Зяблики, сказки и драки на палках

Шла только первая неделя после пробуждения Муми-семейства из спячки: Муми-родители приводили дом в порядок после зимнего запущения. По душным комнатам из-под веника летала пыль, Муми-мама, кажется, даже слегка вымещала злость в уборке: исходило от её резких и мелодичных движений что-то агрессивное, и все это чувствовали и в грандиозном субботнике старались держаться от неё подальше. Маленький тролль тоже стремился помогать родителям, но чуть не поскользнулся на мокром полу, когда разлил ведро воды, чуть не свалился из окна, когда пытался вымыть стекло (благо, первый этаж, а землю выстилает мягкая травка), а сейчас Муми-папа и вовсе залил ванную чем-то вонючим и едким и младшего Муми выставили за дверь играть на улице. Снифф, наверное, ещё спит, да и Снорочку звать играть совсем не хотелось. Наверное, Снорк тоже занят уборкой, и приобщил к этому бедную сестру, и снова будет бухтеть, как старик, если попросить ее выйти погулять. Стояла апрельская духота: солнце в этом году пекло как-то особенно жарко. С речки тянуло свежестью и прохладой, Муми сидел на поляне, укрывшись в густой синей тени дерева, листьев было ещё совсем немного: они только появлялись из почек; через крону на землю пробивались пятнышки лучей, на молодой, зелёной траве казавшиеся совсем жёлтыми. Прямо перед Муми-троллем ползла цепочка жуков-солдатиков. Они смешно соединялись лапками, некоторые сидели друг на друге, а другие шли задом-наперёд. Муми подцеплял их палочкой, рассматривал, переставлял в бок от себя, а они немного метались, но потом всё равно находились и снова выстраивались в колонну. Так и шли, пока не уползли в небольшую норку у корней дерева. Муми пытался всмотреться, подползал совсем близко, но там было слишком темно. По стволу ольхи взбирались муравьи, тоже стройным шествием. За ними наблюдать оказалось ещё интереснее; выяснилось, что муравейник их совсем близко, они тащат туда веточки и листочки, иногда такие большие, что непонятно, как такое маленькое существо может унести что-то в десять раз больше него самого. Муми огородил несколько таких "заборчиком" из веток, и насекомые некоторое время путались и не понимали, как оттуда выбраться, а потом просто перелезли и пошли дальше по своим делам. А потом Муми-тролль отвлёкся на бабочку-лимонницу. Лимонницы совсем простые, блёкло-желтые, без ярких узоров, но почему-то нравились Муми больше всех, хотя мама очень их не любила: их гусеницы порой портили весь урожай капусты. Муми-тролль погнался за бабочкой. Не потому что хотел поймать — он знал, что если коснуться крылышка, то она больше не взлетит — просто она была очень красивой. Иногда она совсем пропадала из виду; Муми уже успел запыхаться и убежать очень далеко от дома, когда лимонница села на траву посреди цветочного поля. Муми сел рядом так, чтобы не отбрасывать тени, и не дыша смотрел, как она смешно дёргала крылышками и усиками. Тут она ни с того ни с сего вспорхнула и улетела куда-то ввысь, в резко-голубое безоблачное небо, на которое смотреть было больно из-за яркого солнца. На место, где только что сидела бабочка, вдруг ступила чья-то босая нога. Муми поднял голову: перед ним стоял мальчик, он выглядел чуть постарше, на нем было много одежды, но она была такой рваной и потёртой, что было непонятно, рубашка это или просто тряпка. Он недовольно махал своим хвостом (почти как у Сниффа, только, как будто бы облезлым) и, уперев руки в бока, смотрел прямо на маленького тролля с каким-то презрением. Лицо у незнакомца, как и его рубаха, было в грязи, глаза скрыты отросшими запутанными волосами, а нос, кажется, сломан. – Ты спугнул мне бабочку. – Муми-тролль поднялся и, насупившись, скрестил руки на груди. Но мальчишка ничего не ответил — только упрятал глаза в землю и убрал руки в карманы драных штанов. – Ну... Ничего страшного, я не обиделся. – молчание становилось неловким для маленького тролля, и он вспомнил, что мама всегда учила уметь прощать. – Меня зовут Муми-тролль! Я живу вон в том синем домике с красной крышей, он очень высокий, ты, наверное, заметил его. А тебя как зовут? Я раньше тебя тут не видел, откуда ты пришел? – он протянул свою маленькую пушистую лапку для рукопожатия и улыбнулся. – Снусмумрик. Я с юга, – мумрик крепко сжал лапку и тряс ее долго, как здороваются только папины друзья. Рука у него была в песке, ссадинах и земле, – куда зимовать прилетают зяблики, – добавил мальчишка, чуть подумав. Так они простояли ещё с полминуты. Муми-тролль не знал, что говорить. А Снусмумрику, не доверявшему даже самым милым ребятишкам, этот мумитролльский ребенок показался даже хорошим, и обижать его совсем не хотелось. Апрельское солнце пекло и, когда не скрывалось за редко возникающими полупрозрачными облаками, совсем слепило глаза. – Я пойду, потому что мне скоро напечёт макушку. А ты как хочешь, – сказал маленький тролль с ноткой раздражения и зашагал к дому, резко помахивая хвостиком из стороны в сторону: терпение у него не резиновое. Снусмумрик развернулся и пошел в сторону леса. Он был рад, что разговор прервали за него, да и солнце все ещё садилось довольно рано — до сумерек нужно было успеть сделать много чего в лагере ("лагерь" состоял из одной худой палаточки, но другого названия в голову совсем не приходило).

***

Все окна в доме были открыты нараспашку, по коридорам и комнатам гулял свежий прохладный ветер, но запах хлорки и бытовой химии всё ещё доносился из ванной. Кухня после особо тщательной уборки Муми-мамы блестела, разве что не хватало пестрых полотенец и прихваток. Они сейчас сушились после стирки. Зимой в кладовке поселились мыши и съели почти всю крупу, а в оставшейся завелась моль. Посевы созреют только к августу, поэтому на обед был суп из всего уцелевшего и рыбных консервов от Туу-Тикке. Муми-тролль ел быстро, стуча ложкой о дно глиняного горшочка. – Мам, а ты всех-всех жителей долины знаешь? – Да, если только к нам не переехал кто-нибудь зимой, но такого обычно не бывает. – подумав, ответила Муми-мама. – А где живёт такой мальчишка, ну, юксаре, его ещё Снусмумрик зовут, и он путешественник? – Я знаю только одного такого юксаре, но, боюсь, под определение "мальчишки" он уже навряд ли подойдёт… – вмешался Муми-папа, усмехнувшись и отведя взгляд куда-то в сторону, как он делает, когда что-то вспоминает. – Ну, наверное, его семья к нам только приехала. Вы с ним уже успели подружиться? – Муми-мама уже разливала всем чай и ставила на стол печенье, которое стащила в салфетках с праздника в честь проводов зимы. – Нет, мы только познакомились. – Ещё успеется. Одинокие берёзки вокруг дома плавно качались от ветра, сбрасывая пушистые серёжки; солнце тихо клонясь к горизонту начинало светить ещё ярче, но грело всё меньше, и оставшийся день великую уборку Муми-троллю разрешили совершать только укутанным в лёгкий шарф, от которого пахло пылью. Вечером удалось-таки проверить, не проснулся ли Снифф, и сбегать к Снорочке поддержать её после тяжёлого дня и отнести бутылку ягодного морса для утешения. Оказывается, Снорк принялся разбирать сарай с деталями для его гениальных изобретений, но всё деревянное отсырело, а тетрадки с записями, чертежами и конспектами по физике погрызли мыши. Потом Муми-семейство выпило вечерний чай, уже были сумерки и белая шёрстка казалась сиреневатой. Чай быстро стыл, Муми-тролль грел лапки о большую чашку, начинали петь ночные птицы. Их птичья мелодия наполнялась новыми голосами, высокими и переливчатыми, как плеск реки. Если долго вслушиваться, кажется, что они переговариваются, в их песнях слышались не слова, но интонации, смысл. От деревьев падали мягкие, полуразмытые ярко-голубые тени. В птичью песню вливалось далёкое кваканье лягушек и треск цикад. Кажется, вчера вечер звучал немного по-другому; наверное, это вернулись зяблики. Сегодня Муми-тролль уснул раньше обычного, почти сразу после заката, ведь день был длинный и суетливый, а стук дождя о крышу так убаюкивал.

***

Жизнь вольного бродяги хороша только в легендах и книжках, а книжек, впрочем, Снусмумрик не читает. Запас ворованных из дома сухарей кончился в первые три дня, это была ещё зима, суровая и трескучая. Юксёнок графически чётко помнил те месяцы, когда он скитался по маленьким городам, узким заснеженным переулкам. Иногда удавалось раздобыть денег на угол в ночлежке. Теперь на дворовых собак, которые с круглыми от счастья глазами уминают объедки с рук добрых поваров у черного выхода столовых, Снусмумрик стал смотреть с пониманием. И они на него, казалось, тоже. Грибы ещё не пошли, ягоды — тоже. Под конец зимы и в марте юксёныш жил у доброй женщины на маяке, а с первой оттепелью ушёл в лес, потому что стало совестно, но из своей юксячьей натуры всё равно выкрал из кладовой несколько дальних, незаметных банок с консервами. Снусмумрик шагал по лесу, своему лесу, босыми ногами, раздвигая перед собой упругие ветки, чтобы не лезли в лицо. Тело слегка по-болезненному ломило: кажется, угораздило простудиться вчерашней ночью. Жара ещё не устоялась и до рассвета было по-прежнему холодно. По дороге до палатки Снусмумрик нарвал разных травок и распихал по карманам; если верить доброй женщине с маяка, от болезни должно помочь. Палатка виднелась посреди поляны охристо-жёлтым треугольным пятнышком, сквозь тонкие стенки лился мягкий свет, а вокруг всё было в густой тени деревьев, позеленевших незаметно быстро за считанные дни. Юксёнок разложил травы сушиться под солнцем, подстелив под них майку-безрукавку, а сам остался в одной рубахе на голое тело и дырявых штанах на несколько размеров больше: они держались, повязанные на поясе тонким коричневым шарфом. Там, чуть за полосой леса, должен быть холм, с него, наверное, хорошо видно окрестности. Снусмумрик нацепил себе на пояс фляжку с водой и зашагал из леса. Солнце вышло из зенита и пекло уже слабее, ходить по ещё не нагретой траве босыми ногами было приятно. Лучи, просвечивающие сквозь листву, рябили в глазах, мелькали пятнышками на земле, очерчивали края деревьев тонкими полосками. Небольшая тропинка с пока не примятой травой петляла между кустами, иногда приходилось перешагивать через поваленные былыми морозами деревья, а под ними уже вовсю обживались муравьи, жуки и сороконожки. Снусмумрик выходил из леса — деревья редели, воздух теплел, а птичья песня становилась чуть беднее. Мальчишка вышел в поле, долго шел, иногда прикрывая глаза от солнца рукой, острый локоть которой всё время вылезал из дырки в рукаве. Снусмумрик поднялся по крутому склону, иногда приходилось ползти на четвереньках, чтобы не скатиться вниз по прошлогодней, сухой траве. С холма были видны и горы-исполины; там, вдалеке, их разрезали глубокие ущелья, высоченные сосны казались совсем маленькими, блёклыми. Море простиралось где-то за горами, плоское, как блюдце, а Муми-домик блестел, отдалённый от остальной деревни, ярко-красной точкой. Мальчишка стоял у самого края, было ветрено: волосы лезли в лицо, шляпу приходилось придерживать рукой. Снусмумрик стоял совсем один, а все домики и деревеньки казались такими маленькими, как камушки на пляже. Мальчишка вытянул вперёд руку, "положил" Муми-дом на ладонь, а потом размашисто вскинул руку наверх, чтобы "подбросить" домик в небо, и звонко рассмеялся. Юксёныш развел руки в стороны и подался назад, а широкие рукава со стуком трепыхались на ветру, как будто крылья, и он действительно немножко чувствовал себя птицей. Хохотал, задрав голову в серое небо, а облака так плотно всё заволокли, что свет пробивался через них равномерным слепящим полотном. Но голос Снусмумрика постепенно хрип, в смехе пробивался глубокий кашель. Мальчишка медленно осел на землю, скрутился и ещё долго надрывно кашлял, пока живот уже совсем не разболелся. Застучал по листве дождь, Юксёныш встряхнул головой, как пёс, чтоб избавиться от влаги на волосах, и пошел к палатке спать и сушить вещи.

***

Несколько раз за ночь Снусмумрик просыпался и хрипло кашлял, глаза слезились и он снова чувствовал себя таким маленьким посреди леса, укрытый только тонкой тканью маленькой палатки — по ней барабанил дождь. Стало очень сыро: кажется, заплатки отклеились и стены опять протекали. Ближе к утру мальчишке было то очень холодно, так, что зубы стучали, а пальцы немели, то так жарко, что голова плавилась и тепло от тела будто могло отопить всю палатку. Снусмумрик сел, обняв колени, ногой оттолкнул промокший спальник к углу, стянул носки. Порылся в вещмешке в поисках сухих, но безуспешно, а от такого количества резких движений перед глазами поплыли цветные круги; пришлось снова забиться в угол палатки и ждать, пока полегчает. Уже рассвело, лучи пробивались через дырки в стенах и рассеивались по полутьме, будто туман. В тишине леса раздался шорох шагов по высокой траве, но сквозь гул в ушах мальчишка не услышал их. Почти заржавевшая молния с треском поползла вверх, палатку залил мягкий свет. Снусмумрик несколько раз удивлённо моргнул и не сразу узнал за пеленой цветных пятен фигуру Туу-Тикке – женщины, которая позволила ему жить с собой во время зимы. Юксаре, в отличие от прочих, не были ценителями бесполезных, брошенных "ради приличия" слов и предпочитали практичность в речи. Поэтому с Туу-Тикке было легко. Она не стала здороваться или спрашивать "всё ли с тобой в порядке?". Она просто окинула мальчишку беспокойным взглядом, чуть печально вздохнула и укрыла его своей шалью. – Тут тебе оставаться точно нельзя, – пробурчала Туу себе под нос, протягивая Снусмумрику руку. Он поднялся и, чуть пошатываясь и иногда останавливаясь от сильного кашля, пошёл за ней. Ему не понравилось, что его вырвали непонятно куда, но с Туу-Тикке всегда было свободно и легко и Снусмумрик был уверен, что его никуда не ведут: он сам решил пройти за Туу и сам может в любой момент развернуться и уйти обратно. Она смотрела на него без осуждения, никогда не читала нотаций, и с ней можно было просто молчать. – Вообще, я собиралась сейчас ехать в город, хотела тебя просто проведать. Не против пожить несколько дней у моих друзей? Боюсь, одному тебе будет тяжко. Снусмумрик, несмотря на жалкость своего положения, старался держать спину прямо и шагать уверенно — выглядело это забавно, но он действительно не ощущал себя уязвимым или бедным и не хотел, чтобы Туу увидела его слабость. Однако, в конце концов, это предложение задевало его гордость совсем немного и разум взял верх: – Не против. Спасибо большое. Мумрик шёл, кутаясь в бежевую пуховую шаль и шаркая босыми ногами по мокрой траве.

***

Муми-мама, как обычно, встала раньше всех. Нет, она могла бы управиться с завтраком и домашними делами и за час, но ей было важно провести начало дня наедине с самой собой: посмотреть на робкий розоватый рассвет в тишине, открыв деревянные ставни, покрытые потрескавшейся белой краской, переставить всё на кухне на свой лад, чтобы все кастрюльки удобно доставались из ящичков, а полотенца висели только чистые и опрятные, ведь это ей проводить там бо́льшую часть своего времени, подумать о планах на день, ещё со свежей головой почитать книжку, чаще даже отдельные главы или отрывки. Не ради сюжета: так, потому что написано очень красиво, это почему-то очень вдохновляло. Муми-мама уже засыпала в кастрюлю кашу, (и то одолжила у соседки: с едой нужно было что-то срочно решать) медитативно помешивая без единой беспокойной мысли в голове, как во входную дверь постучали. Муми-мама вытерла руки о передник и пошла к окну смотреть, кто там. На пороге ждала Туу-Тикке, чуть сзади неё, облокотившись на перила, стоял мальчишка, весь озябший, босой и грязный, одетый только в тоненькую рубаху, шаль и драные штаны. Муми-мама тут же открыла дверь, почти что протолкнула гостей в дом и кинулась к Туу с беспокойными, почти бессвязными расспросами. Снусмумрик вытер, как смог, черные от земли ноги и пошел пить воду из кувшина, "пока взрослые разговаривают". – В общем, ничего серьёзного. Просто простудился под дождём, у него палатка сырая была. Выдайте ему, пожалуйста, сухую одежду и отпоите чем-нибудь, а дальше сам справится, да и я вернусь. – говорила Туу слегка нарочито спокойно, и, кажется, это подействовало. – И почему же ты живёшь в лесу? И как давно вы с Туу знакомы? – Муми-мама с тяжёлым вздохом опустилась на стул и ещё раз окинула Снусмумрика мягким взглядом снизу-вверх. Это ему не понравилось. – Я бродячий, живу, где хочу. А у Туу на зиму остался, холодно, – кинул он слегка раздражённо, смотря в пол. Ещё не хватало устраивать какую-то исповедь из его истории. Все в комнате понимали, что нормального диалога из этого не склеится. Муми-мама нервно теребила фартук, перебирая в голове варианты ужасной истории бедного обделенного мальчишки, думала о том, сколько неприятностей может доставить соседство с ним его сыну, мысленно проклинала Туу за то, что вот так неожиданно привела им прямо в дом ещё одну маленькую беду. Снусмумрик, даже осознавая нелепость своего положения, старался держаться гордо и своенравно, но получалось плохо, потому что он едва мог устоять на ногах, и, выпив полкувшина воды залпом, сел в кресло. – Ну, у меня, вообще-то, поезд днём, а до него ещё ехать и ехать... – первой глупую тишину нарушила Туу-Тикке, она ободряюще похлопала Муми-Маму по плечу и посмотрела на этих двоих совершенно беспечным взглядом, – Ну, бывайте! – она помахала рукой Снусмумрику (тот ответил еле заметным кивком и косым взглядом) и ушла, захлопнув дверь. Непонятно было, кому тут больше нужна помощь: вполне самостоятельному и комфортно себя ощущающему юксаре или застигнутой врасплох Муми, которая даже не понимала, какого возраста ребенка ей вверили опекать на неопределенный срок. Она чуть сгорбила плечи, несколько секунд растерянно хлопала глазами, а потом вспомнила уже привычную череду мыслей: "Никто не сделает этого, если не ты. Ты не приносишь пользы, когда растеряна. Нужно сделать хоть что-то, это лучше, чем ничего". – Ну... Снусмумрик, верно? Меня можешь называть просто Муми-мамой, никаких "фру" или "миссис". У нас есть комната на первом этаже, под лестницей. Постельное бельё и одежду сейчас принесу, ты пока иди. Сам дойдешь? – Муми-мама, как обычно, плавно, чтобы не раздражать своим мельтешением, поднявшись со стула, шла наверх; ступеньки лестницы тихонько поскрипывали. Снусмумрик кивнул ей вслед и неровным шагом ушёл в комнату. Сил проявлять свое своенравие в ответ на такую навязчивую заботу не было. Мальчишка кинул рюкзак в угол, сел на пол у стены. Когда Муми-мама положила стопку одежды на письменный стол, застелила кровать и, не найдя чего ещё такого сказать, ушла, Снусмумрик обронил только тихое "спасибо", закрыл дверь, переоделся, а волосы вытер грязной рубахой. Сил думать о том, с чего вдруг у этой женщины такая доброта к незнакомому мальчику, у него тоже не было; он лёг на кровать и, ещё полминуты сжимаясь в комок под теплым одеялом в попытке согреться, уснул.

***

Сначала перед глазами просто плыли яркими всполохами цветные пятна, они складывались в дурацкие рожицы, цветочные поля, облака причудливых форм. А потом одно облачко, подсвечиваемое янтарным солнцем с одной стороны, и ярко-синее в тени, стало походить на маленькую пушистую фигурку Муми-тролля. Она бегала по небу за другими облачками, смеялась и протягивала лапку, чтобы сорвать яблок с дерева, на ветке которого сидел сам Снусмумрик и болтал ногами, не боявшись высоты, хотя яблоня была выше всяких гор. Он был как птица. *** Он проснулся от режущего глаза́ яркого солнца и тут же закашлялся, но тихо, чтобы никого не разбудить. На стуле, придвинутом к кровати, стояла уже остывшая кружка чая. Снусмумрик встряхнул головой, чтобы взбодриться, но это сразу аукнулось режущей болью. Сон был, в общем-то, приятным и совсем не страшным, хотя обычно при болезни снятся кошмары. Тело ещё ломило, и даже апрельским днём в зимнем одеяле было зябко, но всё это затмевало тёплое чувство сна в сухой чистой постели, в пахнущей мылом одежде под звуки тишины и пения птиц прямо под окном. В комнате терпко пахло пылью, пылинки кружились в луче приглушённого тюлем света. Снусмумрик провалялся вот так, то просыпаясь, то засыпая обратно, ещё час, пока в комнате не раздался звонкий детский голос; сквозь сон пробивались только некоторые слова. – ...проснулся? Мы уже пообедали, но мама отложила тебе каши, кастрюля на веранде, а ещё, она сказала тебе принести… – Муми-тролль поставил на тумбочку кружку, от нее пахло какой-то травой. – Ну... Ещё она просила тебя не доставать и оставить в покое. Но, тебе когда станет получше, ты мне всё расскажешь!? Ты правда живёшь в лесу, как... Как друид? Снусмумрик сел по-турецки, вид у него был замученный, и на дурацкие вопросы отвечать он не собирался, но почему-то очень захотелось, чтобы Муми-тролль остался. Он казался похожим на залитое солнцем облачко, как во сне, и стало как будто теплее. – Да, я... Ты прав. И ты меня не очень достаёшь. – Ну и хорошо, – Муми-тролль сел на краешек кровати, – а, ты это... Извини, что тогда нагрубил… – ушки у него прижались к голове. – Ничего страшного, я даже почти забыл про это. – мумрик снял свитер и теплые носки. – А что по поводу леса? – Маленький тролль очаровательно протянул мордочку вперёд, чтобы лучше услышать. – Ты живёшь совсем один или с медведями в берлоге? Или в птичьем гнезде? А ночью не страшно, когда совы ухают и волки воют? Снусмумрик отвёл взгляд и мягко улыбнулся, вытянул вперёд ладонь: мол, тише, сейчас сам расскажу, как в дверях появилась Муми-мама и, в отличие от сидевшего спиной ко входу Муми-тролля, юксёныш успел увидеть на ее мордочке что-то вроде презрения, даже страха. – Муми-тролль, крошка, я же говорила тебе не задерживаться... Снусмумрик, наверное, устал. – сказала она в привычно мягком, но уверенном тоне. Мумик удивлённо дёрнул хвостиком, поднял ушки и понуро, под строгим взглядом Мамы, ушёл, напоследок сверкнув искрящимися голубыми глазками. Голубыми, как васильки в поле. Снусмумрик почувствовал себя очень глупым и бесполезным, просидев в комнате ещё с десять минут. Голова до сих пор болела, тело ломило, но силы мыслить и сопротивляться уже появились. И жить на чужой хлеб, находиться условно запертым в комнате дома, где тебя держат из жалости и чувства долга, с каждой минутой становилось всё противнее и тревожнее. Юксёныш беспокойно бил хвостом о кровать. Оставаться было нехорошо, ведь даже не было возможности отплатить за доброту какой-нибудь работой, но и уходить некуда: на улице мокро и холодно и Туу-Тикке может расстроиться. Снусмумрик сидел, кусая губы: хотелось просто снова побыть в том сне, залезть к Муми-троллю на облачко и бегать так босиком по прохладному небу: оно, наверное, на ощупь, как роса. Так юксёныш и уснул: развалившись поперек кровати, свесив одну ногу на пол. Но снился, как обычно, какой-то неприятный бред, тянущий голову. Из-за температуры снова становилось то невыносимо жарко, то до боли холодно, и Снусмумрик лез искать откинутый на пол свитер, превозмогая тошноту от резких движений. Где-то ближе к вечеру заставил себя выйти из комнаты и под суровым и слегка жалостливым взглядом отца семейства положить себе полмиски холодной гречки.

***

Муми-мама весь день думала об этом мальчишке. Даже занятия огородом, вязанием и готовкой, в которые она обычно уходила с головой, в этот раз не отвлекали от дурных мыслей. Тем не менее, Муми-семейство получило на обед и ужин картофельную запеканку, земля была подготовлена к посевам, а Муми-тролль скоро получит новый свитер для августовских вечеров. Муми убеждала себя, что всё в порядке: таких детей, как Снусмумрик, много, особенно много стало после войны. А ведь все дети одинаковые: все чистые, невинные души, просто кому-то из-за жестокости мира приходится взрослеть раньше. Они, городские, бродяжьи, хоть и грубы, хоть иногда теряют голову от голода, хоть их заставляют забыть, что на добре держится весь мир, всё равно такие же дети. Под копотью, грубой руганью, хамоватыми смешками прячутся самые светлые души. Их нужно просто полюбить, тогда они сбрасывают эти защитные придуманные образы и оказываются самыми сильными и солнечными людьми. Но любить юксёнка было страшно. За ним как будто тянулись чёрной тучей все колючие кошмары городов, мира, от которых Мама пыталась уберечь Муми-тролля в этой далёкой долине. И пока что материнский страх за своего ребенка перевешивал чувство справедливости.

***

Наступление ночи Снусмумрик пропустил, весь день в принципе стёрся в плавучую тошнотворную волну. Даже такое короткое время без леса, без его скромной и доброй маленькой красоты, приводило к гадким мыслям о доме. К тому же, отец почему-то очень любил появляться в кошмарах и бредовых снах. Дверь тихонько скрипнула. Муми-тролль скромно просеменил к кровати и сел рядом. – Снусмумрик! Только тихо: мама очень расстроится. Она говорит, что я заражусь, а тебе нужно отдыхать. Ты обещал рассказать мне про свое путешествие и приключения! – быстрым шёпотом лепетал Мумик. – Хорошо-хорошо... Ты, только, слушай внимательно и никому не рассказывай. У меня много врагов: от драконов до злых королей. – а у Снусмумрика в сердце становилось так тепло и спокойно. Так не хотелось говорить этому ребёнку жестокую правду: у него, наверное, тогда этот чистый невинный взгляд потускнеет от грусти. А смотреть, как в кромешной тьме от азарта и интереса небесно-голубые глаза Мумика разгораются всё ярче, казалось сейчас единственным важным в жизни. Снусмумрик хитро сощурился, он рассказывал заговорческим шёпотом, со слышимой усмешкой. – Живу я далеко-далеко в пещере, она скрыта от глаз путников густой травой, а вокруг ходят дикие звери, но меня они признают и не рычат. Только однажды один медведь, пришедший издалека... Мумрик вдруг повспоминал все истории, которые слышал. Страшилки сестёр под кроватью, мамины песни, жалобы рыбаков, сплетни с базаров. Захотелось выбрать из них самое интересное, сплести какую-нибудь необычайную небылицу. И Муми-тролль с упоением слушал, лёжа рядом на животе, и болтал задними лапками, а юксёнок сел, чтобы казаться выше. А на самом интересном моменте, про злато дракона, глаза Муми-тролля стали закрываться, и вскоре послышалось мирное сонное сопение. Снусмумрик лёг рядом и со временем тоже уснул. Стояла тихая апрельская ночь, вдалеке звонко пели ночные птицы и квакали лягушки, лунный свет мягко заливал комнату. Из окна веяло прохладной свежестью, а от Муми-тролля, наоборот, шло тепло, как от печки.

***

Снусмумрику снилось, что они с Муми-троллем правда живут в лесной пещере, заросшей мхом. Греются у костра, для дыма даже есть специальная дыра в потолке, по углам блестят красные шляпки мухоморов. У входа растут голубые колокольчики, если кто-то проходит мимо, они звенят, как металлические. По земле барабанит дождь, но приятелям нипочём: они жуют яблоки, огрызки кидают дракону, дремлющему в самой тени пещеры. Оба звонко смеются, предрассветное небо в дырке для дыма такое лазурно-голубое, а если поднять руку, его можно даже потрогать. Оно холодное и немного мокрое. Медведи начали свой путь к нересту, их тяжёлые шаги отражаются гулким эхом по пещере, а колокольчики чуть испуганно играют свою трепетную мелодию. Но двум путникам нечего боятся.

***

Снусмумрик умеет просыпаться от малейшего шороха, но не подаёт виду, когда утром дверь распахивается, Муми-тролль пристыженно вздыхает, уже нагретое соседнее место пустеет, а из-за стен слышится обеспокоенный и строгий голос Муми-мамы. Слов не разобрать, но, видимо, спать в одной кровати с больным бродячим ребенком её сыну не стоило. За окном было уже позднее утро, от долгого сна в голове мутило, но общая болезненность чуть спала. Юксёнку вдруг стало горько и обидно: до комка в горле. Мумрик нахмурил нос и сжал простыню в кулак. Ну конечно, так все и закончится. Всегда кончается. Сейчас эта маменька объяснит своему чаду, что "с такими мальчиками общаться – себе дороже", сынок сначала помотает головой, поотнекивается, а потом подло повторит эти слова при первой же ссоре. А ссора наступит обязательно, когда сынок поймет, что мумрик – "неудобный" друг: подарки дарит дурацкие, многих проблем не понимает, положиться не него нельзя: то выглядит равнодушным, то теряется в нахлынувших чувствах. И уходит, не попрощавшись. Такие семьи, "благополучные", от которых пышет сытостью, строгой моралью и духовным единством, всегда считают себя лучше других, "позабывших о доброте и увязнувших в грязи, из которой не спешат выбираться, а занимаются разбоем и прочими мерзостями". А ведь сами же носят эти искусственные маски, шкуры прячут, как и самые страшные свои тайны, в отапливаемом домике, под слоем семейных парных свитеров. Их детки хотя бы имеют гордость не прятать своих чувств, но вскоре тоже обрастают коркой дурацких общественных убеждений и прячутся по своим норам, забывая о друзьях, а ещё хуже, если тащат друзей туда же. Сейчас мать возьмёт юксенка за шкирку и вышвырнет за дверь, а следом бросит ворох вещей и крикнет какую-нибудь брань. Так всегда было. Ну уж нет, надоело. Лучше уйти самому, гордо вскинув голову. Снусмумрик рвано втянул воздух и, пересиливая узел тревоги в животе, встал с кровати, подошёл к окну. Небо заволокло едва ли не монотонным серым, с редкими проблесками голубого, а с горизонта накатывали густые сизые тучи. Хотелось просто лечь и разреветься, но юксёныш только дёрнул себя ладонью за волосы, сквозь зубы процедил: "Никакущий из тебя друг", — переоделся в свою одежду, сложенную Мамой на столе аккуратной стопочкой, пахнущей мылом, высунулся в окно и оглянулся: никого нет, в коридоре все ещё слышен голос Муми-мамы, а отец, если и увидит, то не станет пытаться остановить. Хотел было выйти, признаться, что Муми-тролль ни в чем не виноват, но остановился. Станет только хуже, а спасать Мумика не от кого: в таких семьях детей обычно не колотят. Снусмумрик пролез в окно, ещё раз огляделся и быстрым шагом пронесся к ближайшим кустам. Чуть постоял там, а потом уже спокойно, чтобы не привлекать внимания беготнёй, пошёл в сторону леса. После дождя все ещё было влажно, сыро, сразу потянуло кашлять, босые ноги покрылись чёрной грязью (в Муми-доме его, кажется, заставили вымыться, но он слабо это запомнил из-за температуры). И уже в лесу юксёныш зачем-то побежал. Он спотыкался о корни деревьев, щёки хлестали мокрые тонкие ветки. Птицы замолчали, и было слышно только тяжёлое дыхание мумрика, но ему всюду чудились шорохи, будто рядом кто-то есть. Так он добрался до холма, влетел на вершину (трава была скользкой, и пришлось спуститься на четвереньки) и посмотрел в небо, высоко запрокинув голову. Даже помахал руками в жалкой попытке вернуться, снова почувствовать себя птицей, но только тихонько усмехнулся: наверное, это выглядит глупо. И Снусмумрик чувствовал себя втройне по-идиотски, ведь даже не мог понять, что вызвало такой шквал эмоций. Было стыдно, жалко себя, обидно, смертельно несправедливо, тоскливо, а где-то в сердце ещё теплилось то счастье от ярких, блестящих глазок Муми-тролля. Хотелось всего и сразу: рвать, бить, метаться, реветь, просто лежать без сил. Мумрик опять побежал в лес, чувствуя, что губы уже искусал до крови, а по щекам стекают слёзы (плакать стесняются только глупые взрослые, обросшие дурацкими убеждениями. Снусмумрик разрешал себе плакать, когда ему вздумается), остановился у дерева и с размаху ударил кулаком, потом ещё несколько раз. Костяшки отдали резкой, но недолгой болью, но мыслей это совсем не облегчило, и юксёныш устремился к палатке. Сам не заметил, как уже сидел под мокрой жёлтой крышей и слушал бешеное биение своего сердца. Кровь гремела в ушах невозможно громко, но даже сквозь этот гул можно было различить странный хруст веток за стенами. Палатка была незаперта, а Муми-тролль не умел подкрадываться, поэтому мумрик тяжело выдохнул и развернулся в сторону пролезающего внутрь Мумика. Оба молчали с две минуты, Муми-тролль сел на землю и виновато тупил взгляд, Снусмумрик наморщил нос и вжал голову в плечи, исподлобья злобно сверкая глазами, как кот. – Чего? – просипел мумрик, пытаясь подавить в горле снова накатывающие слёзы обиды (и, заодно, кашель). – Прости, я не хотел за тобой следить... Я пошел за тобой, думал, что ты пошел к своей пещере. Ну, там где ещё дракон и мох. Мне вообще-то мама запретила с тобой общаться! Сказала, что заражусь. Я вышел тебе в окно постучать, смотрю, а тебя там нет, ты уже почти в лесу был. Ну я и побежал... Извини. – Так ты поверил... – мумрик немного смягчился и отвёл взгляд в сторону. Муми-тролль тут же отпрянул, похлопал глазами и поник. – Так это была сказка? А ты так рассказывал, как будто правда... – Ну, где-то сказка, где-то правда. Пещеру я правда знаю, могу показать. А дракон... Дракона там нет. Но я однажды видел!! Совсем мельком, он пролетал за высо-окими горами, – Снусмумрик тут же начал тараторить, лепетать, придумывать что-то, чтобы сказка Мумика не разрушилась. Как бы он ни обижался, но всё ещё хотелось сохранить волшебство для этого солнечного облачка. – Не ври! Ты врун! А я тебе поверил! И в лес ушел ради тебя, и маму обманул! Морра, какой же я дурак! – злиться в палатке оказалось очень неудобно: ушки упирались в крышу, а звук неприятно отбивался от стенок, поэтому Мумик выскочил на улицу, пряча слёзы локтем, а потом почему-то неосознанно схватил с земли палку. Прямую и крепкую. Мумрик вылетел следом, и при виде палки его как током прошибло. Горькая обида снова подкатила к горлу: хотя к драке привычка устоялась, в той, которая собирается, было что-то особенное: противником был не мерзкий дворовый мальчишка — это был всё тот же его Мумик, солнечное облачко с васильковыми глазами, только, теперь озлобленное, прячущееся в нору из страхов и глупых предрассудков. Снусмумрик не такой: он ничего не боится. И бить себя не позволит, больше никогда не позволит, поэтому он медленно, не прерывая зрительный контакт, тоже схватил с земли палку, чуть более корявую. Муми-тролль никогда в жизни не дрался: он ударил первым, даже не стараясь попасть — просто, чтобы выместить злость. В утренней тишине раздался стук палки о палку. Потом ещё и ещё: они скакали по поляне и тыкали, либо, широко замахиваясь, били, чаще всего не попадали, но если попадали, то бок или плечо окатывала глухая боль. А потом верхушка трухлявой палки Снусмумрика отлетела в сторону. Мумик мгновение удивлённо проследил взглядом за этой корягой, а потом решительно отбросил свое оружие и налетел на юксёнка, толкнув лапами в плечи, и повалил на мокрую траву, ведь в росте и весе явно побеждал. Так и покатились по поляне клубком, наугад били, хотя замахнуться было сложно, а у Снусмумрика прямо на глазах солнечное облачко превращалось в очередного гадкого городского ребенка, поэтому он пускал в ход зубы, и укушенный Муми-тролль громко ойкал. Оба при этом плакали и шипели — на обычную мальчишескую драку это никак не походило. Вскоре маленький тролль навис над обессиленным Снусмумриком, упёршись лапами ему в плечи. Мумрик хрипло, тяжело дышал, грязные волосы облепили лоб, а на щеке вместо чудесных веснушек красовались облепленные землёй царапины. Тело непривычно саднило, хотелось расхныкаться окончательно, и Муми-тролль, посмотрев в полные какого-то незнакомого, дикого страха глаза, вдруг понял, что случилось нечто ужасное и виноват в этом он. Мумик всхлипнул и перекатился на траву рядом с мумриком. Вся злость вдруг куда-то пропала, в голове было совершенно пусто, через гул крови в ушах постепенно прояснялись птичьи трели и шелест листвы. В таких ситуациях юксёнок обычно убегал, поджав хвост, пока соперник не передумал колотить снова, и больше на этом месте не появлялся. Муми-тролль обычно начинал плакать и слёзно просить прощения, а потом дарил всякие цветастые мелочи без повода. Но оба не сделали ни того, ни другого и просто лежали рядом уже не чувствуя обиды, и это казалось гораздо более правильным, чистым, чем привычное и прошлое. Маленький тролль ощутил, будто бы он наступил лапкой на холодную гладкую гальку у самого берега реки, в мордочку дует свежий прохладный ветер – так было хорошо, чудесно и по-другому со Снусмумриком. А у Мумрика где-то под сердцем забилось теплое чувство надежды: “кажется, выйти из этого ледяного порочного круга всё-таки получается”. – Там облако на нас похоже. Ну, одно на меня, а у того, которое ты, немного лапка короткая и хвостика нет. Но всё равно похожи, – сказал Муми-тролль совсем тихо, чтобы не спугнуть это состояние, трепетное, как солнечные зайчики, почти волшебное. Снусмумрик невольно зажмуривался: небо казалось ему слишком ярким, поэтому не мог он разглядеть облаков, но согласился. А потом сел, скрестив ноги, сложил ладони "домиком", приложил ко рту и в общую мелодию влилась ещё одна птичья песня, звонкая и размеренная, Мумик даже не сразу понял, что поёт его друг, а когда понял, то поднялся и засмеялся. – Ого! А ты только так умеешь? В ответ Снусмумрик чуть изменил мелодию, стало больше похоже на скворца, только, какого-то крикливого. А потом заухал, как сова, а потом как какие-то предрассветные пташки, названия которых Мумик не помнил. Дети уже поднялись и шагали к дому, всю дорогу смеялись, молчали, а мумрик временами свистел.

***

Муми-мама варила кофе, тревожно постукивая ложечкой по стенкам узорчатой джезвы. – А по-моему, зря ты с ним так строго. – сказал Муми-папа, не отрываясь от вчерашнего выпуска газеты. – А это прозвучало строго? – чуть испуганно, на выдохе, пролепетала Мама. – Вовсе нет, я просто... Хотела предостеречь. Я беспокоюсь, он же ещё многого не понимает, а этот мальчишка... Я не имею ничего против, но от него веет чем-то совсем недобрым. – А мне кажется, дети как раз понимают гораздо лучше. Он понимает, что хочет дружить с этим мальчишкой, и больше ему ничего знать не надо. Не то, что мы. Нас уже, наверное, ничем не исправить, – Муми-папа отложил газету и тоскливо посмотрел в сторону, – а дети пусть будут детьми, пока могут. Муми-мама дёрнула ушками, когда услышала за дверью звонкий далёкий детский смех, подбежала к окну и улыбнулась: вот они, идут, взявшись за руки, все в грязи и траве, а макушки подсвечиваются солнцем так ярко, что от них будто идут лучики. Муми-мама никогда ещё не видела, чтобы у её сына глаза горели так счастливо, как сейчас. Как васильки в поле после дождя. И таких беззаботных и счастливых бродяжьих детей она тоже никогда не встречала. Это тревожное чувство, будто за мальчишкой волочатся грозовые тучи, вдруг пропало совершенно бесследно.