится Макото. — “Сейлор Юпитер” одними губами говорит Чанбину Чан над головой Джисона, внутренне сгорая от такого легкого “папа”. “Зеленая”. — Она очень хорошо готовит. Сначала она кажется страшной, потому что много дерется с плохими парнями, даже когда она не воительница, но она очень добрая и всегда защищает других. — А ты, Джисон-и? Кто нравится тебе? — У меня нет любимчиков, — отвечает Джисон. — Мне нравятся все. И Луна. Вопросы и ответы о “Сейлор Мун” продолжаются, и Чану стоило бы догадаться, что именно так Джисон сблизится с Чанбином. Так он сближается со всеми.

***

— Блять-блять-блять-блять-блять. Возьми трубку, Чанбин! Бог слышит чановы молитвы и заставляет Чанбина ответить на звонок неполных два гудка спустя. — Привет, — слышится его голос. Слишком расслабленный. Теперь, когда Чан звонит ему не только в ситуациях срочной необходимости, Чанбин постепенно перестал отвечать ему с волнением и тревогой и стал просто принимать все, что он говорит. Но этот момент требует тревоги и спешки. — Можешь забрать Джисона из школы? Я бы забрал сам, правда- — Да, конечно. Даже не волнуйся. Ты в порядке? Что случилось? Чан шипит. Пытается успокоить дыхание, чтобы оно звучало нормально, а не так, будто он делает свои последние предсмертные вдохи на искусственной вентиляции легких. — Э-э, я, вроде как, обжег всю левую руку. — Что? Ты даже не работаешь на кухне, ты же официант, какого хера. — Ага. Джихё взяла больничный, так что мне пришлось поработать за нее. Оказывается, это была плохая идея. — Все очень плохо? Блять, ты говоришь, что обжег всю руку и не можешь забрать Джисона из школы, конечно, все плохо. — Эй, нет, правда нет. Я еду в больницу только потому, что меня заставил менеджер. — Я слышу сирены, — отмечает Чанбин. Чан вздыхает. — Что мне еще сказать? Да, привет, Чанбин, я сейчас в машине скорой помощи, которую вызвал мне менеджер, потому что я слишком боялся, что меня уволят, чтобы сказать, что я не умею готовить на индустриальной кухне, и слишком сильно перемешал картошку фри, и огонь сжег мне слой кожи до самого локтя, и теперь я не могу забрать своего племянника-сына-ребенка из школы, потому что меня заперли тут, чтобы проследить за моим состоянием. — Работник скорой бросает на него недовольный взгляд, и он стыдливо улыбается в ответ. — Да! Это и скажи! — Я и сказал! На другом конце раздается многострадальный вздох. Судя по тому, как морщатся работники скорой, они тоже его слышат. — Пожалуйста. Даже если я смогу освободиться в ближайшее время, я опоздаю на полчаса. Не хочу, чтобы он думал, что я его там бросил. Он никогда больше не будет мне доверять. — Эта мысль вызывала слезы в его глазах куда сильнее, чем боль в обожженной руке. Если Джисон подумает, что Чан нарушил обещание… Чанбин — хорошая замена. Чан мог бы попросить маму Минхо передать Джисону, что он задержится, а потом подождать вместе с ним, но от Чанбина, его лучшего друга, эти слова будут значить больше. Джисон знает, что Чан любит Чанбина. Джисон значительно потеплел к нему за последние недели. Они подружились за просмотром “Сейлор Мун” и чанбиновыми попытками показать Джисону все игрушки, которые он ему купил. В этом деле ему везет больше, чем Чану. Один вечер пятницы они полностью провели за игрой в строительные блоки, собирая из них квадратные замки для кукол Барби и стараясь положить на спящего Чана как можно больше кубиков, пока тот не проснулся от их хохота. — Воу, нет, успокойся. Конечно, я заберу его. — Спасибо. Боже, спасибо тебе огромное, ты божий дар. Настоящий божий дар. — Говорит само второе пришествие Христа. — Я все еще не верю, что ты это не придумал, — говорит Чан. — Слишком глупо. Хёнджин бы рассказал мне. — Хёнджин все и начал, идиот. Хочешь, я останусь на линии? Я сейчас сяду в автобус. — М-м, нет, все хорошо, — успокаивает Чан. — Врачи хотят, чтобы я убрал телефон, чтобы дать мне обезболивающие. Прожигают меня взглядом. Чанбин смеется. — Береги себя, Чан. Мы будем дома, когда ты вернешься.

***

Они дома, когда он возвращается. Не то чтобы он сомневался в Чанбине. Последние несколько недель доказали, что он может быть очень хорошим родителем, когда ему доводится шанс. И Джисон, кажется, его любит. Иногда они идут из школы домой, и Джисон спрашивает, дома ли Чанбин и могут ли они позвать его, если нет. Он вкладывает все сто десять процентов усилий в разговоры с Чанбином, старается заполнить любое молчание, беспрестанно болтает. Он этим не наслаждается — это очевидно, но все равно старается изо всех сил. Это мило, хоть и пугающе. Если он будет заставлять себя еще больше, Чан ограничит их встречи, но пока это кажется безобидным: и Джисон, и Чанбин наслаждаются компанией друг друга. То есть, Джисон принимает существование Чанбина, а Чанбин считает Джисона самым милым ребенком во всей истории. Чанбин спит на диване — в любой другой день Чан бы осудил это, но вчера он впервые за несколько месяцев сходил в клуб с Хёнджином и Феликсом и напился до отключки и головной боли, о чем и сообщил Чану. В последнее время с заботой о разбитом Чане и, как следствие, Джисоне, ему этого не удавалось. Чан позволяет позволяет себе погрузиться в мысли. Джисон же вовсе не спит; он играется с чем-то у себя в руках. Как только он слышит, как открывается дверь, и видит Чана, он подпрыгивает на ноги, чтобы в смертельно крепкой хватке обхватить его колени, вставая ему на ноги и используя их, как ходули, и Чан осторожно идет к обеденному столу, чтобы поставить сумку. Хорошо, что Джисон держит его за ноги, потому что левая рука у него все еще немного болит и пульсирует, несмотря на большую дозу обезболивающих, которую в него влили, охлаждающий гель и бинты, которыми она обмотана, чтобы кусочки кожи оставались на месте. Менеджеру придется хорошо ему заплатить и оформить самую серьезную страховку жизни и здоровья, чтобы он еще раз ступил на кухню. — Хорошо провел вечер с Чанбином? Движение вверх-вниз, которое он чувствует ногами, говорит ему “да”. — Но он уснул, когда мы пришли домой. — Чанбин-хён вчера всю ночь веселился, поэтому теперь он очень устал, — объясняет Чан, двигаясь к холодильнику, чтобы достать для Джисона йогурт. — Вот поэтому папа всегда следит, чтобы ложился спать пораньше. Чтобы ты не оказался, как он. Что у тебя в руке, солнце? Джисон отпускает куртку Чана и открывает правую ладонь, чтобы показать… браслет? — Сегодня в школе мы делали браслеты! Это — для тебя! — Чан принимает браслет и сразу надевает его. Работа не дизайнерская — разноцветные бусины на нитке, завязанной узлом. Джисон выбрал разные оттенки зеленого и еще более разнообразные размеры бусин, и несколько — с буквами, собранными в имя Чана на английском, с которым ему, должно быть, помог Чонин. — Это мой! — кричит он, показывая свой, более маленький, в голубых тонах. — У Чанбина красный! — У Чанбин-хёна, помнишь? — журит Чан. — Ты сделал браслет и для Чанбина? — Мх-м! Хочешь посмотреть? — Джисон не ждет ответа и тянет его в гостиную. Как он и сказал — на запястье Чанбина надет красный браслет с инициалами его имени на английском между больших бусин-звездочек. Чан не говорит этого вслух, но из всех трех этот — самый неприглядный; несколько бусин вовсе не красные, какие-то — почти розовые, фиолетовые, оранжевые или желтые. Набор цветов беспорядочный, но Джисон явно стремился к красному, так что все хорошо, что хорошо кончается, так? — Сначала я сделал браслет Чанбин-хёна, — все равно признается Джисон с чем-то вроде извинения в голосе. — Очень красиво, Джисон-и. Уверен, ему нравится. Он ведь надел его, так? Он будет носить его не снимая, готов поспорить. — Правда? — задумывается Джисон, перебирая красные бусины. — Правда, — говорит Чан, садясь рядом с Чанбином и склоняя его голову себе на плечо, чтобы тому не пришлось проснуться с больной шеей. Он похлопывает себя по коленям. — Хочешь сесть здесь? Можешь съесть свой йогурт, а потом мы все вместе немного поспим. — Но ты говорил, что нельзя спать днем. Ты говорил, что это плохо для организма, — говорит Джисон, все равно забираясь к Чану на колени. Он хлюпает открытой баночкой йогурта и опустошает ее за считанные секунду. Его не тошнит, он не хватается за живот. Чаново сердце сжимается, гордо сжимается от воспоминаний о первых их днях вместе. Он сделал из Джисона здорового мальчика, как и обещал себе. — Ты прав, солнце, но иногда — можно. Думаю, сегодня мы все немного устали. — Да. — Джисон оставляет пустой стаканчик на столе. — Ты знаешь, что Бинни-хён тебя очень любит? — М-м, знаю. Почему ты вдруг спросил? Джисон пожимает плечами. — Сегодня он мне сказал. Он сказал, что любит тебя, и меня любит так же сильно, как тебя. Это сильно? В груди у Чана ноет. Приятно ноет. И к этой боли он тянется. — Думаю, да, дружок. — Это хорошо, — говорит Джисон. — Тебе нужно, чтобы кто-то делал тебя счастливым, когда меня не будет рядом. — Что? Джисон, ты никуда не уходишь, — спешно уверяет Чан. — Я знаю, — тихо отвечает Джисон. — Но иногда папа смотрит на меня и становится таким грустным. Я не хочу, чтобы папа грустил. — Солнце. — Его голос ломается, дрожит. — Солнце, нет, папа грустит за тебя. Не из-за тебя. Я всегда буду счастлив, если ты будешь со мной. Мне не нужен Чанбин, чтобы быть счастливым. Тебя мне достаточно. — Правда? — Правда, — отвечает Чан со всей твердостью и уверенностью в мире. Чан стирает капельку йогурта с его нижней губы и осторожно поднимает пострадавшую руку, чтобы уткнуть голову Джисона себе в плечо. Джисон двигается легко, и его глаза закрываются, не успевает он лечь. — Сладких снов, папа, — сонно бормочет он. — Сладких снов, Джисон-и, — говорит Чан, целуя его. — Сладких снов, Чанбин. — -снов, Чанбин- Так они и засыпают на диване.

***

Квартира Чевон в Сондон-гу куда более чистая и приличная, чем полуподвал в Тэгу, который Чан видел на фотографиях. На мгновение он задумывается: почему она вообще жила там, если у нее были деньги, чтобы снять что-то такое, как это. — Пособие от службы защиты детей, — объясняет она, читая недоумение на его лице. — Мне дают пачку налички каждый месяц, чтобы я продолжала реабилитацию, или что-то типа того. Это, конечно, метафорически. Они зачисляют все на закрытый счет в банке с картой с отвратительно низким лимитом на снятие. — Это, наверное, к лучшему, — бормочет Чан. — Да, конечно ты это скажешь, — фыркает она, распахивая дверь. Джисон осторожно заходит внутрь, неся на плече сумку с вещами на ночь. Чевон снова прикрывает дверь, когда Чан тоже пытается сделать шаг. Намек читается легко и ясно. Чан отстраняется. — Здесь есть кровать, на которой он будет спать? А еды хватит? — Мунхи уже пришла и проверила тут все, Чан-и. Ей нужно было сначала убедиться, что я готова к тому, чтобы забрать его на ночь, ты забыл? Чан откашливается, сбитый с толку одновременной фамильярностью и дистанцией, которую сохраняет между ними Чевон. — Нет, я все помню. — Тогда чего ждешь? Я хочу хорошо провести время с сыном. Чан в этом очень сомневается. Это оказывается самым длинным их разговором с того момента, как Чан снова увидел ее. Пять лет — и все, что он получает — это мелкие уколы и попытки прогнать. Чевон любила его. Правда любила. Она не дала бы ему номер своего одноразового телефона, если бы не любила. Она не давала бы ему все свои следующие номера. Что случилось? Почему она перестала его любить? Чем он заслужил это? — Почему ты тогда не взяла трубку? — спрашивает он тихо, почти беззвучно. Он с ужасом ожидает тяжелую паузу, в которой Чевон оставит вопрос без ответа, притворившись, что забыла о нем. Но этого не происходит. Она все понимает. Они оба все понимают. — Меня жестко трахали, Чан-и, — жеманно улыбается она. — Я так кончила, что в глазах потемнело. — Раньше тебя это не останавливало. Чевон сужает глаза. — Боже, ты извращенец, ты это знаешь? Просто ужасный. Большинство людей были бы рады, если бы их сестра не подняла трубку, пока ее трахают по-собачьи. — Для меня это никогда не было важно. И для тебя тоже. — Секс в жизни Чана был чем-то обыденным. В его жизни не было времени, чтобы он не знал, что это такое, во всех подробностях. Но он полностью понимал, почему Чевон так его искала, а он — так закрывался. Полностью понимал, почему в одиннадцать лет у него случилась паническая атака, когда сестра рассказала ему, что у нее был первый раз без защиты в ангаре у какого-то парня. Понимал, почему она вообще ему рассказала. Понимал, когда она часами и днями уверяла его, что теперь она пользуется защитой, что не хочет детей, что ненавидит детей, что у них все будет в порядке. Все это было просто частью того, что происходило в бежевом доме. Частью того, что происходило дома. Чан — это Чан из-за того, что происходило дома. Чевон — это Чевон из-за того, что происходило дома. Но все это не заслуживает двоякости, не заслуживает быть одновременно хорошим и плохим. Без всяких сомнений и притворств, без малейшего намека на ошибку — это было плохо. Чан знал, что это плохо. Чевон знала, что это плохо. Чан — тот, кто он есть, из-за и вопреки всему плохому. И, наверное, легче думать, что Чевон была плохой из-за этого, но в ней есть и что-то, что тоже существует вопреки. Просто сложно увидеть, где начинается одно и заканчивается другое, сложно разделить эти части. — Ну, для меня тогда это было важно. Не хотела болтать с братом, пока он переворачивал мне все изнутри. — Он был особенным, — говорит Чан, и это факт. — Он был другим, — спорит Чевон. — Хан Джисоп. Имя страшное, но лицо симпатичное. Ты спала с ними не из-за симпатичных лиц, хочется сказать Чану, но он знает, что это неправильно, не успевает мысль закончиться. — Симпатичный, ведет себя грубо? — Грубо, хорошо в постели. Так трахайся с ним, не заводи от него ребенка. Чевон зло усмехается. — Ха, а ты вообще ни капли не изменился, а? — она похлопывает его по щеке. — У тебя все на лице написано. Так и не научился прятать свое сердце, любой может его разбить. — Сколько бы Чанбин не называл его безэмоциональным… Чевон все еще знает его лучше всех в мире. — Я знаю, о чем ты думаешь. “Ну так и трахайся с ним. Зачем заводить от него ребенка? Зачем привязываться?” — Так зачем? — Боже, — вздыхает Чевон. — Ты так и не повзрослел, да? Так это и не перерос? — Не перестал нуждаться во мне — вот, что она имеет в виду. Без нее он не полон. Без нее он не понимает мир до конца. Она все еще нужна ему, и это больно. — Ты не выбираешь, к кому привязаться Чан-и. Тебя просто хватает за горло и прибивает к месту. О, какая ирония. Руки у него на шее. Привязанность, которая началась еще до того, как он стал существовать вне своей головы, и продолжилась, когда он сбежал из дома. Он так и не отпустил ее до конца, неважно, сколько бы она ни оставляла его раз за разом. Чевон ушла. На каждой улице, на каждом перекрестке она выбирала поворот прочь от него, оставляя Чану лишь грязные следы, по которым он следовал за ней босиком. — Ты любила его? — Не знаю. Думала, что любила, а потом родила от него ребенка. А потом он ушел, и я его возненавидела. Это была любовь? Я поняла, что хочу его: хочу после хорошего перепихона или целых выходных, что мы проводили занимаясь сексом, а потом совершила ошибку и стала нуждаться в нем. Стала думать, что он может дать мне что-то такое, от чего я снова почувствую себя целой. Я думала, это любовь. — Она придавливает Чана к месту взглядом. — Но вот, в чем дело, Чан-и. Такие люди, как мы? Мы никогда не будем целыми. Мы — это куча осколков, которые ждут, чтобы нас собрали в единое целое, но правда в том, что никто не хочет этого делать. Все хотят только убедить себя в том, что они хорошие люди. Сделать ровно достаточно, помочь совсем немного, чтобы ты начал в них нуждаться, и они могли трахать тебя, сколько захотят, потому что, эй, ты их любишь, и ты дашь этому случиться. Его сердце горит, легкие заполняются водой. Нити рвутся. Бьются бутылки, так много бутылок, они дождем падают с полок и шкафчиков, разлетаясь на осколки на покрытом плиткой полу, и звон раздается эхом. Какофония повторяет сама себя снова и снова. Чан никогда не понимал, почему паникует, слыша, как бьются бутылки. В доме Бан разбилась всего одна. Один раз. Но в голове у него мутнеет, а дыхание сбивается, когда он слышит звук разбивающихся бутылок. И они бьются. — Это не- — Это правда. Твой мальчик? Джисон рассказал мне о нем. Чанбин, так? Думаешь, ты его любишь? Думаешь, он любит тебя? Он хочет, чтобы ты достал голову из задницы достаточно, чтобы он мог ее выебать. Он не хочет тебя, Чан-и. Он хочет твое тело. Они всегда хотят только этого. — Я — не ты! — выплевывает Чан. — Правда? Ну же, Чан-и, серьезно. Ты всего себя построил на мне. Так ты был в безопасности. Мы оба из того дома и из одного теста. Квон Дальми и Бан Джинхо и бедные Чевон и Чан-и. Мы все одинаковые. И всегда будем. — Я не такой! — Когда он начал плакать? — Чанбин не такой, — давится он. Чевон пожимает плечами. — Ну, тебе плакать, если я окажусь права. Кому ты веришь: ему или нуне? Чан не знает. Не знает. — Подумай об этом, хорошо? — Она хлопает в ладоши, вдруг снова возвращается в свою кожу. Становится яркой, чистой, веселой. — Ну, мне нужно следить, чтобы Джисон не размозжил себе голову о какой-нибудь угол и не убился, так что увидимся утром, Чан-и! Пока-пока! Она закрывает дверь перед его лицом. Чан не помнит, как попадает домой.

***

Чевон раньше играла на скрипке. Мать заставляла ее. Когда струны на скрипке рвались, она плакала. Когда рвались волосы на смычке, она плакала меньше. Чан был не настолько важен. Так что, когда паникует он, он слышит, как рвутся волосы смычка, не струны скрипки. Смычок рвется тихо. Тише, чем разбиваются бутылки. Едва слышно. Чан спит на своей большой кровати впервые за несколько месяцев, и волосы в смычке беззвучно рвутся один за другим.

***

Обратно Джисона привозит Мунхи. Чевон не приходит увидеться с ним. Джисон сжимает Луну в смертельной хватке, запинаясь, вваливается в квартиру прямо в руки Чана. Он не делал этого- никогда. Чан никогда не видел, чтобы он так держался за Луну. Даже в тот день, когда он едва не увидел, как ее разрывают на части. Луна — хрупкая игрушка. Чан учится шить, чтобы однажды, когда Джисон позволит ему, немного подлатать ее, но она навсегда останется немного потертой. Ничего не поделаешь с ее покрытой катышками шкуркой, истончившейся тканью и неподходящими заплатками. Но обычно Джисон старается не делать ей хуже. Сегодня он просто держится за Луну и лениво слоняется по дому. Он бросает домашнее задание через пять минут, и Чану не хватает духу вернуться к нему. Он не хочет смотреть новые серии. Он съедает половину батончика-мюсли, который Чан дает ему в качестве утреннего перекуса, и прячет половину в кармане джинсов. Он не разговаривает с Чаном. Нет еще даже часа дня, когда Джисон укладывается на диван и засыпает. Чан смотрит на номер Чанбина и не звонит ему, лишь продолжает сидеть рядом с диваном, глядя на то, как спит Джисон. После всех их попыток добиться счастья — вот, где их место, несмотря на все чановы отчаянные попытки. В режиме выживания.

***

Следующая ночевка у Чевон наступает слишком быстро и одновременно — так нескоро. Чану кажется, что без Чанбина прошло уже несколько тысячелетий. Чанбина нет рядом. Чан не позволяет ему этого. Чанбин звонит, и Чан выключает звук на телефоне и оставляет его в комнате, потому что если он увидит, как он звонит, пока звонок не сбросится автоматически, у него случится паническая атака, из которой он себя не вытащит. Чанбин ловит его в университете, и Чан перестает ходить на занятия, посылая к черту пропущенные лекции. Чанбин не приходит в квартиру. Это безопасное место для Чана, и все знаки читаются четко. Не трогай меня, уходи, я сейчас не могу. Он возвращается ко всем своим вредным привычкам, и хуже всего то, что он не может остановиться. Это режим выживания. Неважно, что происходит в остальном мире — нужно защищать себя. Себя, и то единственное, что ты выбрал для себя важным. Джисон важен. Он выбирает Джисона. Он всегда, всегда будет выбирать Джисона. Чевон научила его любви. Уродливой ее версии, искаженной и сломанной — но это было лучшим, на что она была способна. Джисон научил его любить правильно, и лучше всего было то, что ему нужно было просто существовать. Чан проведет всю свою жизнь, отплачивая ему. И если это будет стоить ему Чанбина — это больно, но он готов пожертвовать им. Минхо подбадривает Джисона в будние дни своей широкой улыбкой и бабочкой в коробке для жуков, но Чан не может ничего поделать с тем, что Джисон отказывается вставать из кровати в субботу. Меньше чем через полчаса они должны встретиться с Чевон в парке. Если Чан не успеет привести его вовремя, это плохо отразится в отчете сотрудников службы защиты детей о нем. Джисон вырывает одеяло из его руки, туго заворачивается в него и отказывается выбираться. Большую часть утра он притворялся, что все еще спит. — Джисон, пожалуйста, — молит Чан, стоя на коленях у кровати, найдя в ней голову Джисона, выглядывающую из одеял. — Солнце, нам нужно идти. Пожалуйста, вставай, пойдем чистить зубы. Пожалуйста, солнце. Одеяло шуршит, Джисон качает головой. — Солнце. — Он касается ладонью джисоновой спины, и комочек под одеялом яростно отдергивается от него. Чан отрывает руку, словно обожженный. Хуже. Это куда больнее, чем травма на кухне. На его глаза без его воли набегают слезы. Его голос дрожит. — Пожалуйста, расскажи мне, что не так. Если ты скажешь папе, что случилось, он все исправит. — Не исправишь! Ты хочешь, чтобы я пошел к маме, ты не исправишь! О. О, нет. Нуна, что же ты натворила? Что она могла сделать, что может быть хуже, чем- что маленький, слепо любящий Джисон не может простить? Нуна, молит его разум. Почему ты снова уходишь? — Я не поведу тебя к маме, — твердо говорит он. — Если ты не хочешь ее видеть, я не поведу тебя. Обещаю. Ответа нет. — Джисон, солнце, я обещаю. На мизинчиках. Папа всегда держит обещания, да? Из-под одеяла выглядывают волосы на макушке Джисона. — Правда обещаешь? На мизинчиках? Ты дашь мне свою толстовку? Чан срывает с себя толстовку, чтобы отдать ее, и протягивает ему мизинец. — Обещаю, честное слово. Джисон обхватывает его мизинец своим и скрепляет обещание касанием больших пальцев. Он сбрасывает одеяло и, неожиданно для Чана, стягивает с себя пижамную футболку. Чан понимает, что он пытается показать, не успевает он заговорить. — Мама хотела выбросить Луну. И, — он стирает с глаз слезы, — и когда я хотел ее остановить, она меня толкнула. Она очень крепко меня держала. Очень-очень. Было больно. Папа говорил, что когда больно — это плохо. Это плохо. Очень плохо, Джисон. — Папа сказал, что синяки — это плохо. Тогда почему ты отдаешь меня назад? — плачет он, уже не в силах сдержать слез. — Я не отдаю тебя, солнце, правда, — Чан раскрывает руки, но не тянется к нему, лишь приглашает. Джисон бросается в его объятия через кровать. — Что я говорил? Я никогда тебя не оставлю. — Мне страшно, — признается Джисон. — Я не хочу туда, я не хочу обратно к маме. Мне страшно. Чаново сердце сжимается, и он едва может дышать. Его сердце бьется где-то в его легких, и это неправильно. — Если ты не хочешь идти, мы никуда не пойдем. Поцелуй в мягкую макушку. — Все, что хочет мой Джисон-и.

***

Мунхи звонит из-за пропущенной встречи. Он не берет трубку. Чевон не звонит.

***

Он пишет Чанбину впервые за неделю. Доверие и ненависть борются друг с другом, и побеждает ненависть. Чевон не лгала, но может быть, она и не была права. Она просто поверила в неправильную идею, слишком убедила себя в ней — настолько, чтобы заставить поверить и Чана. отменил встречу, просто пишет он. В дверь стучат через пятнадцать минут. Джисон выглядывает из одеяльного буррито, в которое они укутались, и сонно смотрит на него. — Бинни-хён? — Да, наверное, — отвечает Чан. — Засыпай, солнце, он скоро уйдет. Я напишу ему, что сейчас не лучшее время. — Нет, — говорит Джисон, выталкивая Чана из кровати. — Нет, ты должен с ним поговорить. — Он толкает его снова, и Чан падает на задницу, забирая с собой конец одеяла. Джисон крепко держится за свой. — Иди поговори с ним. В дверь продолжают с силой стучать. — Что на вас нашло, боже. — Иди! — продолжает Джисон. — Бинни-хёну ты очень нравишься! Он будет очень грустить, если ты не придешь. Сон-и теперь в порядке. — Он проводит по лицу рукой. — Не плачет. — Хорошо, хорошо, — говорит Чан, поднимаясь на ноги и направляясь к двери. — Ты уверен, что все в порядке? — Очень в порядке! Папа обещал, что мамы не будет. Фу. Что за фраза. И о его собственной сестре. В их семье столько проблем, что хватит на целый город. Он закрывает дверь в спальню, чтобы позволить Джисону побыть одному — может, он и сказал, что в порядке, но к тому, чтобы его видел Чанбин, он может относиться иначе — и делает глубокий вдох, прежде чем открыть входную дверь. — Боже, блять, спасибо, что ты дома! Что случилось? Что-то случилось. Чан закрывает за ним дверь, и Чанбин снимает обувь и вихрем поворачивается к нему. — Нуна делала больно Джисону. Он плакал, потому что не хотел идти. Так что я не стал его отправлять. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально- — И не говори мне, что все в порядке, потому что ты не говорил со мной целую неделю, и я, может быть, и влюблен, но я не ебаный идиот, я понимаю, когда меня избегают, и понимаю, почему кто-то такой, как ты может меня избегать- — Что значит, “такой, как я”? — Волнение снова заполняет его. Все сомнения, что посеяла Чевон, снова разрастаются. Чевон заботится о нем. Чевон хочет ему помочь. Она старалась изо всех сил. — Что это значит — “такой, как я”? — Чан, ну же, ты же понимаешь, о чем я- — Нет, не понимаю. Что я за человек? — Все в нем превращается в лед: его тело, его голос. Он становится айсбергом в море, в который вот-вот врежется Чанбин. Он словно болтает ногами, пытаясь удержаться на плаву в Атлантическом океане, но лед проникает в самые его кости, замораживая его изнутри. — Расскажи мне. — Чан, что- — Расскажи. Мне. — Добрый человек. Человек, которому больно. Человек, которому всегда больно, но он не позволяет никому помочь. Чан фыркает. — Говори правду. — Это и есть правда! — Нет. Это красивая ложь. Это ложь, которую я придумал. Чтобы заставить людей меня полюбить. Чтобы заставить тебя меня полюбить. Ты в нее не веришь. — Боже, Чан, ты не заставлял меня любить себя. Я просто люблю тебя. Вот так это работает. Ты не выбираешь, к кому привязаться Чан-и. — Да, так это и работает. Я заставил тебя потратить на меня столько времени. Я поцеловал тебя той ночью- — Ты хотя бы раз, блять, думал, — рычит Чанбин, — что твоя вина задевает и других людей вокруг тебя? Что ты лишал чего-то не только себя, но и меня тоже. Это словно пощечина. — Что? — Это правда, это все — правда. Чанбин просто хотел- он никогда не хотел. Нуна была права. Нуна всегда права. — Я влюблен в тебя. Я хочу тебя любить. — Ты хочешь меня трахнуть. — НЕТ! Боже, блять, послушай меня наконец. Ты поцеловал меня и убежал. Ты убежал, потому что тебе стало стыдно, и ты подумал, будто просишь слишком многого. Вот, в чем дело, да? Да. Чан никогда не говорил Чанбину об этом. — Так вот тебе новости. Я хотел, чтобы ты поцеловал меня, идиот. Я поцеловал тебя в ответ. Но ты не заметил. Ты убежал, и я три года просто тихо любил тебя и думал, что ты об этом жалеешь, пока ты не рассказал мне обо всем, и я не понял, что тебе просто стыдно. Что ты чувствуешь себя виноватым. — Ты хочешь меня поцеловать? — осторожно спрашивает Чан. Чанбин стонет. — Я ничего от тебя не хочу. Важно не это. Я мог бы всю жизнь прожить и не целовать тебя и не спать с тобой, если ты будешь знать, что ты любим. По-настоящему, полностью это поймешь. И поймешь, что я люблю тебя — уже несколько лет. И перестанешь так винить себя за то, что не можешь принять моих чувств. — Это- дело не в вине, — сбивчиво произносит он. Теперь это кажется маленьким признанием. Незначительным, постыдным. Потому что вина — часть и его тоже. — Мне страшно. Чанбин тут же пугается. Его рот приоткрывается, руки падают. — Что? — спрашивает он полным ужаса голосом. — Нуна говорила мне- нет, даже раньше. Секс казался пугающим. Любовь казалась пугающей. Все это причиняло ей боль, и я не хотел, чтобы больно было и мне. А потом она перестала говорить со мной, и случился- Джисон- и мне снова было больно- — Нуна, она. Она говорила, что ее девиз по жизни — “идти по пути наименьшего сопротивления”. Для нее путь наименьшего сопротивления — это путь, где никого нет. Где никто не сможет сказать ей остановиться, сбить ее, сделать ей больно. Она позволила себе привязаться всего раз, и вот, что случилось. Она решила вовсе не приближаться к людям. — Чан сглатывает ком в горле, сглатывает свой страх и смотрит Чанбину в глаза. Он заслуживает этого. — Я решил не приближаться к людям. Решил держаться от тебя подальше. Мы просто не хотели, чтобы нам было больно. — Она делала намного больше, чем просто пыталась не пострадать, — выдавливает Чанбин. — Она делала больно другим. Тебе. — Я знаю, что ты думаешь о ней. — Знает, чем заканчивается этот припев. Она сделала больно Джисону. Эта последняя часть почти делает все остальное бессмысленным. Почти. — Но она старалась. Когда-то — старалась. И- и это мог бы быть я, понимаешь? — Что? Ты никогда бы- — Я знаю. Я не мог бы. Но мы оба жили в том доме. Это мог бы быть я. — Чан-и- Чан, — быстро исправляется он, видя гримасу на лице Чана, — не думай так. Этот дом не определяет всего тебя. Есть ты после него, ты вдали от него. Но Чана до — не существует. О, как бы он хотел познакомиться с этим Чаном. Каким бы он был? Что бы он сделал? Чан не чувствует себя человеком в достаточной степени. Он видит себя в матери, в Чевон и в Джисоне, и его вина растет всякий раз, как он пытается избавиться от нее. Уроборос, змей, пожирающий сам себя. Он — часть того дома, словно металлическая пластина на сломанной кости, и он не может вынуть ее, не разрушив важную часть себя. — Чевон позволила дому определить себя. Она использует его, как оправдание. Это переломало ее, и она просто не может иначе, — продолжает Чанбин. — Ты никогда этого не делал. Когда ты проебываешься, ты извиняешься в тот же миг, и ты заглаживаешь свою вину. Ты принимаешь ее и берешь ответственность, и ты становишься лучше. Чевон не становится лучше. Ты другой. Какая мысль. Чевон и Чан не обречены на одну судьбу. Он будет другим, потому что он старается быть лучше. Он может быть любим и не испытывать вину. — Ты любишь меня. — Он пробует эти слова на языке, на губах. — Ты любишь меня. — Уже давно, спасибо, что заметил, — Чанбин наконец позволяет себе осторожную улыбку. — Если бы Джисон сейчас не был в соседней комнате, я бы точно тебя поцеловал. Чанбин игриво поднимает бровь. — И? Что тебя останавливает? — Он услышит! — Он уже слышал, как я сказал “блять”, типа, миллион раз за последние десять минут, уверен поцелуй его не убьет, — тянет Чанбин, притягивая Чана в объятия. Джисон выбирает именно этот момент, чтобы выбежать из спальни, бегая взглядом между ними и тем, как их тела сливаются воедино. — Нет! Он мой! Я хочу обниматься с папой! Чан смеется, протягивая руку к Джисону. Он поднимает его на руки, усаживает себе на талию и снова обнимает Чанбина, зажимая Джисона между ними двумя. Тот кажется очень довольным своим новым положением. Чанбин целует его над макушкой Джисона, и это — счастье. Чан позволяет себе его чувствовать.

***

Чанбин сидит рядом с ним и держит его за руку, когда он звонит Мунхи. Та устраивает скандал, говоря об уважении к протоколам и доверии к службе защиты детей. Не обязан он им доверять. Они ничего не сделали, чтобы защитить его и Чевон. Они ничего не делают, чтобы спасти Джисона. Единственное, единственное, что они сделали верно — это передали Джисона Чану, и даже это было простой удачей. Они отдали бы его Квон Дальми и Бан Джинхо, и его жизнь превратилась бы из плохой в ужасную. Чан посылает нахуй и ее, и протоколы. Он звонит отцу Сынмина, как только сбрасывает ее звонок.

***

Отец Сынмина выигрывает им суд за права опеки. Он говорит, что примется за то, чтобы возобновить обвинения к Чевон и довести дело до конца. Он поздравляет Чана с новой ролью родителя и обещает, что будет рядом, если возникнут проблемы. В мире куда больше людей, которым Чан небезразличен, чем ему казалось.

***

Хэллоуин. Время монстров, страшилок и переодеваний. Джисон за один присест смотрит пятый сезон “Сейлор Мун” и влюбляется в “Аутеров”. В тот день, когда Джисон приходит из школы, где объявили день костюмов, он умоляет Чана пойти в образе Сейлор Уран, его любимицы. У него наконец-то есть любимый персонаж. А еще он каким-то образом уговорил Минхо надеть наряд Сейлор Нептун вместе с ним. Чан со своим новообретенным талантом в шитье принимается за то, чтобы самому сделать им костюмы. Мама Минхо покупает материалы и снимает мерки (это оказывается делом на целый вечер: они гоняются за мальчиками по квартире, подносят измерительную ленту к их ногам, талиям и рукам — еще одна гениальная идея для игры — и это Чанбину удается успокоить их достаточно, чтобы мерки оказались сняты правильно), а Чанбин бесконечно морально поддерживает его. Сам пошив костюмов оказывается делом не особенно сложным — и в интернете оказывается множество ресурсов, туториалов и выкроек — но долгим, особенно одновременно с домашними заданиями, сменами в ресторане, подачей резюме на стажировки, интервью и родительскими обязанностями. Несмотря на все это, Чан посвящает этому один час каждый вечер, и Джисон сидит рядом с ним за столом, болтая ногами и прописывая предложения, несмотря на наблюдение Чана. Он отлично справляется в школе. Он — один из лучших в классе, неважно, значит ли это что-то в первом классе. Чонин приглашает его поболтать и выпить кофе по выходным, пока Чанбин присматривает за Джисоном, и они разговаривают о Джисоне, но еще — о Чане. Об университете и о поиске работы. Чонин оказывается неожиданным, но хорошим другом. Чан заканчивает костюмы за неделю до праздника, но не говорит никому, притворяясь, что делает финальные штрихи. Он не показывает никому костюм, который сделал для себя. Вечером перед праздником он просит Чанбина прийти в квартиру в своем лучшем костюме. Тот уже отменил утреннюю лекцию, чтобы прийти в школу вместе с другими родителями, но не планировал наряжаться — он хотел лишь пофотографировать Джисона, чтобы добавить фото в свой альбом с ним. Как и планировалось — он даже не подозревает о плане Чана. Утром Джисон почти выпрыгивает из собственной кожи и из квартиры; из него плещет возбуждение, и он едва сдерживает его, пока ждет, чтобы Минхо приехал и они вместе надели свои костюмы. Как только Минхо оказывается в дверях, он бросается на него с объятиями. (Чан предложил сшить наряд и для мамы Минхо — за ее помощь в последние месяцы, за заботу о Чане, за тот подарок, которым стала дружба Минхо для Джисона, но она вежливо отказалась, сказав, что Чану не нужно ее благодарить. “Так поступила бы любая хорошая мать.”) В своем наряде Сейлор Уран с синей юбочкой Джисон прекрасен. На его груди красуется золотая лента, на ногах — ботинки до середины икры, а на голове золотое украшение. Джисон влюбляется в то, как может одновременно выглядеть, как мальчик и как девочка. Сейлор Уран такая же — когда она в гражданском, у нее короткие волосы и маскулинные наряды, и Джисон в восторге от того, как ему удается повторить этот образ. Минхо тоже прекрасен в бирюзовой юбке и ленте. Чан спросил, хочет ли он надеть ботиночки на каблуках, пока готовил его костюм, и вместе они решили выбрать менее женственные бирюзовые кроксы. Они не сочетаются с платьем, но это неважно. Он выглядит круто. Для себя Чан сшил мужскую версию белого платья Принцессы Серенити. Получился элегантный костюм, в котором сохранилось столько элементов от оригинального платья, сколько было возможно: объемные рукава, золотая окантовка, детали на груди и большой бант на пояснице. Он дает Чанбину черно-красный плащ и шляпу, как только он входит в дверь, не позволяя себе отвлечься на то, как натягивается ткань костюма на его мускулах, и убегает в спальню, чтобы переодеться в свой наряд. У Чанбина раскрывается рот, когда он выходит из комнаты. Это немного слишком. — Не настолько красиво, — говорит Чан, закатывая глаза. — Подбери челюсть с пола. — Я думаю, ты серьезно недооцениваешь то, что делает для этого наряда твое лицо, — спорит Чанбин. Он притягивает Чана ближе и проводит пальцами по банту на его спине. — Ты сам это сделал? Очень красиво. Чанбин и сам выглядит невероятно в пошитом по фигуре костюме, плаще и джентльменской шляпе. Красно-фиолетово-желтый браслет из бусин на его левой руке немного отвлекает от элегантности наряда, но добавляет к чановой любви к нему — если можно еще добавить к ней, не заставив Чана взорваться ею. Он носит этот браслет не снимая. — Да, — смущенно смеется Чан. Его рука тянется к его шее, и он тревожно потирает ее. — Чан, — шепчет Чанбин, большим пальцем поднимая его голову за подбородок. — Ты понимаешь, что сейчас выглядим так, будто женимся? О, черт. Белый и черный костюмы. О-о-о-о, черт. — Нет, — признается он, пряча лицо в ладонях, отнимая их от чанбиновой талии. Чанбин тут же убирает их. — Да, я так и подумал, — смеется он, коротко целуя Чана в губы и отстраняясь. — Мой муж такой красивый. — Твой парень. — Мой будущий муж. — Когда-нибудь, — соглашается Чан. — А твои папы всегда так флиртуют? — спрашивает Минхо. Чан отпрыгивает от Чанбина, врезаясь в стену. Мама Минхо с хитрой улыбкой смотрит на них от плиты. — Ага, — отвечает Джисон. — Все время. Он поправляет юбку и своими маленькими ручками поглаживает Чана по голове там, где у него наверняка вылезет синяк или шишка. — Но все хорошо. Я люблю их. Он обнимает Чана руками за шею и мягко целует его в щеку. — Я люблю тебя, папа. — И я люблю тебя, солнце.