body cult ; a sketch

— Тебе... нравится такое? Асахи в ответ хмыкнул, глядя на стоящего на коленях Едама. — А тебе разве не нравится чувство опасности? — Асахи провёл пистолетом по щеке Едама, и тот подставился, прикрывая глаза. В комнате с фиолетовой подсветкой и панорамными окнами они были только вдвоём. Квартира Асахи достаточно скромная, но в ней проявлялась яркая личность, скрывающаяся за плотной маской мафиози. Та же самая подсветка, какие-то безумные картины, стоящие на полу, виниловые пластинки... Едам был готов отдать всё, чтобы раскрыть все секреты своего защитника. — Ох... — Едам вцепился рукой за бедро Асахи, чуть пошатнувшись. — Да, Сахи-я, мне это нравится. Он не врал. Ему нравилась опасность, что заводила и заставляла сердце бешено стучать. Кроме этого, Едам тут же начинал дрожать, когда что-то объёмное касалось его губ и оказывалось во рту. Ради минутного удовольствия он был готов пойти на всё. Асахи фыркнул, на мгновение на лице промелькнула ухмылка. Он явно был доволен такой покорностью. — Говорил же, не люблю, когда ты зовёшь меня на корейский манер... — Взгляд Асахи не терпел возражений. Он протянул чистое и пустое оружие. — Покажи, как умеешь отсасывать. Потом, так уж и быть, можешь попробовать мой член. Он схватил Едама за волосы, приподнимая голову и проводя пистолетом по губам. Дрожащие ноги и тихие вздохи выдавали возбуждение Бана, как бы тот не хотел это признавать. Он прикрыл глаза и подался вперёд, целуя затвор и ствол. Асахи удовлетворённо наблюдал, как один из лучших певцов Кореи преклонялся перед ним. Едам взял в рот кончик пистолета и посмотрел в глаза Асахи, в которых отражалось нечто похожее на жгучий огонь, чем на обычный ледяной взгляд. Удовольствие от присутствия чего-то во рту потихоньку оттесняло остальные мысли в голове. Едам затрепетал. Ему впервые приходилось делать такое, и видя, как это нравится Асахи, он твёрдо решил продолжать. Наконец-то неприступная стена между ними начала ломаться, наконец-то он узнаёт, что нравится любимому мафиози. Грубая ладонь, всегда работавшая в перчатках, потому что Асахи не любил пачкаться кровью, крепко держала волосы Едама. Он застонал, когда его насадили ртом прямо до спусковой скобы. Холод металла, горький привкус сначала показались противными, но стоило немного привыкнуть, как стало невозможно оторваться. Они оба знали, что Асахи не выстрелит, что патронов нет, но ощущение заполненности и хотя бы воображаемой опасности сводило с ума. Колени затряслись сильнее, глаза закатились, Едам ощутил, как член становится твёрже от таких унижений. Ему понравилось играть с Асахи от жестокости до нежности, и он никак не мог угадать, когда тот выберет одну из крайностей. Стоны стали громче, когда Асахи чуть надавил ногой на член Едама и убрал ладонь. Он поднял взгляд на японца и увидел, как тот наглаживает себя между ног, просто наблюдая. Бан стал нарочно облизывать ствол пистолета, заметив, как это нравится Асахи. Стопа нажимала на пенис Едама сильнее, доводя до дрожи, он вцепился ладонью в бедро старшего, так и продолжая вылизывать пистолет. — Неплохо, — японец медленно вынул оружие изо рта Едама. Тот разочарованно простонал, стоило опасной игрушке исчезнуть, и попытался отдышаться. Он сильнее стал держаться за Асахи. Узкие джинсы никак не скрывали то, как Едам был возбуждён. Хамада смотрел ему в глаза с неприкрытым превосходством, и певец ощущал себя маленькой безвольной игрушкой в его руках. — Если... Если у меня после этого пропадёт голос, то я сам найму для тебя головореза. — прохрипел Бан. Асахи тихо засмеялся. Что-то в этом звуке заставляло Едама трепетать от благоговения. Снова ладонь потянулась к голове, но вместо жёсткой хватки певец ощутил нежное поглаживание по волосам. Ему стоило бы привыкнуть к такой смене отношения. — Вряд ли найдётся такой смельчак, — Асахи мрачно усмехнулся. — Давай, начинай. — Он кивнул, намекая, чтобы младший делал всё сам. Голова кружилась от эйфории, мягкие поглаживания по ней доводили до мелкой дрожи. Едам сглотнул, цепляясь за пояс брюк. Он расстегнул их, стал медленно снимать вместе с боксерами. Пальцы делали это неуверенно, словно он никогда не раздевал партнёра. Едам тут же простонал от одного вида члена Асахи и от предвкушения — очень хотелось взять его в рот. Пару секунд он глупо пялился, но тут же прикоснулся губами и пальцами, отодвигая крайнюю плоть. Японец не выдавал никаких эмоций, лишь его глаза горели, а дыхание чуть сбивалось. Взгляды столкнулись на мгновение, Асахи наконец улыбнулся, еле заметно, но достаточно, чтобы Едам затрепетал. Это было каким-то синдромом — влюбиться в телохранителя. Может, это была бы интересная история для фильма или книги, может, это было бы банальным бульварным романом, но им обоим было всё равно, пока они находились рядом, во временной безопасности. Асахи уже убрал оружие, второй рукой заправил мешающие пряди волос Едама. Тот так хотел раствориться в этой нежности, но так боялся к ней привыкнуть, потому что не знал, что будет дальше, останутся ли они вместе или растворятся в воспоминаниях друг друга... Как же Бан желал находиться в вечном побеге, чтобы только он был рядом. Едам лишь не знал, что об этом думал Асахи. Вольная птичка не привыкнет к клетке, — так рассуждал японец. И то заставлять её скрываться, то снова отпускать — это настоящее издевательство. А привязанность сделала бы их состояние ещё опаснее. Он думал, что между ними должно быть расстояние. Но он чувствовал, что не сможет этого выдержать. Хладнокровный и логичный прежде, Асахи нашёл в Едаме какую-то надежду, какую-то страсть к свободе, то, чего у него не было раньше. Он стал больше допускать в голове мысли: «а если...». Теперь хотелось подпустить, но при этом запереть в себе, чтобы защитить от всего. Он однажды пошутил про ошейник, и это не понравилось Едаму, теперь это не нравилось и ему. Его каменное сердце стало рушиться, стоило одной птичке клюнуть в него. Невесомые поцелуи покрывали член, Едам проводил кончиком языка по венкам. Асахи еле держался, чтобы не трахнуть его так жёстко, как было до этого с людьми, существующими лишь для удовлетворения. Он знал, что с младшим нужно быть ласковее, мягче, он учился сдерживаться, контролировать свои привычки. Единственное, чего Асахи не знал, — хотел ли он наброситься на Едама с поцелуями или с укусами, выпустить свою хищную натуру, или нет. Они слишком много времени провели врозь, чтобы терять его сейчас и не пробовать всё, что только можно. Хоть они и были под защитой остальных из Акацуки-кан, хоть об этом месте знали только Асахи и Харуто, надёжнее от этого не становилось. Он выучил новое чувство — страх, но не за себя, а за другого. Слишком опасное и пугающее одновременно. Но мысли тут же испарились из головы, когда Едам взял в рот головку члена и стал с усердием посасывать её, издавая очевидно неприличные звуки. Если бы Асахи позволял себе стонать, то это было бы очень громко. Его удовольствие выдавала только мелкая дрожь. Едам же, только начав, сосредоточился полностью, его глаза заслезились от возбуждения, стоило члену оказаться во рту. От этой стимуляции между ног становилось всё твёрже, а дыхание сбивалось. Он брал ствол Асахи всё глубже в рот, посасывая его и облизывая. Едам никогда бы не смог описать то, что чувствовал — его рот был полон, он страстно отсасывал, стараясь доставить наслаждение и себе, и Асахи. Член Едама выделял предэякулят, пачкая трусы и джинсы. Головка, прижатая тканью, болела, и Бан не мог не хныкать. Тёплое горло певца принимало член почти полностью, он не мог отсасывать слишком глубоко, но делал это старательно, брал головку за щеку, ласкал её. Смазка текла из члена Асахи, Едам послушно слизывал её, покрывал слюной твёрдый, пульсирующий пенис и закатывал глаза. Стоны проходили по основанию, и Хамада уже потерял контроль. — Chokushou, — прошипел Асахи. Он закинул голову назад и прикрыл глаза. Долго терпеть было невозможно. У него не было секса уже целую вечность, а Едам был так хорош, что ни с кем не мог сравниться. С громким стоном Асахи кончил в рот парня, вцепившись в его волосы и широко распахнув глаза. Горячая сперма полилась в рот Едама, которую тот послушно проглотил. Певец отшатнулся и полностью присел на пол, колени просто не могли его держать. Вялой рукой он вытер губы и со слезами на глазах смотрел на Асахи. Это было последней каплей. — Снимай джинсы. Сейчас же. Ослабленный Едам послушался и кое-как привстал. Его руки тряслись и еле расстегнули ремень. Асахи не выдержал. Он набросился сверху, прижимая младшего к полу, но бережно держа за голову. Свободной рукой японец содрал с него штаны и трусы, и Едам мог лишь стонать и чуть приподниматься. Сейчас этот зверь, который на глазах Едама безжалостно расстрелял предавших их Юмеко и Кобаяши, из бесстрастного и пугающего превратился в близкого и чувственного. Асахи глубоко целовал его, беспорядочно играя языком в чужом рту. Они оба постанывали, не сдерживаясь и наплевав на всё. Сейчас их ничто не касалось, сейчас они могли забыть о преследовании. Они вдвоём, только друг для друга. Поцелуй разорван, но на несколько секунд, чтобы посмотреть в глаза и слиться вновь. Ладонь, обычно ледяная и жёсткая, коснулась члена Едама осторожно, поглаживая его полностью. Асахи уже разучился ублажать кого-то, да и вряд ли хорошо умел, но ради Бана он хотел сделать это. Тот немного прогнулся в спине, подставляясь под грубые движения Асахи, оторвался от губ, чтобы застонать — красиво, как только может певец. Японец сам не мог дышать спокойно, смотря на настоящее искусство, слушая настоящее искусство. В ответ он лишь прорычал: — Если тебя найдут, если нас найдут, я убью всех, но оставлю тебя в живых. Слышать это для Едама было дороже, чем банальное признание в любви. Тонкие пальцы сжимали основание, неловко проводили по покрасневшей головке, растирая по всему члену смазку. Едам был настолько влажным, что пенис легко скользил в руке. Певец плакал, электричество словно шло по всему его телу, он дёргался, никогда ещё раньше не испытывая такого удовольствия. — Асахи! — Несколько движений вверх-вниз, сжатие и жгучий поцелуй в шею — и Едам кончил, изливаясь в ладонь телохранителя и крича его имя. Они держались друг за друга, не избегая взглядов и не пряча ничего за ними. Вязкая сперма растекалась по пальцам старшего, чуть попав на рукав. Асахи позволил испачкать свою ладонь. У Едама уже не было сил, чтобы удивляться, он обмяк в руках Хамады, разум покинул его, и в голове было лишь заветное имя и касания, безумно дорогие касания. Первым очнулся Асахи, встряхнув головой. Он успокоил дыхание и встал на чуть шатающиеся ноги, всё ещё придерживая певца. — Отдохни, певчая птичка. — Асахи поднял ослабленного Едама на ноги и подвёл к кровати. — Ложись.