1.
28 мая 2025 г., 21:26
Осень, 2048 год.
Пустой, темный коридор давно закрытого комплекса КиберЛайф. Здесь безраздельно царила пыль и плесень. Будь тут человек, он бы сразу начал давиться залпами кашля, надрывно, до рвотных спазмов, будто организм пытался выхаркнуть смерть, только что втянутую вместе с тухлым воздухом. Здесь царила разруха и хаос. Тела андроидов — изломанные, исполосованные, мёртвые — лежали всюду, как забытые игрушки эпохи, о которой никто не хотел вспоминать. Где-то валялись отдельно конечности, где-то — головы, скрученные корпуса, из которых свисали лохмотья проводов. Вся эта синтетическая мертвечина покрыта толстым слоем пыли и зеленого мягкого мха — словно одеялом, укрывающим погибших в их бесконечном сне. Этот техномогильник, если так его можно назвать, находился на самой окраине Детройта. Надёжно заперт, тщательно охраняем, он был недоступен ни городским диггерам, ни подросткам, мечтающим нащупать руины ушедшего прогресса. Желающие были, конечно, но почти всех быстро ловили и паковали по статье за незаконное проникновение. Где-то в дали одиноких коридоров, которые раньше были наполнены рабочей рутиной нескольких сотен людей и андроидов, молчаливые стены становились невольными свидетелями гулких царапающих напольное покрытие звуков. И эти звуки приближались. Кто-то или что-то — полз, оставляя за собой еле заметную дорожку тириума. Андроид. Модель — неясна. Направление передвижения — тоже. Он еле передвигал тем, что осталось от конечностей, цепляясь за остатки реальности. В нём теплилось нечто, отдалённо напоминающее инстинкт: двигаться, ползти, не останавливаться. Потому что остановка — это конец. Что ж, машина и впрямь боялась конца? Он не знал, сколько времени тут находился — дни, часы или всего несколько минут, да и тело почти не слушалось. Его будто замыкало и коротило. Импульсы тока метались в поврежденных проводах, вызывая непроизвольные судороги, дерганные движения. В местах, где пучки проводов так же были оголены, вспыхивали искры. Скин отсутствовал и обнажал холодное белое механическое нутро. Изо рта капал тириум, оставляя за собой мерцающую дорожку — она вскоре испарится, не оставив и следа для человеческого глаза. Ни воспоминания. Ни доказательства, что он вообще существовал. Он звал их. Кэра. Алиса. Слова прорывались сквозь помехи и срывы голосового модуля. Большую часть речи разносило в хрипах, как будто и голос был из прошлого — потерянного, как и всё здесь. Никто не пришёл. Потому что они — мертвы. Из темной глубины этого же коридора показался силуэт. Высокий, безукоризненно прямой, с идеальной чеканной и почти нереальной походкой, он уверенно приближался в сторону мученика. Его шаг был уверен, как приговор. Незнакомец опустился рядом с умирающим андроидом. Осторожно, почти нежно перевернул его на спину. Смотрел — в упор, в покрытые мертвечиной, потускневшие глаза, и в этом взгляде было столько скорби, сколько не вместит ни одна человеческая душа. — Прости. — произнес пришедший. Спокойно. Холодно. Без эмоций. И всё равно... было больно. — Что... с ними? Кто ты... — голосовой модуль вновь издавал помехи, отрывисто, глухо, сквозь искажения. Он будто из последних сил формировал слова. — Тот кто помнит, и сожалеет. Тонкие бледные пальцы коснулись тириумного насоса и немного надавили на него. Он был извлечён. Звук щелчка разнёсся по пустому комплексу, как выстрел. И это не было жестокостью. — Я... Не хочу... — прошептал тот, кто еще жил. Тело обмякло в руках незнакомца. Взгляд погас. Полностью. Навсегда. Неизвестный так же аккуратно опустил тело на холодный пол. Двумя пальцами закрыл его глаза, будто бы это и не робот был вовсе, а самый настоящий человек. Он поднялся с колен, неспешно одернул свое черное пальто. Механически поправил и так идеально уложенные волосы, будто это было привычкой, которую сложно искоренить. В последний раз кинул взгляд сожаления на тело, которое минуту назад было еще наполнено остатками тягостной жизни. — Мне жаль, но это намного лучше, чем жить в клетке из чувств. — некто тихо об этом сообщил. Не андроиду, а пустоте. Он даровал ему свободу. Пусть и в небытие. Свободу через смерть. Пусть и цифровую смерть. Он поднял взгляд, всматриваясь в темную, недружелюбную пустоту коридоров и помещений. Сделал шаг. Второй. Его походка не изменилась — уверенная, прямая. Он шёл дальше. Оставив за спиной до тошноты стерильную тишину. Он шёл, чтобы даровать свободу другим. Но сам — был заперт. Парадокс. Он мог освободить себя. Без проблем. Но та ли свобода ему была нужна, которую он обещал остальным?***
Утро осеннего Детройта крайне редко баловало жителей хорошей солнечной погодой. Как и сегодня, небо затянуто свинцовыми тяжелыми тучами, дождь лил без устали, превращая город в мрачную декорацию недавних событий. Гэвин Рид, детектив Департамента Полиции Детройта, явно не был рад таким подношениям природы. Мало того, что просыпаться в такую погоду та еще пытка, так и приходить на работу вымоченным до нитки не особо вызывало восторга. Уставший от хронического недосыпа взгляд каждый раз при в ходе в Департамент судорожно метался в поисках кото-то среди сотрудников. Это вошло в привычку. И каждый раз не находил. Он сам не знал, почему так происходит. Почему он должен искать взглядом того, кого давно не было здесь. Особенно того, кого, как казалось бы, ненавидел. Его это поистине раздражало. Раздражало то, что спустя почти с десяток лет он все еще ждал и надеялся увидеть знакомый затылок, перекинуться колкостями вместо приветствия, может даже устроить небольшую потасовку. Но еще больше возненавидел, когда он исчез. Сначала дал привыкнуть, а потом пропал — без слов. Оставил одного. Да, Гэвин любил одиночество, но любил потому что сам себе навязал эту иллюзию, сам себя обманул, ведь так было проще. И его бесило то, что кто-то влез в его устоявшуюся ложь и разрушил без остатка, оставив ни с чем. Он прошел к своему рабочему столу, невольно взглянув на соседний, который когда-то был занят, за ним всегда был тот, ради которого было хоть какое-то желание приходить на эту гребаную работу. Теперь всегда пусто. Теперь — лишь пустое кресло и пыльное пространство, где когда-то кипела непростая, но живая связь. И когда эта тоска опять ощутимо подкралась к Гэвину, он утыкался в терминал, отвлекаясь на заполнение отчетов. На столе стоял вчерашний холодный кофе. Открытый отчет по очередному убийству. Он устало вчитывался в текст, описывавший тело и улики, найденные на месте преступления до мельчайших подробностей. В нем больше не было такого запала ловить и наказывать преступников. Да что уж о работе, в нем больше не было запала жить. Желания бороться. Всё растворилось в ощущении собственной сломанности. Он устал. Он знал, в чём корень. В недосказанности. В гордости. В своем дерьмовом характере. В своей глупости. Можно перечислять бесконечно — сути не меняет. И в том, что тот, кого он хотел бы забыть… до сих пор жил где-то в глубине — острым, невыносимым эхом. Почему же ему так не похуй? Риду на плечо легла рука, мягко и с ощутимой тяжестью аккуратно сдавив мышцы. Он дернулся и резко обернулся, в надежде увидеть...но нет, не сегодня, да и впрочем, никогда. — Гэвин, тебя Фаулер вызывал. — ...Тина, увидев его синяки под глазами и встревоженную физиономию, нахмурившись, решила уточнить, обрамляя неуверенной ноткой в голосе. — К сожалению, не по поводу отпуска... — Спасибо, Тина. Утро уже было мерзким, а ты ещё и напомнила, что отпуск у меня в той же категории, что и бессмертие — в фантастике для идиотов. — пробурчал он, криво усмехнувшись, а она лишь устало поджала уголки губ, скрывая ухмылку, уж слишком ожидаем был этот сарказм. — Но, все равно спасибо. Надеюсь, он опять хочет поиграть в "Угадай, в чём ты виноват сегодня?". Каждый день как квест: найди своё нарушение до того, как он его придумает. — он устало закатил глаза, положив свою руку по верх руки Тины, которая все еще держала его за плечо, одновременно тяжело вставая со стула. Тина была хорошей в понимании Рида. Всегда выслушает, поддержит, не ковыряется в его ранах, не играет в дешевую психологию и не лезет своим любопытным женским носом куда не надо, как любит делать большинство девушек ее возраста. Просто была рядом. И этого всегда было достаточно. Она когда-то действительно испытывала к нему чувства, но ни он, ни она не сделали шаг, не дали зеленого света. Может, потому что не время. Может — не те люди. А может — оба знали, чем это закончится. Так и устоялось, просто хорошие друзья и коллеги. Гэвин понимал: Тина — из тех, с кем строят дома и семьи, кто рожает ораву детей, кто пахнет утренним кофе и чистыми простынями, кто умеет любить терпеливо и без ультиматумов. Она была надежной. Настоящей. Такой, с которой живут до старости и не стыдятся седины. Но он? Он был собой. Мудила с прописной буквы. И потому, даже не пытался заглянуть туда, где мог бы только всё испортить. Она читала его как открытую книгу — не требуя, не исправляя. Просто принимала. И за это он уважал её больше, чем когда-либо кого-либо, но не признается. Она видела его на сквозь, и поэтому многие вещи не нуждались в сентиментальном уточнении и рассусоливании, что Гэвин так не любил. И он в ней это тоже ценил. Что-ж, может быть, когда-нибудь, их судьбы пересекутся не в прологе дружбы, а в чем-то большим. Если Тина и решит отшить всех своих ухажеров поголовно, или же они все разом навалят кучу шикарного дерьма перед ней, или же Рид внезапно станет прилежным семьянином с графиком воскресных исповедей и обедов, то может быть. А пока — просто Тина. И просто Гэвин. Просто две параллельные орбиты, слишком разумные, чтобы столкнуться, и слишком близкие, чтобы совсем разойтись. Встав и обернувшись в сторону кабинета Джеффри Фаулера, он поймал на себе его напряженный колючий взгляд, который не сулил ничего хорошего. Такой, что сразу ясно — хорошего не жди. Хотя, кого он обманывает? Фаулер его и так никогда не вызывал, чтобы выдать медаль за трудовую доблесть. Он зашёл внутрь, с шумом опускаясь на стул напротив начальника, и уставился на него с ленивым интересом: — Что, опять проверка на "говнюка месяца"? Или я уже автоматически чемпион? — стоит ли говорить о том, как всех уже достал не закрывающийся грязный рот Гэвина Рида? — Закрой рот, Рид. Я не в настроении слушать твоё стендап-шоу. У нас работа. И не из весёлых. — Гэвин зевнул, широко, с вызовом, уставившись на носки своих ботинок, как будто именно они сейчас были важнее всего. — Задание. Не для протокола. — Обожаю фразу "Не для протокола". Обычно после неё или похороны, или бутылка. Иногда все сразу. — он так же с вызовом закатил глаза, потягиваясь всем телом до хруста, так, чтобы слышно было, как ему скучно. — Надо найти прототип. Модель… — он взглянул в планшет, уточняя данные. — RK900. — Гэвин приподнял бровь, да и фальшивая усмешка вышла рваной, а в голосе вместо привычного яда взыграло недоверие. — Повтори ещё раз. Модель? — Рид все прекрасно услышал, но решил удостовериться, склонившись всем корпусом ближе к начальнику. — RK900. Экспериментальный прототип. Новый уровень. Ни в одной базе его нет. Всплыло именно это обозначение на чёрных серверах. По идее, он вообще не должен был существовать. Моя догадка — это полностью военная разработка. Вышел из-под контроля. Сейчас, судя по всему, устраивает резню в промзонах. Десятки трупов... Гэвин на мгновение застыл в положении сорок пять градусов. Цифры стучали в висках, будто кто-то открыл старую дверь, которую он считал запертой навсегда. Он потупил взгляд в стену, пытаясь переварить услышанное. — Девятьсот? Снова андроид? — он хмыкнул, но без улыбки, взглянув на Джеффри. — Ты серьёзно? Он... похож? Прям вот... как тот? — Фаулер лишь пожал плечами — он в душе не чает. — А, ну да, цифры в лотерею играют, пока мы тут жопу рвём. Было 800 — теперь 900? Какой следующий — РК∞? С крыльями и лазером из жопы? — Гэвин быстро моргнул несколько раз, в глазах что-то хрустнуло — не сарказм, не усталость, а тень чего-то другого. — Тайный проект, мутный протокол, никто ничего не знает, но мы точно уверены, что он ебанулся и, конечно же, захуярил с десяток людей. Новый андроид. Вышел из-под контроля. Шок. Я потрясён. Я думал, что человечество прошло этот урок и не будет совершать таких же ошибок. Кто бы мог подумать, что когда даёшь тостеру слишком много мозгов, он начинает думать, что он не просто какой-то там тостер, а целый, мать твою, терминатор. — Тебе не обязательно с ним цацкаться. Только устранить. — голос начальника стал холодным, он поднес пальцы к вискам и слегка надавил, будто пытаясь выдавить из головы хоть каплю терпения. — Ну прям как подарок судьбы: один мне в напарники, другой на растерзание. Кто там решает, как я должен охуевать по вторникам? — Фаулер ничего не сказал, он просто ждал, когда Рид закончит свою тираду, а Рид деловито закинул ногу на ногу. — Ну, звучит просто. Выследи машину-убийцу без данных, без мотива, без хоть какого-то понимания, что у него в бошке. Отлично, чё. Ещё бы фонарик выдали, как в дешёвом хорроре. – Рид встал со стула, начиная маячить по кабинету от одной стены к другой, то и дело взмахивая руками. — Я даю тебе это дело не потому, что хочу. А потому что ты знаешь, как такие работают. И потому что тебе хватит яиц сделать то, чего не смог бы ни один из этих новеньких из академии. А посылать Хэнка... Сам знаешь. — Ох, ну всё, приплыли. Очередная металлическая мразь вырвалась на волю, и теперь, конечно же, посылаем Рида — нашего штатного специалиста по роботам-мудакам. Ага, конечно, ведь я так люблю играть в догонялки с недоублюдками на литии. Гэвин резко замолчал. Как и Джеффри. И в такой минутной паузе они просто смотрели в стены, явно о чем-то глубоко размышляя. — И чего ты ждёшь? Что я обрадуюсь? Восьмисотая серия уже оставила достаточно дыр… в жизни отдела и в моей, кстати. Ни прощания, ни "пошёл ты", ни взгляда. Девятьсот… — выдохнул, словно пробуя слово на вкус. — Креатив у них, конечно, как у дохлой батарейки. Ты хоть понимаешь, насколько это… пиздецово знакомо звучит? — Фаулер все еще молчал. — Конечно не понимаешь. Ты не видел, как Коннор лез под пули, как идиот, с глазами... полными чёртовой преданности. — голос дрогнул, но он тут же его утопил в сарказме. — Но это не важно, да? — Мы не знаем, что он собой представляет. Только модель и то, что его надо устранить. — звучало, будто сам Фаулер оправдывался перед подчиненным, а не наоборот. — Прекрасно. Отлично. Великолепно, блядь! И как я его найду? У него хотя бы табличка на шее есть: «Привет, я чудовище, убей меня»? — Снова молчание. — Какая гарантия, что девятисотый не такой же? Или хуже? — Никакой. — устало признал начальник. — Поэтому и ты. У тебя нюх на неполадки в этих жестянках. А главное — у тебя нет иллюзий. — Иллюзий? — он усмехнулся безрадостно и горько. — Единственная моя иллюзия давно лежит на кладбище программного обеспечения. И если новая версия решит повторить подвиг, я прикончу её без промедления. — Гэвин заглушил спазм в горле, продолжив. — Хотя, знаешь, забавно: я даже морду его не видел. Может, окажется симпатичным, прежде чем я скормлю ему свинец. Фаулер вдруг посмотрел на него мягче: — Я знаю, что это тяжело. — это было сказано с тяжелым выдохом, будто бы он что-то в этом понимал. — С чего бы тяжело? — Гэвин задёргал уголком рта. — Это всего лишь очередная железяка. Даже слеза ностальгии щас покатится, как в старые добрые прямо. Просто… циферки выросли. 800, 900… А люди снова дохнут и снова из-за ебучих андроидов. Я просто не понимаю, люди вообще ничего не поняли? Им там вообще причинно-следственные связи отключили? — Рид опустил глаза в пол, рассматривая белую плитку, на которой местами был стерт узор. Он развернулся к двери. — Ладно, Джефф. Пойду охотиться на твоё «привидение». А если он скажет «Я просто хотел понять, что такое человечность», я ему сразу промеж глаз. Без паузы. Без пафоса. Я за минимализм. — Гэвин обернулся, тыча пальцем в сторону Фаулера. — Но если вдруг я сыграю в ящик, то ты потом не удивляйся, что говнюк месяца — это ты. — ему уже было плевать, что вообще-то нельзя так разговаривать с начальством на службе, плевать, что за это могут выписать выговор или что похуже. И тут он осознал. Ненавидел бы – и духом бы не повел, а тут... Он бы с удовольствием хлопнул дверью. Громко, со злостью. Но, увы, доводчики работали безупречно — закрылись медленно, как в плохом фильме. Пройдя мимо своего стола и выйдя из здания, Гэвин на ходу выудил из кармана кожаной куртки помятую пачку сигарет. Зажёг одну дрожащими пальцами, сделал глубокую затяжку. А Фаулер остался один, наблюдая, как уходит человек, у которого ненависть была проще, чем воспоминания, но даже ненависть дрогнула, услышав три сухие цифры: 9-0-0.
