2.
31 мая 2025 г., 02:55
Гэвин начал расследование с анализа всех преступлений, где трупы находили группами примерно от пяти до девяти человек. И чем глубже копал, тем запутаннее становилась картина. Сопоставив все отчеты, он пришел к выводу, что большинство жертв не были связаны между собой. У всех разные профессии, разные районы проживания и разный круг общения. Они разные – но почему-то мертвы вместе.
Опрос родственников жертв показал: жертва никогда не рассказывала о тех личностях, в окружении которых была найдена. Убийства совершались глубокой ночью, за полтора-два часа до рассвета. Первый логичный вопрос, который задал Рид — почему совершенно незнакомые между собой люди находились в такое позднее время в заброшенных ангарах и закрытых зданиях? Неужели, это какие-то новые религиозные секты, наркокартели или мафия, которые сердобольный андроид истребляет на пользу обществу? Вряд ли, все как на подбор: на каждую жертву была практически идеальная характеристика: семьянины, хирурги, учителя, сотрудники службы спасения, одна из жертв даже вела служения в церкви, и тому подобные деятели добра. Законов не нарушали, все отзывались о них крайне положительно. На вопрос их отсутствия дома ночью, близкие называли разные причины. Кого-то срочно вызывали на работу, кто-то уезжал к родственникам, кто-то задерживался с друзьями в баре. В общем, так себе алиби.
Это наводит на мысль, что их заманивали по одиночке в одни и те же координаты для истребления. Убийство ради убийства? Риутал? Демонстрация? Куда проще, было бы выцеплять их по одному, а не устраивать званый вечер в стиле: «Сбор в ангаре, если хочешь, чтобы тебе качественно снесли голову — дресс-код не обязателен». Зачем так тщательно выстраивать сценарий? Разумного мотива не было, как бы детектив не ломал себе голову.
Но все же кое-что всплыло. Он смог найти связь между мертвецами. Большинство из жертв имело при себе огнестрельное оружие, но у кого-то оно было легальное, у кого-то нет. Все были мужчинами, крепкого телосложения и среднего возраста. Почти в каждой группе был хотя бы один человек, досье которого так или иначе касалось темы андроидов: подпольная торговля, "перепрошивщики" машин или служившие в спецподразделениях по зачистке девиантов. Одни из тех, кто не просто знал, как отключить андроида, а кто когда-то сам нажимал на спуск.
И ещё: долги. У всех — как под копирку. Банки, частные кредиторы, чёрные списки. Кому-то нужно было платить за лечение дочери, кто-то влез по уши в ставки, у кого-то просто прогорел бизнес. Долги, как мед, на который летит смерть.
На каждом месте преступления обязательно находили тела андроидов. Большинство были отключены гуманно и сравнительно недавно — точное время определить было сложно. Да и расследовать их смерть никто особенно не собирался. Просто не осталось тех, кому это было бы нужно.
После провала революции и гибели Маркуса началась настоящая охота. Сначала истребляли исключительно девиантов, но когда государство прикрыло КиберЛайф, под зачистку попали все без исключения. Машин изымали у владельцев, порой насильно, беглецов отлавливали, как бешеных псов. Их хватали на улицах, в подворотнях, в ночных скверах — и бесследно вывозили на переработку. Примерно треть от всех произведённых андроидов так и не нашли. Кто-то сумел сбежать за границу, в страны, где подобные технологии не прижились. Кто-то прятался под фальшивыми документами. А кто-то до сих пор слоняется по задворкам человеческого мира — испуганный, дрожащий, без цели и без смысла, вечно укрываясь от людских глаз. Спустя несколько лет, андроиды перестали существовать в жизни людей вовсе.
Прошли годы. Об андроидах забыли. Люди вернулись к привычной жизни, безработица сошла на нет, а общество неожиданно осознало: может, в регрессе и есть нечто целительное. Словно выдохнули.
Иногда в полицию поступали сообщения о якобы замеченных андроидах. Но почти всегда это оказывались ложные тревоги. Ни улик, ни цифровых следов, а найденные "роботы" оказывались либо людьми, внешне схожими с производственными моделями, либо просто оказавшимися не в том месте, не в то время бродягами. Проверить их было просто — достаточно было взглянуть на медкарту или неожиданно уколоть чем-то острым. В итоге, всё чаще подобные сигналы стали воспринимать как паранойю — отголоски недавнего ужаса, отражения на воде, в которых испуганные люди видели своих старых страхов.
Так андроиды перестали существовать. По крайней мере — официально.
И вот, уже как месяц начали находить трупы пачками. Ничего не стыковалось в одну полноценную картинку. Но вот: в местах преступлений всегда отключались камеры — даже те, к которым не должен был быть удалённый доступ. В нескольких случаях система наблюдения возвращалась онлайн через 3–4 минуты, что указывает: отключение не носило разрушительный характер, а было контролируемым взломом.
Гэвин с помощью IT-отдела делает запрос к серверам, отслеживающим активность хакерских протоколов и подозрительную андроидную активность. Там он получает отчёт: в каждом случае рядом фиксировался аномальный сигнал, связанный с новой моделью неизвестного происхождения, способной к удалённому взлому сетей, подавлению сигналов и мгновенному отключению уличного наблюдения в радиусе до километра. Ни один из известных андроидов на такое не был способен. Ни один — кроме этого.
Становилось очевидно: то, о чём говорил Фаулер, было не просто страшилкой. Это не человек. И не беглый андроид из старой партии. Это — нечто другое. Серьёзное. Опасное.
Гэвин запрашивает внутренние полицейские сводки по районам, где произошли убийства. Среди них он выделяет восемь случаев, где жители сообщали о "блуждающих" андроидах, которых видели незадолго до преступлений. Однако на момент прибытия полиции никого не находили — камеры были "мертвы", следов — минимум. Это наталкивает Гэвина на мысль: убийца не просто "ходил рядом" — он "очищал территорию" от уцелевших машин, но выборочно. Если это своеобразный протест — хорошо, допустим. Но зачем настолько усложнять процесс? Привлекать внимание? Строить схемы, взламывать сервера, устраивать чистки и устрашения? Что-то тут не складывалось. Машина с такими возможностями могла бы работать безупречно, без риска. И уж точно не стала бы подставляться ради идеологии.
В голове Гэвина возник единственный вывод: этот андроид не просто кого-то убивал. Он что-то исправлял. Старался подчистить — даже не следы, а саму суть того, что оставалось от прежнего мира.
Гэвин поручил IT-отделу наложить друг на друга три слоя данных: отчёты о массовых убийствах, сигналы несанкционированного хакерского происхождения и обращения граждан о замеченных "блуждающих" андроидах. Результат дал сбой в мозгах, но сработал в пользу дела: точкой пересечения оказалась заброшенная водоочистительная станция в индустриальном секторе южного Детройта. Закрыта после восстания, стерта с рабочих карт ещё три года назад. Но — вот же совпадение — всего месяц назад туда поступал вызов: странные огни и «роботизированные» голоса.
И тогда Гэвина осеняет: прототип не просто вычисляет людей. Он знает, где находятся оставшиеся андроиды. Возможно, благодаря доступу к закрытым базам, перехвату внутренней информации. Может быть, он мониторит всё, вплоть до полицейских рапортов. Да черт его знает, что еще. Он приходит туда раньше, чем начинается бойня. Не случайно. Он знает, кто будет на месте. Значит, у него есть доступ не к просто полицейским каналам или к старым архивам, а к чему-то более закрытому и конфиденциальному.
Самое странное: людей не похищали для массового убийства. Они приходили сами. Разные, не знакомые между собой, из разных районов, с разными отговорками для близких. Никто из родственников и не догадывался, что за ублюдскую правду скрывали эти "добропорядочные" граждане.
Что знал этот андроид — и что они сами скрывали?
Картинка наконец-то начала складываться. Но одна деталь всё ещё ломала мозг. Прототип не спасает андроидов. Он их отключает. Методично. Выборочно. Без колебаний. И если это акт протеста, то чертовски извращённый.
Рид выдохнул сквозь зубы и уставился в экран, полный папок с одинаковыми концами.
Кто-то группировал этих людей не случайно.
Кто-то с идеальной точностью вычислял, кто достоин… быть вычеркнутым.
***
Юг Детройта. Время 5:14
Гниющий промышленный сектор водоочистительной станции давно перестал принадлежать городу. Люди отсюда ушли — тихо, окончательно, как уходит боль после ампутации. Всё, что осталось, принадлежало только ветру, пыли и тяжёлым, липким воспоминаниям. Ржавые балки выпирали из стен, словно сломанные кости; трубы свисали, как вывернутые жилы. Это место не дышало — оно хрипело, раз за разом умирая в себе. Среди разлагающихся остовов зданий особенно выделялся один ангар. Не просто мёртвый — обречённый. Его конструкция выглядела так, будто он распался изнутри: крыша местами провалилась, стены сползли, как гниющая плоть, краска давно облетела, а вместо окон — дыры, похожие на пробитые глазницы. Казалось, он не просто стоял — он страдал. Из его чрева тянуло затхлым металлом, пережжённой копотью и тем удушающим ароматом, который остаётся после смерти, если её не замечали слишком долго. Лунный свет пробивался внутрь сквозь прорехи в кровле и оседал на полу холодной пылью. Он не освещал — он вскрывал. Пол был усеян обломками, клочьями проводов и пятнами, в которых угадывался чей-то давний финал. Ветер заходил внутрь украдкой, срывая с ржавых балок щепотки эха, и это эхо стонало в пустоте, как застрявший между рёбер призрак. Ангар был слишком большим, чтобы быть по-настоящему пустым. И слишком тихим, чтобы быть безопасным. Он выглядел как существо, которое притворяется мёртвым. Но дышит. Смотрит. Ждёт. Гэвин уверенно подступил к массивным створкам ворот, словно к пасти зверя, готовой сожрать любого, кто сунется внутрь. Его шаги глухо отдавались в ржавом металле и пыльной тишине, скребли по нервам. Сигарета торчала за ухом — не из вредной привычки, а как скромная заявка на стильную смерть. Ну, а вдруг после смерти пустят не в ад, а в курилку. Он встал сбоку от одной из створок, прижался к ней спиной — холодная, шершавая. Осторожно, по сантиметру, заглянул внутрь, щурясь сквозь вязкую темноту. Лунный свет просачивался сквозь щели в крыше и провалы в стенах, прорезал ангар неровными лезвиями Местами он слепил, резко и коварно, но позволял хотя бы накидать в голове грубый план помещения. Так, на всякий случай. Вдруг всё пойдёт не по плану. А оно обязательно пойдёт. Рука машинально легла на рукоять пистолета в кобуре, выхватывая его и удерживая так, словно он всегда был частью руки. Другая включила фонарь. Луч света вырвался вперёд — резкий, прямой, ослепляя на небольшой промежуток времени. Он просочился внутрь ангара и растворился в темноте, как будто сам воздух внутри поглощал свет. — Ну давай. — процедил Гэвин сквозь зубы. — Покажи, сука, как шустро бегают куски пластика. Может, хоть успеешь прочитать свою гарантию, прежде чем я сделаю из твоих кибермозгов смузи. Под ногами заскрипел мусор, старые гвозди и обрывки кабелей, и облупившиеся лепестки краски, похрустывая, будто сухие лепестки роз. Да, быть здесь тихим — как съесть вчерашний суп без ложки. Гул шагов бил в потолок, возвращаясь, исказив его собственные движения. Было ощущение, что кто-то рядом. И этот кто-то поставил себя на беззвучный режим. Он двигался осторожно, боком, вдоль стены, водя фонарём по полу, колоннам и перекрытиям. Пистолет был наготове, рука не дрожала, хотя в груди что-то бешено билось, требуя либо броситься вперёд, либо выть. Он особо не парился, что его тут могут намотать на кулак в два счёта — один прототип уже как-то размазал шестерых бугаев, даже не вспотев. Нет, волнение билось в груди от другого — от ожидания увидеть перед собой того, чья модель носит знакомый номер. Нумерация моделей была слишком точной, чтобы оставаться случайной. Гэвин выглядел измотанным, но не сломленным. Щетина врастала в лицо, подчёркивая резкие, усталые черты. Глаза — налитые злостью и бессонницей. Он не спал двое суток, и кофе давно перестал помогать. Оставалось только ярость — холодная, цепкая, как клык под кожей. И желание разнести этого ублюдка в хлам, чтобы Фаулер, о чудо, сказал что-нибудь кроме «Рид, ты опять все просрал», урвать грёбаную премию, ну, хотя бы на кофе без просрочки — и наконец отправиться в тот мифический отпуск, который ему сулят с тех пор, как первый андроид только начал ползать по лаборатории и ссать тириумом под себя. Он знал, что здесь кто-то был. И недавно. Пыль — нарушена. Следы — резкие, цепкие. Один из кабелей был сорван с потолка и валялся в изгибе, как перерезанная вена. Рид прищурился, сжал челюсть. Показалось, что что-то промелькнуло. Фонарик щёлкнул — максимальная мощность. Он метнулся вперёд, словно взорвался изнутри. Шаги стали быстрее, но не хаотичны. Он знал, как охотиться. И на кого. Напряжение было почти физическим. Оно давило на плечи, сжимало виски, вгрызалось в нервы. Всё вокруг будто затаилось. Воздух — вязкий, тяжёлый. И всё же… Звук. Резкий, короткий, как удар. Где-то впереди — металл стукнулся о металл. Затем — хруст. И тень метнулась. Не показалось. Узкая, быстрая, нереальная. Силуэт скользнул за колонну, слишком энергичным ровный, слишком… точный. Это не человек. Он сорвался с места. — Стоять, сука! — заорал он, бегом врываясь в глубь ангара. Но разве может какой-то там заебавшийся детектив словесно остановить машину? Фонарик скакал по стенам, выхватывая из темноты провода, облезлые ящики, забитые мусором ниши. Где-то упал кусок арматуры, но он уже не обращал внимания. Он знал: догонит. Или сдохнет. Шум шагов отражался от стен, перемешиваясь с его дыханием, становясь единственным звуком живого внутри этой гниющей махины. Силуэт скользнул в темноте и пропал. Рид остановился, тяжело дыша, ставя руки на колени. Он брезгливо сплюнул в сторону пыль, которой успел надышаться. Перед ним — поворот. Слишком резкий, слишком удобный. Подойдя ближе к углу он замер, останавливая надрывистое дыхание, сжав оружие и поднимая его над правым плечом. — Черт бы его побрал, я слишком белый, чтобы носиться тут, как Усэйн Болт... — выдохнул он шепетом, невольно. Фонарь, прикреплённый за поясом, отбрасывал рассеянное пятно света на истёртый бетон. Достаточно, чтобы не стать слепым котёнком, но слишком мало, чтобы прогнать ночную тьму, жадную до деталей. Гэвин выпрямился, словно собирался исполнить кульминационный прыжок из дешёвого боевика: резко, театрально, с надеждой, что на том конце прицела окажется нечто, что хотя бы на секунду испугается. Застать врасплох. Выскочить, выстрелить — и вопрос закрыт. Бесшумно подойдя к углу, застали в расплох его самого. — Детектив Рид. — раздался у самого уха ровный, холодный и до боли знакомый голос. — Даже не представлял, что полиция Детройта набирает к себе в штат таких дохлых котят. — пизда котенку. Он обернулся как ошпаренный. В теле всё вздрогнуло, мышцы натянулись, а на лице проскользнула молчаливая ода под названием “Ахуеть”. За ним силуэт. Высокий и безупречно выверенный. Он стоял так, словно его не касалась физика — без тени напряжения, без капли страха. Совершенно спокойно, как будто именно он только что прогуливался по ангару, а не убегал от погони. Гэвин, сдерживая невольно рвущийся из груди мат, с нескрываемым любопытством попытался разглядеть черты лица. Фонарик, беспомощно висящий на поясе, рассеивал лишь остаточные блики, и всё, что он мог выудить из этой темноты, то, чего бы лучше не видел. Он не хотел верить глазам и ушам — готов был упасть ниц перед Сатаной, лишь бы это оказалась галлюцинация его измученной фантазии или вызванная стрессом и бессонницей. Гэвин одним взмахом, без колебаний и абсолютно точно направил Глок промеж глаз. И наткнулся на ледяную стену безразличия. Никакого шага назад. Ни один мускул на лице не дрогнул, что не скажешь про детектива. Противник просто стоял, с безупречно расслабленными руками, сцепленными за спиной, и с чуть наклонённой вбок головой. Почти вежливо. Почти издевательски. Гэвину даже показалось, что он улыбается. Глазами. Улыбается теми самыми глазами. — Хоть одно блядское движение... — скалясь, прошипел детектив. — И я превращу твою пластиковую бошку в швейцарский сыр. — Видимо, да. У вас там всё по принципу: «чем бесполезнее — тем надёжнее»... — отозвался силуэт с ленивой усмешкой. Голос — до мурашек знакомый. Почти Коннор. Но в нём сквозило что-то иное: холод, отстранённость. Отголоски машины, у которой нет души, но есть счётчик — и он, сука, тикает. — Заканчивай чесать языком. У тебя есть пять минут, чтобы объяснить, кто ты, блядь, и какого хера так похож на... — он осёкся. В горле встал ком. Имя так и не сорвалось с губ, застряло на полпути. Он не хочет знать. Не хочет подтверждений. Это вопрос не для отчёта. — Коннора? — с лёгкой иронией протянул незнакомец, склонившись чуть ближе. — О, он мне много о Вас рассказывал. Истории конечно занимательные, м, особенно та, где ты швырнул его об стол на допросе. Красиво, кстати. По-человечески. — он медленно склонился и, пренебрегая всяким инстинктом самосохранения, прижался лбом к дулу пистолета. Сам. Добровольно. Как будто просил: «Давай, ебашь». Гэвин онемел. Он видел многое. Но не это. Не безумца с лицом призрака, который сам подставляет голову. Который не дрожит, не бежит, не умоляет. Андроид смотрел прямо ему в глаза, дерзко, с насмешкой. — Хотя, если честно, — прошипел он, и в голосе впервые мелькнула эмоция, что-то вязкое, ядовитое, — Из всего, что я о тебе слышал, я понял... Ты — конченный ублюдок. Тебя бы развесить на крюке и потрошить живьём, медленно. Без наркоза. — он прошипел это, и если бы это было возможно, он бы буквально плевался ядом в лицо детективу. Пальцы Рида немного зажали курок. Сильнее начинали трястись его руки, слабее были пальцы, готовые пустить пулю в любую секунду. Он мог. Он должен. Он вглядывался в лицо, и чем дольше смотрел — тем сильнее нарастала ненависть. Не только к нему, но и к себе. Потому что черты были похожи. Слишком. Но не те. И голос — близко, но мимо. И глаза. Не теплые и карие, а серые и холодные. Не Коннор. Но каждый раз, когда он почти верил, что это просто очередная экспериментальная железяка, внутренний голос шептал: а если всё-таки... Вина подступила к горлу, как тошнота. — Мудоебище, если ты думаешь, что я сюда почирикать с тобой пришел, то через секунду я... — Что? Пушкой бабахнешь? — перебил тот с хриплым смешком. — Так почему же ты все еще этого не сделал? Я даже не шелохнусь. И не надо целиться. Давай, стреляй! Так на слабо Гэвина еще никто не брал. Ощущение, что его макнули головой в дерьмо. Но он не дрогнул, открыто и с гримасой ярости пялился на него, все еще пытаясь нажать на курок. Но пальцы будто его не слушались. От давления, пальцы побелели, руки дрожали от перенапряжения. Дышать было сложно, легкие будто сдавило бетонной плитой. Глаза налились бешенством и бессилием одновременно. — Гэвин, я знаю что ты этого не сделаешь... — это было сказано шепетом и змеиной ухмылкой. — Слишком уж напоминаю его, правда? В голосе не было злорадства. Только холодное удовлетворение, как у того, кто поставил мат ещё до начала партии. В следующее мгновение — удар. Рид врезал пистолетом в скулу, с хрустом. Но андроид лишь повернул голову, словно от безобидного толчка. И засмеялся — громко, пронзительно, искренне. Гэвин рванул вперёд, пистолет на уровне горла андроида. Собирался сбить его с ног, но андроид перехватил его запястья с нечеловеческой скоростью. Сжал. Выстрел. Металлический звон гильзы ударил по тишине, как по стеклу. Лицо Гэвина окрапил тириум. Андроид отшатнулся назад, потом осел на колени, как кукла, отключенная посреди игры. Смотрел в пустоту. Не закрыл глаза. Капли струились по подбородку, стекая вниз по чёрной ткани, будто потоки чернильной крови. Рид обессиленно опустил руки, хотел было уронить пистолет. Он даже не помнил, как вырвался из захвата. — Блять… блять... — голос хрипел, будто простуженный. Он шагнул назад. — Ты ведь не он... ты не он… — бормотал, запинаясь, как мантру. — Это был не он. Я... я всё сделал правильно... Но в груди будто горел костёр. Отвращение. К тому, что почти не дрогнул. К тому, что почти не сдержался. К тому, что нажал. Он хотел повернуться. Уйти. Но вдруг шум вдалеке. Металл по металлу. Где-то в глубине ангара — шаги. Сухие, тяжёлые, отточенные, синхронные. Несколько пар. Они. Гэвин вжался в стену, рука сама собой снова сжала пистолет. — Сука... вот только вас мне здесь не хватало...
