Долг за кровь, сердце за доверие

Винни понемногу начинает привыкать ко всем этим абсурдно роскошным особнякам с трёхметровыми панорамными окнами, с претенциозной мебелью, с джакузи, садами, напитками, старше чем он сам, и так далее до бесконечности. Теперь это даже не кажется ему таким уж удивительным: у говнюка, который устроил эту вечеринку, например, есть целый зоопарк и лабиринт в саду. Всё это перестало шокировать Винни, как только он понял, что всё это – лишь фасад, некая система условных знаков и сигналов, которую богачи используют, чтобы общаться. Геи одеваются и ведут себя определённым образом, богачи покупают наручные часы и автомобили, которые стоят больше, чем иные люди смогут заработать за всю свою жизнь. Не для всех это про личные предпочтения, больше про какое-то высказывание, не более того. И хотя он это понимает, привыкнуть к этому он так и не может. Среди этих людей он чувствует себя особенно неуютно. Раньше он в целом чувствовал себя неуютно среди людей: его всё не покидало это чувство, будто они чего-то ждут от него, а он никак не мог понять, чего именно. Но всё же он понял: они ждали, что он будет вести себя как монстр, каким они его видели, и в этом он преуспел. Нельзя сказать, чтобы он отдавался этому занятию с большой страстью, но всё же ясность принесла ему облегчение. Но теперь, в окружении этих денежных мешков ему приходится начинать всё с начала. Чего они ожидают от него? Он искренне пытается найти своё место на этих вечеринках, улыбается, когда Дэйви знакомит его с воротилами местного бизнеса, жмёт усыпанные тяжёлыми перстнями руки, пытаясь не обращать внимания на те взгляды, которыми его одаривают. Они смотрят на него, как на очередной аппетитный кусочек на их серебряной тарелке. Может, в этом дело? В голодных взглядах, которые его окружают. В этих влажных, хищных улыбках. В этих «случайных» прикосновениях, в двусмысленных шутках. И, как-то так постоянно выходит, что такое внимание он получает, только когда Дэйви рядом нет. И приходится соображать самому, как вести себя в подобных ситуациях. Впрочем, говорить об этом с Дэйви кажется излишним. Дэйви наверняка скажет, что ничего такого в этом нет. Ничего такого, с чем Винни не мог бы разобраться. Просто будь паинькой. Дэйви говорит с ними, устраивает сделки. Винни наблюдает и вежливо улыбается. Он вздыхает, терзая пальцами рукава классической рубашки. Может, из-за неё он тоже чувствует себя слишком уязвимым. Ткань слишком тонкая, полупрозрачная, сама рубашка тесная, плотно облепляет тело. Излишне подчёркивает силуэт, который Винни привык прятать, утяжелять, делая свой внешний вид более угрожающим. И хотя это совершенно обычная рубашка, даже не особо открытая, он всё равно чувствует себя почти голым. И то, что Дэйви куда-то проебался, тоже никак не помогает. Винни вылавливает официанта и берёт бокал шампанского с подноса. По крайней мере напитки неплохие, думает он, сделав первый глоток. И вот, стоило ему только подумать о голодных глазах. Винни сжимает губы, увидев, как Манолито отделился от толпы и направляется к нему. Манолито выглядит так, будто, если бы речь шла об обычном голоде, он был бы готов съесть целого слона. – Развлекаешься вовсю, а, Винсент? – спрашивает Манолито, широко улыбаясь, и протягивает Винни руку с зажатым в ней бокалом. – Вроде того, да, – отвечает Винни. Бокалы, соприкоснувшись, издают протяжный звон. Манолито – организатор вечеринки, и лучше бы Винни убедить его в том, что развлекают его по высшему разряду. Но ничего лучше мысли, посетившей его ранее, Винни в голову не приходит: – Напитки отпад. – Да, с такими легко потерять голову, – смеётся Манолито. – Вот так ты любишь развлекаться, Винсент? Винни не отвечает и опускает свой бокал. Конечно, чтобы потерять голову ему нужно гораздо больше, чем этот несчастный фужерчик, но замечание Манолито отбило у него всякое желание даже вставать на этот путь. – Но не алкоголем единым, да? – продолжает Манолито. – Хреновый из меня был бы хозяин, если бы я развлекал своих гостей только этим. Винни только пожимает плечами, непроизвольно кусая губы. Прямого ответа он избегает намеренно: с такими людьми, как Манолито, надо быть предельно осторожным. Не дай Бог поддакнуть, когда он называет себя «хреновым хозяином». – Тем более что ты, Винсент, особый гость. Тебе здесь всегда рады. Не только потому, что ты человек Дэйви. Тебе здесь рады независимо от него. – Неужели? – Винни заставляет себя улыбнуться, избегая смотреть Манолито в глаза. Но даже так он чувствует на себе его взгляд, и стрелка индикатора, прыгая между «бей», «беги» и «замри», останавливается на последнем секторе, пригвождая его к месту. – Ты прямо-таки напрашиваешься на комплименты, не так ли? Но я и не против. Винни чувствует, как Манолито наклоняется ближе, чувствует жар его тела, пульсацию крови в его венах. Это должно его успокоить, разве нет? Манолито всего лишь человек, хищник здесь Винни. Но ему кажется, что дела обстоят совершенно наоборот. – Так что думаешь? – О чём? – переспрашивает Винни, пытаясь понять, не упустил ли он кусок разговора. – Тебе становится скучно, я же вижу, – щурится Манолито. – Я не могу это так оставить. Ты мой дорогой гость, Винсент. Не могу же я позволить тебе уйти с праздника, жалея о потраченном времени? – Жалеть я точно не буду, – Винни еле сдерживается, чтобы не отпрянуть, мотая головой. Вместо этого он лишь слегка ей качает из стороны в сторону. – Всё отлично. Спасибо. Конечно, Винни понимает, что это едва ли что-то изменит. Не то чтобы Манолито действительно беспокоился о Винни – значение имеет только его собственная скука. Но Винни цепляется за свои хрупкие отказы и жалкие оправдания как утопающий за соломинку, чувствуя, как грудь сдавливает от подступающей паники. – Но ведь всегда можно сделать ещё лучше, да? О, я знаю! Пусть это будет сюрприз. О, я люблю делать сюрпризы! Винни ощущает, как резко ослабли его ноги. Ему это совершенно не нравится. Не нравится рука Манолито, лежащая на его спине пониже лопаток, не нравится дыхание Манолито, щекочущее его кожу. Он понимает, что со стороны это выглядит абсолютно нормально, просто разговор между приятелями. Вот только Манолито не его приятель, и, кажется, Винни уже знает, что за сюрприз Манолито ему подготовил. – Дэйви попросил меня ждать здесь, – чуть ли не выпаливает Винни. Конечно, ни о чём таком Дэйви его не просил. – Так что извини, но... – Да? – приподнимает брови Манолито. – А меня он попросил составить тебе компанию. Сердце Винни пропускает удар. Вот оно что. Вот почему Манолито ведёт себя так уверенно. Потому что это происходит с одобрения Дэйви. В горле резко пересыхает, и Винни приканчивает бокал одним большим глотком. – Что ж, тогда... – сипло бормочет он. Шампанское совершенно не помогло, горло всё ещё сжимается в болезненном спазме. – Как я могу отказать? – Вот и я так подумал! – улыбается Манолито.

***

Ебать, сто лет прошло с тех пор, как Томмо видел этот, э... Ну, как обычно называют места вроде Хоули? Посёлок городского типа? Дыра, глухомань? Мухосранск? Ну, что-то вроде того, да. В Хоули пахнет иначе: у Томмо острый нюх, и это он отмечает в первую очередь. Может, воздух здесь чуть чище, может, людей, машин поменьше, а зелени – побольше. Наверное, разница в этом. Так или иначе, Томмо это нравится. Воздух, который он вдыхает, когда выходит из машины, влажный и на вкус как дождь. Он почти чувствует мокрую почву кончиками пальцев, обдуваемых свежим ветерком. Да, здесь пахнет совершенно иначе. Но в то же время так знакомо. Найти паб в городе нетрудно. По количеству «занятых» там людей его смело можно называть градообразующим предприятием. Сгрузив коробки в прихожей семейного дома, Томмо принимает душ, переодевается и направляется туда, чтобы заслуженно пропустить стаканчик-другой после тяжёлого дня. После стольких лет отсутствия Томмо, тем не менее, не составляет труда вспомнить дорогу. Может, потому что он проводил там довольно много времени, за неимением в городе других интересных мест. Что здесь ещё делать, кроме как бухать да, может... ...Может, любоваться этой красоткой у входа в паб. Какая милашка, а? Эти изгибы, обтянутые чёрной натуральной кожей... Томмо неприкрыто пялится, засунув руки в карманы и оценивающе склонив голову набок. Да, Винсент "Чёрная тень" – это тебе не баран чихнул. Кем бы ни был его владелец, со вкусом у него всё в порядке. Но да ладно, Томмо здесь не за этим. «Воронье гнездо»... Не сказать, что с нулевых оно сильно изменилось. Всё те же деревянные столы, деревянные полы, деревянная стойка... Да, с огнём тут лучше быть поаккуратнее, не то всё сгорит к чёртовой матери. Он осматривается, так и не вынув руки из карманов. Бля, даже люди не изменились. Наверное, завсегдатаи всё же другие, хотя Томмо бы не зарекался на этот счёт. Потому что выглядит, если честно, так, будто на 15 лет их заморозили, а к его приезду заботливо рассадили ровно так же, как ему запомнилось с его подростковых лет. Он задумчиво прикусывает губу и подходит к стойке. Там он падает на свободный стул и ждёт, пока барменша обратит на него внимание: она подлетает стремительно, как только заканчивает обслуживать какого-то старика. – Что я могу вам предложить? – спрашивает она, и Томмо щурится. Он знает её, да? Блядь, конечно да. Это ровно та же мегера, которая заворачивала каждый его поддельный документ, подтверждавший совершеннолетие. Может, она его не помнит... – Рэд эйл. Спасибо, – отвечает Томмо, чуть запнувшись. Барменша фыркает. – Ну, так и быть, спустя столько лет я допускаю, что совершеннолетия ты достиг. Помнит. Томмо прячет лицо в ладонях и тоже издаёт смешок. Да, жизнь «с чистого листа» стартовала отлично. – Ты к нам насовсем, или так, проездом? – спрашивает она, наливая пива из крана. За сеточкой морщин Томмо видит её такой, какой она была 15 лет назад: улыбчивая, сообразительная блондинка, с особенным талантом к проверке документов. И память у неё, видимо, тоже отличная. Томмо кивком благодарит её за пиво и, оглянувшись кругом, корчит лицо. – Да вот, только заехал в дом моих родителей. Так что придётся вам потерпеть меня здесь, если вы по-прежнему остаётесь единственным заведением в Хоули, которое наливает не разбавленную мочу, а нормальное пиво. – Очень рада видеть тебя снова, Томас, – хихикает она и добавляет, вздохнув: – Я бы рада поболтать, но сегодня выходной, сам понимаешь... – барменша бросает выразительный взгляд на образовавшуюся за спиной Томмо очередь. – В зале пока есть свободные места. Она подмигивает ему и тут же приветствует следующего посетителя. Томмо одаривает её широкой улыбкой, такой, какую строят дети, когда их просишь сказать «сыр», и барменша снова прыскает. Томмо решает не отвлекать её от работы, чтобы не стать причиной очередного бунта рабочего класса, и оглядывает зал. Стакан с ледяным пивом холодит руку, и Томмо думает о том, что и сам был бы не прочь с кем-нибудь поболтать. Если уж не с кем-то знакомым, так хоть с привлекательным. И под его запрос отлично подходит сидящий у стены субъект, чьё лицо, как и в случае с барменшей, кажется ему знакомым. В его голове снова всплывает картинка из прошлого: высокий, тощий подросток, длинные тёмные волосы, зелёные глаза. Кажется, особой популярностью в школе он не пользовался, иначе Томмо запомнил бы его получше. И, видно, предаваясь воспоминаниям, он смотрит на него слишком пристально, потому что тот оборачивается и недружелюбно смотрит на Томмо в ответ. Глаза всё такие же зелёные, отмечает Томмо. И волосы всё такие же тёмные, почти чёрные, но теперь выбриты на висках и уложены назад. На всех открытых участках тела, включая лицо, татуировки. А ещё куча цацок. Но этот чувак и подросток из его воспоминаний – совершенно точно один и тот же человек, ошибки быть не может. Правда, Томмо не помнит его имени. Это легко исправить. – Здоров, – начинает он, опускаясь на свободное место напротив, и непринуждённо улыбается, даже не думая прятать свои волчьи клыки. Но, судя по реакции, может, и стоило бы: его собеседник напрягается и едва кивает на его приветствие. Может, Томмо и поторопился, называя его собеседником в своих мыслях. Ну да ничего, разговорится ещё. – Кажется, я тебя знаю? – сообщает он. – Я Томас, если что. Он протягивает руку, но в ответ получает лишь быстрый взгляд исподлобья. Более того, татуированные руки, до того расслабленно лежавшие на столешнице, исчезают в карманах куртки этого знакомого незнакомца. Томмо шмыгает и убирает руку. – Ладненько, – бормочет он и снова шмыгает, пытаясь как-то сгладить этот провал в коммуникации. – Я без наезда, просто хотел узнать, не учились ли мы в одной школе. – Едва ли. Он бросает слова быстро, но Томмо достаточно и этого, чтобы узнать его голос. Низкий, с говором ещё более сильным, чем у самого Томмо. И, да ладно, это точно он. Давай, включай мозги. – О, я вспомнил! – он хлопает в ладоши и чуть ли не подпрыгивает на месте. – О’Нил, да? О’Нил сжимает челюсти и наклоняет голову, глядя куда-то сквозь Томмо. Но затем он оживает, чтобы растянуть губы в неприятной улыбке. Она нужна только для того, понимает Томмо, чтобы продемонстрировать острые клыки. – Молодец, и правда вспомнил, – он проводит языком по золотым гриллзам на резцах. – Возьми с полки пирожок и катись отсюда. Томмо растерянно моргает. Вампир? Да, точно, так и есть. Небольшая такая деталь, которую Томмо упустил. Но это расставило всё на свои места: вот почему он не был популярен в школе. Правда, с тех пор, видно, что-то заползло ему в задницу и там же сдохло: иначе объяснить такое гнидское поведение Томмо не может. – Просто пытался завязать разговор, – бормочет Томмо, морща нос. О’Нил фыркает и, хрустнув шеей, откидывается на спинку сиденья и подносит стакан к губам. – Попытка неудачная. Случается, щеночек, – тянет он, лениво улыбаясь. Нет, вы посмотрите на то, как этот засранец выражается! И на то, каким тоном он это делает. Томмо таких знает: чем спокойнее такие люди звучат, тем выше шансы, что они вцепятся тебе в лицо. Но Томмо тоже, знаете ли, может похвастать весьма внушительной силой сжатия челюстей. Вполне буквально. И он не побоится этим умением воспользоваться, если дело запахнет жареным. Ну, а пока... – Знаешь, в школе ты был странноватым, помнится мне, – как бы невзначай бросает он. Но О’Нил не даёт ему привести оскорбление к логическому завершению. – А я вот при взгляде на тебя вообще ничего припомнить не могу. Есть ощущение, что это тебя определённым образом характеризует. О как. Такое ощущение, что со школьной скамьи О’Нил только тем и занимался, что упражнялся в словесных перепалках. Давай, Томмо, соберись. – Ну, может, потому что я был ровным пацаном, – отвечает он и выразительно смотрит на О’Нила, как бы говоря: «в отличие от некоторых». – В смысле, душным уёбищем? Ну да, это заметно, – соприкосновение клыков, обнажённых в ехидной усмешке, с кромкой стакана порождает тихий звон. – Я таких из принципа не запоминаю. – Ну, наверное, уж лучше быть душным уёбищем, чем шизиком ебаным, по которому психушка плачет. Только сказав это, Томмо думает, что такой разгон с нуля до ста – пожалуй, перебор. К тому же он и бросил-то это почти невпопад: припомнил вдруг какие-то слухи, которые ходили по школе. Но уж очень ему хотелось стереть эту самодовольную ухмылку с лица вампира. И к его удовольствию, лицо О’Нила вытягивается, и Томмо уже мысленно хвалит себя за обезоруживающее остроумие, но... Он не успевает даже заметить движение, которое должно было предшествовать клацанью челюстей в сантиметре от его носа, и в момент, когда он встречает взгляд багровых глаз с вертикальными зрачками, Томмо думает, что он и правда перегнул палку. – Видишь ли, шизик вроде меня может порешать тебя прямо здесь и сейчас, и никто даже пивом не подавится, лишь бы не отсвечивать, – шипит он в ухо Томмо, подцепив ворот его рубашки длинным когтем. – Потому что хрен его знает, на кого я накинусь следующим, а? Томмо инстинктивно подаётся назад, и чудом его рубашка остаётся целой. Он ебанутый. Наглухо. Пока Томмо тщетно пытается вдохнуть, соображая, как реагировать, О’Нил, улыбаясь широко и куда более искренне, чем до этого, снова расслабленно откидывается назад. Томмо смотрит в его насмешливые зелёные глаза и понимает: он не шутил. Он не из этих маменькиных гангстеров, с которыми Томмо имел дело в Манчестере – он правда может сделать то, о чём говорит. И за секунду до того, как Томмо нашёлся бы с ответом, двери паба открываются и впускают внутрь двух человек. Томмо невольно отвлекается всего на мгновение, но даже беглого взгляда хватает, чтобы отметить, насколько они нервничают. Вампир осушает свой стакан двумя большими глотками и небрежно ставит его на стол, умудрившись, тем не менее, в точности попасть в кольцо влаги на столешнице. – Бывай, уёбище, – подмигивает он, вставая, и исчезает вместе с только что вошедшими людьми. Вот же гандон. Руки Томмо всё ещё немного трясутся, когда он поднимает свой бокал. И как только он это замечает, Томмо вдруг накрывает злость. Что за спектакль этот мудак тут устроил? И, главное, из-за чего? Каким моральным уродом надо быть, чтобы угрожать убийством за попытку поболтать? Какого этот О’Нил вообще мнения о себе? Томмо едва вспоминает о том, что за пиво надо заплатить, потому что желание и дальше оставаться в пабе у него пропадает напрочь. Нихуя себе тут кадры, конечно, образовались за время его отсутствия. Ёбаный в рот. Томмо настолько отвык от такого вопиющего мудачества, что правда поверил, будто О’Нил может ему навредить. Пиздец, блядь. Он буквально вылетает из паба, надеясь, что прогулка на свежем воздухе поможет ему немного успокоиться, но что-то привлекает его внимание. Приглушённые голоса из переулка прямо за пабом, теряющиеся в лабиринте дворов и развешенного на сушку белья. Томмо прислушивается и делает вывод, что беседу дружеской не назовёшь. А учитывая, что пару минут назад О’Нил покинул паб под ручку с теми двумя бедолагами... Томмо ловит себя на мысли, что он, блядь, жаждет реванша. О’Нил, наверное, привык думать, что он тут самый страшный парень на районе – ну так пускай подумает ещё. В первый раз он застал Томмо врасплох, но элемент неожиданности тем и известен, что работает только единожды. Томмо засовывает руки в карманы и отклоняется назад, чтобы заглянуть в переулок и оценить обстановку. Из тесного полумрака Томмо выхватывает взглядом три силуэта: слева О’Нил, справа – его спутники. И на первый взгляд расстановка сил должна быть обратной, ведь их двое, а О’Нил один, но тот нависает над ними, уперевшись рукой в стену над их головами. Томмо замечает перчатки, защищающие руки О’Нила от лучей закатного солнца, и это даёт красноречивый ответ на вопрос, почему двое взрослых и, кажется, не особо чистых на руку мужчин ведут себя, как зашуганные клерки. Но Томмо уже думает не об этом. Он думает о том, что ему будет достаточно всего-то сорвать с О’Нила капюшон, чтобы устроить ему сладкую жизнь. Формально ничто не мешает и этим двоим поступить точно так же. Но что-то они совершенно не торопятся за себя постоять. – Эй, ребята, у вас всё путём? – спрашивает Томмо, делая шаг по направлению к ним. – Помощь не нужна? Томмо невольно улыбается, подумав о том, что обычно такой вопрос он задаёт девушкам, к которым пристают стрёмные типы, а не взрослым мужикам, которым угрожает чокнутый вампир. Так что заход действительно странноватый, ну да ладно. О’Нил реагирует молниеносно: доли секунды назад он стоял к Томмо спиной, а теперь смотрит прямо на него. Его глаза светятся в темноте, как у кошки, два огонька посреди чёрного овала тени, отбрасываемой капюшоном. Томмо думает, что, спроси у него в семь лет, как выглядит то самое нечто, издающее царапающие звуки на чердаке среди ночи, его описание очень сильно походило бы на О’Нила. Томмо опять упускает момент, когда его охватило это чувство животного ужаса. Не понимает, отчего вдруг проснулся этот инстинкт, подсказывающий, когда драться не стоит, а лучше сбежать, если шкура дорога. Блядь, он ёбаный оборотень. Он не должен так бояться какого-то тупого кровососа вроде О’Нила. И всё же он боится. Но он упрямо продолжает идти вперёд, и по мере того, как из темноты проступает лицо вампира, страх понемногу уходит. Он вспоминает какую-то книжку, которую читал в детстве, про монстров, прячущихся в тени. Все монстры кажутся страшнее, пока ты их не видишь. Поэтому Томмо немного успокаивается, когда видит раздражённое лицо вампира. – Я смотрю, с первого раза до тебя не доходит. Обычно такие, как ты, долго не живут. – А я везучий, – пожимает плечами Томмо, всем своим видом показывая, что чхать он хотел на О’Нила с его угрозами. – Я вообще не с тобой разговариваю. О’Нил смотрит на Томмо и растягивает губы в перевёрнутой улыбке, будто он едва сдерживает смех. Но затем он снова скалится, обнажая зубы, и Томмо думает, что в энциклопедии напротив термина «вампир» должна быть фотография О’Нила. – Я беру свои слова назад: ты не душное, ты надоедливое уёбище. И, поверь, лучше бы ты оставался в моих глазах душным. Слушай сюда, дворняга, – шипит он. – Думаешь, ты такой герой, да? Ну, спешу тебя расстроить. Его речь кажется одновременно беглой – из-за акцента, – и тягучей, как у театрального злодея. – Пока что мне не из-за чего расстраиваться, – откликается Томмо. – Но ты можешь попробовать. Улыбка вампира становится шире и мрачнее. Он поворачивает голову к притихшим «клеркам» и начинает говорить. Сладость в его голосе отдаёт падалью. – Каждое слово, которое вылетает изо рта вашего вшивого дружка, добавляет сотню к размеру вашего долга. С момента, когда я вежливо попросил его убраться, я насчитал около... Ну, округлим до двадцати. Так что к среде я жду оговорённую сумму и ещё два косаря сверху. Ну, чего скисли? Почти целая неделя впереди. Ещё вопросы? Томмо давится от возмущения. – Ах ты... – начинает он, но вампир его перебивает. – Ну-ну. Или ты хочешь, чтобы две тысячи стали тремя? Если нет, то... О’Нил кивает головой в сторону улицы и приподнимает брови, как бы говоря – на выход. Снова. И, кажется, Томмо ничего больше не остаётся, кроме как подчиниться. Он уходит, ощущая уже три враждебных взгляда на своём затылке. Он чувствует себя униженным и злым до зубовного скрежета. С какой радостью он бы разорвал этими самыми зубами что-нибудь. Или кого-нибудь. Блядь, этот О’Нил... Он останавливается у входа в паб и закуривает. Блядь, как же он зол. Нет, он просто в ярости. И едва он успевает докурить, из переулка выруливают «клерки», не удостоив его и взглядом. Ну и хуй с ними. Томмо не виноват, что О’Нил такой уёбок. И, закономерно, тот оказывается лёгок на помине: лениво вышагивает всё из того же переулка, окружённый густым дымом от вейпа. Он оглядывается и, заметив Томмо, салютует ему. Кончелыга. И, конечно, блядь, конечно, это его "Чёрная тень". Он застёгивает куртку, надевает шлем, седлает байк и лихо уёбывает в закат. И, как бы Томмо себя ни ненавидел, он провожает О’Нила взглядом до тех пор, пока тот не скрывается за поворотом. В конце концов, основная причина, по которой Томмо вообще к нему подошёл, заключалась в том, что чувак пиздец какой горячий. Может, он и мудак, но внешне – десять из десяти. Вот же зараза. С такими-то вводными он засядет у Томмо в голове очень прочно. Ну, только если... Томмо потирает подбородок и улыбается своим мыслям. Уж что-то одно – чувство мести или желание с ним переспать – Томмо удовлетворить в состоянии, не так ли?