Prove Your Love to Me

      Минхо, Чанбин и Хёнджин вышли в прямой эфир, как это бывало уже не раз. В комнате было спокойно, но не тихо — за камерой стояли сотрудники, иногда переговаривались между собой, кто-то настраивал свет, кто-то проверял звук, всё шло по привычному сценарию. Минхо и Хёнджин устроились на постели, рядом друг с другом, не слишком близко, но и не так, чтобы между ними оставалось много места. Чанбин сидел ниже, на полу, опираясь спиной о край кровати, поджав ноги и вытянув руки вдоль коленей, время от времени поправляя на запястье браслет, словно ему было нечем заняться.       Всё происходящее на экране казалось лёгким, непринуждённым, зрители, скорее всего, смеялись, писали комментарии, ставили сердечки, кто-то делал скриншоты, кто-то записывал видео. Для всех это был очередной весёлый момент с любимыми участниками — ничего особенного, просто немного игр, немного близости, немного шуток, которые воспринимались бы как дружеские, если бы не выражения лиц, не поведение, не то, как Минхо взглянул на Хёнджина, медленно, с вниманием, будто пытался сказать нечто скрытое, понятное только им двоим.       — Чагия, в каком ты номере в отеле? — спросил он, наклонившись вперёд, будто ожидая ответа с особым интересом, будто этот вопрос возник не просто так, а давно сидел где-то в голове и только ждал подходящего момента, чтобы быть произнесённым.       Хёнджин не отреагировал сразу. Он посмотрел на Минхо с лёгкой усмешкой, поднял брови, на секунду отвёл взгляд в сторону, словно хотел сделать паузу — дать этой фразе зависнуть в воздухе подольше, а потом ответил, вытягивая каждое слово с той самой интонацией, которую обычно используют, когда флиртуют, но не до конца:       — В сорок третьем, а что?       Он слегка подался ближе, так, будто между ними не было ни камеры, ни зрителей, ни эфира, ни людей позади. Всё это выглядело безобидно, почти привычно, однако для Чанбина даже такие слова звучали чересчур. Со сидел на месте, не двигаясь, не вмешиваясь, не поднимая глаз, хотя он и улыбался, как и полагалось — сдержанно, чуть-чуть, просто чтобы не выделяться. Он слышал их, заметил, как они перебрасываются репликами, как тянут за собой лёгкое напряжение, словно передают его друг другу от одного предложения к другому, и всё это делалось открыто, словно его здесь вообще не было.       Чанбин чувствовал, как становится всё труднее сохранять прежнюю позу. Он словно начал сжиматься внутри, не знал, куда деть руки, куда смотреть, потому что куда бы он ни посмотрел — на экран, на камеру, на кровать — везде было напоминание о том, что он лишний. Ему не хотелось делать сцену, не хотелось портить момент, но всё, что происходило вокруг, начинало звучать громче, чем нужно, и не потому что кто-то повышал тон, а потому что он сам начинал слышать это по-другому.       Чанбин ярко ощущал, как внутри нарастает напряжение, с которым он не знал, что делать, и которое не проходило, сколько бы он ни старался отвлечься. Ему не нужно было ничего объяснять самому себе — он и так понимал, что это ревность, простая и резкая, такая, от которой тяжело дышать, особенно когда стараешься вести себя спокойно. Он не пытался притворяться, что всё в порядке, просто сидел, глядя куда-то в сторону, стараясь не смотреть на Минхо, стараясь не слышать, как тот снова и снова цепляется за Хёнджина, как будто именно он был здесь самым важным, самым интересным, тем, кому хочется улыбнуться, пошутить, сказать что-то с намёком. Минхо никогда не делал так с ним. Ни разу, ни одним словом, ни в эфире, ни вне его. Чанбин это знал, и чем дольше длился вечер, тем яснее становилось, что его будто не существует.       Он пытался не показывать, что ему больно. Не закатывал глаза, не вставал, не перебивал. Просто сидел, глядя в экран своего телефона, где мелькали комментарии, где писали, какие Минхо и Хёнджин милые, как хорошо они смотрятся вместе, как естественно между ними всё складывается. Он читал это и чувствовал, как внутри что-то опускается всё ниже и ниже. Он и сам не знал, на что надеялся, когда они начали встречаться с Минхо, но точно не на это — не на тишину, не на игнор, не на такое ощущение, будто он ошибся и оказался не на своём месте.       Эфир тянулся медленно, и каждый раз, когда Минхо смотрел на Хёнджина, что-то в груди у Чанбина сжималось, оставляя после себя тяжесть. Он пытался удержать на лице нейтральное выражение, но всё равно выходило не так — брови сведены, губы поджаты, глаза почти не поднимаются. Ему казалось, что всё видно. Он чувствовал, как уходит сила что-то изображать. Ему просто хотелось, чтобы это поскорее закончилось, чтобы можно было встать, выйти, спрятаться где-нибудь, где не будет Минхо, не будет Хёнджина, не будет этой дурацкой улыбки, обращённой не к нему.       Эфир наконец закончился, и вместе с выключенной камерой будто спала тяжёлая плёнка, натянутая между настоящим и тем, что они были вынуждены показывать. Свет над ними стал чуть тусклее, разговоры стаффа за кадром — громче, и вся эта привычная послеэфирная суета казалась Чанбину невыносимо фальшивой, будто кто-то включил фон, чтобы заглушить то, что на самом деле важно. Он сидел на том же месте, на полу, опершись спиной о край кровати, и не двигался — просто ждал, когда все наконец уйдут, когда в комнате станет тише, и можно будет дышать иначе. Со не знал, что именно его задело сильнее — то ли интонация, то ли эти фразы про номер в отеле и эти милые прозвища, то ли равнодушное лицо Минхо, когда он кивал Хёнджину, будто это и правда просто забавный момент, не более. Чанбин знал, что между ними с Минхо есть что-то настоящее, но именно сейчас ему казалось, что он просто наблюдатель, сторонний человек, которому по ошибке разрешили быть рядом.       Хёнджин, как всегда, ушёл легко, будто всё происходящее для него было сценой в дораме, которую он уже сто раз переиграл. Он натянул кепку, оглянулся с короткой улыбкой и сказал громко, чтобы услышали все, кто ещё оставался:       — Ладно, я пойду тогда к себе. А вы тут, голубки, развлекайтесь.       И дверь захлопнулась. Минхо даже не оглянулся. Он усмехнулся, поправил подол футболки и бросил взгляд в сторону выключенной камеры, будто проверяя, не осталась ли она включённой случайно. А Чанбин остался сидеть, чувствуя, как внутри что-то ноет, как в груди вновь появляется это знакомое тяжёлое чувство — обида, злость и одновременно тоска, которую невозможно выразить словами.       Он поднялся медленно, словно каждое движение давалось с трудом, подошёл ближе и наконец заговорил, и в его голосе было что-то совсем другое — тишина, в которой пряталась боль.       — Вы бы ещё поцеловались, — сказал Со, глядя вниз и не поднимая глаз.       Минхо повернулся к нему, чуть нахмурился, но не с вызовом, а скорее с недоумением. Он сразу почувствовал, что сейчас не время для шуток.       — Бинни… Что случилось?       — Ты правда не понимаешь? — Чанбин медленно поднял голову, смотрел прямо, и в глазах у него было всё то, что он так долго сдерживал. — Тебе действительно нужно, чтобы я объяснил?       — Я думал, ты не воспринимаешь это всерьёз. Это просто шутки, — осторожно начал Минхо, но уже по интонации понял, что выбрал не то.       — Шутки? — перебил его Чанбин, и его голос стал громче, не крик — боль, тянущая изнутри. — Ты называешь это шутками? Ты весь эфир флиртуешь с ним, смотришь, улыбаешься, спрашиваешь, в каком он номере, и думаешь, что это весело? Что я должен делать в этот момент? Сидеть и радоваться?       Минхо молчал. Он стоял перед ним, не зная, куда деть руки, что сказать, как исправить.       — Ты даже не смотришь на меня, — продолжал Чанбин, — как будто меня нет. Как будто я — просто какой-то парень в комнате, один из всех. Мы же вместе, Минхо. Мы. Я не прошу, чтобы ты обнимал меня в эфире или признавался, но неужели ты не видишь, как это выглядит?       — Я не хотел тебя обидеть, — тихо сказал Минхо. — Я просто… не подумал.       — Вот именно, — согласился Чанбин. — Ты никогда не думаешь. Тебе нравится, когда на тебя смотрят, тебе нравится быть центром, тебе нравится, когда Хёнджин ведёт себя так. А я… я просто сижу и думаю, что, может быть, тебе всё равно.       Слова становились всё труднее, и он уже не мог их сдерживать. Чанбин снова опустил взгляд, и его губы дрогнули. Он не хотел плакать. Ни при ком, особенно не перед Минхо, но слёзы начали наворачиваться на глаза сами, и он даже не пытался их остановить. Просто стоял, смотря в пол, и дышал прерывисто, как будто слишком долго держал всё внутри, и теперь не мог остановиться.       — Мне больно, — сказал он почти шёпотом. — Я не хочу быть запасным. Я не хочу чувствовать себя чужим. Я люблю тебя, Минхо, честно, но я не могу каждый раз сидеть и делать вид, что мне всё равно. Я не могу.       Минхо медленно подошёл, ни слова не говоря, и остановился совсем близко. Он смотрел на него, и в его глазах не было ни насмешки, ни раздражения — только вина, сожаление, и что-то ещё — что-то тихое, важное. Он протянул руку, неуверенно, будто спрашивал разрешения, и дотронулся до плеча Чанбина. Тот не отстранился, он чуть дрожал, плечи подрагивали, и слёзы текли по щекам, не прерываясь. Со не плакал громко, но всё это лилось из него — столько накопленного, столько невысказанного.       Минхо обнял его осторожно, как будто боялся сломать, прижал к себе и погладил по спине.       — Прости, — прошептал он прямо у уха. — Прости меня. Ты не запасной, ты единственный. Я просто… я идиот. Я всё испортил, но я люблю тебя, и я правда хочу, чтобы ты чувствовал это, всегда.       Чанбин не отвечал, но крепко вцепился в его футболку, уткнулся в плечо и наконец позволил себе всё отпустить — весь страх, всю обиду, всё одиночество. Он плакал долго, без слов, а Минхо не отпускал, стоял с ним в этой тишине, которая была настоящей, важной, нужной.       Потом, когда слёзы чуть утихли, Минхо отстранился, поднял пальцами его подбородок, посмотрел в глаза, покрасневшие, заплаканные, но всё такие же родные. Он ничего не сказал. Просто наклонился и поцеловал — осторожно, бережно, как будто хотел этим жестом сказать всё, что не умел выразить словами. Поцелуй был тихим, тёплым, и в нём не было ни спешки, ни показной страсти — только то, что между ними было всегда, но что не всегда получалось донести.       Чанбин ответил сразу, легко, без борьбы, будто именно этого и ждал. И когда поцелуй закончился, он тихо выдохнул.       — Пожалуйста, просто не забывай, что я рядом, — сказал он. — И что мне не всё равно.       — Не забуду, — ответил Минхо. — Ни за что.