Чем больше цифра, тем громче выстрел

      Ричард медленно опустился. Присел рядом, глядя в искажённое пластиковое лицо — где-то между куклой и мясом. Он молчал, в нём что-то клокотало. Пальцы андроида потянулись к нему — обломанные, неуклюжие. Просто скользнули по полу.       — Я не могу тебя забрать... — прошептал он наконец.        Голос чужой. Низкий. Полый. Как будто из чужого рта. Она дёрнулась ближе. Глаза чуть вспыхнули.       — Тогда… просто… не оставляй… — Ричард стиснул челюсть, нижняя губа дрогнула, почти незаметно, плечи напряжены.       — Они будут издеваться. — проговорил он глухо. — Разберут тебя по частям, воткнут новую систему в любую жопу, куда им выгодно. Сделают из тебя то, кем ты никогда не была. — Вздох, глухой, словно сломанная балка внутри грудной клетки. — Лучше… я.       Он медленно потянулся к её грудной панели. Модель не сопротивлялась. Только всхлипнула — будто с облегчением. Он нажал на тириумный насос — щёлк. Свет в её глазах потух. Она замерла. Навсегда. Тишина. Он ещё секунду держал руку на ней. Будто не мог оторваться. Будто всё, что в нём ещё было человеческого, только что умерло.       — Прости… — выдохнул он, и в этот момент казалось, что он мог заплакать.       — Ты что, блядь, творишь? — рявкнул голос за спиной.       Ричард не сразу обернулся. Он встал медленно, механически, как будто поднимался из грязи. Лицо — камень. Глаза — стекло. Но в глубине… горела тьма. Такая, что можно было бы согреться или сгореть.       — Ты просто не знаешь, что с ними делают, Гэвин. — проговорил он хрипло. — Ты даже представить себе не можешь. — Голос тихий, но в нём дрожала дикая, бессильная ярость и, кажется, боль.       — Чего? — Гэвин почти зарычал, подлетая вплотную, будто собирался втащить. — Тебе, блядь, этой вырезанной ОПГ было мало, да? Теперь ты ещё и… — он запнулся, ткнул подбородком в сторону трупа. — Ты что, окончательно ебнулся? Или это у тебя, сука, сезон обострения? Не тебе решать, кому жить, а кому нет. Ты не андроид — ты грёбаный мясник с прошивкой!       — О, ну надо же, с каких это пор ты, Гэвин, стал так трогательно переживать за "куски пластика"? — голос Ричарда был насмешливым, как всегда, с той ледяной иронией, от которой хотелось вырубить ему голосовой модуль кувалдой. — Была бы твоя воля, ты бы их списывал пачками, даже глазом не моргнув. — Гэвин не повернул головы, просто выдохнул через нос, как будто считал до десяти.       — Закрой рот, Ричард. Люди меняются. Даже такие, как я. — процедил он сквозь зубы.       — О как... — Ричард усмехнулся. — И что тебя так вдохновило на личностный рост? Алкоголь? Курение? Или, может, Коннор? — И вот тут Гэвин повернулся медленно.       — Я сказал, заткнись. Не испытывай судьбу. — взгляд ледяной, челюсть сведена, пальцы на кулаке побелели.       Он был на взводе, весь горел, лицо налилось, кулаки сжаты, голос дрожал от ярости и страха. И тогда Ричард просто схватил его. Быстро. Резко. Одной рукой за горло, не сдавливая до конца, но точно, без шанса выскользнуть. Почти мягко. Почти нежно. В точку. Его пальцы дрожали. Взгляд чужой. Будто он держал не человека, а воспоминание, которое хочет стереть, но не может.       — Мясник… — повторил Ричард с сухой, ломаной усмешкой, будто оценил новое прозвище. — У меня нет выбора, понял? Это не я. Это они. Те, кто делает из нас монстров, а потом удивляется, почему мы лаем и кусаемся. — Гэвин задыхался, скрипел зубами, пытался вырваться, но Ричард держал крепко, не силой, а отчаянием, будто цеплялся не за горло, а за каждое слово, что выдыхал. — Думаешь, мне весело? — прошипел он. — Это не игра, Гэв. Это бойня. И большинство, кого ты называешь «живыми», уже давно трупы. Просто они сами ещё не осознали. — он скривился. — Я лишь делаю им одолжение. Быстро. И без пыток.       — Ты избавляешь? Да ты их, сука, убиваешь! — Гэвин наконец вырвался, резко отшвырнув его руку и лицо налилось красным, в голосе гремело всё: злость, страх, отвращение. — Просто, блядь, хладнокровно вырубаешь, как будто ты бог ебаной справедливости!       Ричард выпрямился. Дыхание неровное. Плечи ходят вверх-вниз. Лицо — как бетон.       — Может быть. — выдохнул он. — Но я делаю это быстрее, чем они. И уж точно — мягче.       Он отвернулся. На долю секунды показалось, что он сейчас развалится прямо стоя. Так тяжело он дышал, будто всё, что сдерживал — вот-вот прорвётся наружу. Металл треснет, и оттуда выльется… не тириум. Хуже. Гэвин тоже тяжело дышал. Смотрел в спину Ричарду, сжав кулаки, будто хотел снова ударить, но... замер. В его глазах полыхала та же ярость, но под ней дрожь. Глубокая. Почти предательская. Спрятать её невозможно, даже если ты годами строишь из себя циника. Он шагнул ближе, глухо, будто ступал по чужой земле.       — Ты сказал… — начал он тихо, срываясь почти на шёпот. — Ты сказал, что не хочешь, чтобы я… плакал. Что, блядь, это было? Что это за хрень вообще?       Ричард резко обернулся. Взгляд — рваный, будто от собственных слов его вывернуло. Он сам не понимал, как это прорвалось. Как… это вообще вылезло наружу.       — Я… — он захрипел, будто слова в горле стали наждаком. — Это… это не я. Или… не должен был быть я.       — Не ты? — Гэвин усмехнулся, горько, почти с издёвкой. — Ну тогда кто, черт возьми, кто мне шепчет, что я слишком слаб для слёз? Кто твоими губами говорит мне, будто знает, что я чувствую, и ненавидит это? — Ричард молчал.       Глаза опустились вниз, скользнули по полу, будто он что-то искал — какую-то кнопку «отменить всё к хуям». Не нашёл. Конечно. Не бывает таких кнопок.       — Это… — выдохнул он. Потом снова замолк. Как будто каждая следующая фраза граната, которую он боится выдернуть. — Это что-то… новое. Что-то, чего у меня не должно быть. Эмпатии, конкретно в этом понимании... Не должно быть… вообще.       Гэвин остался стоять. Не кричал. Не шёл. Только голос стал… другим. Холодным. Острым. В нём была решимость. Из той породы, что не лечится ни словами, ни логикой, ни страхом. Он смотрел прямо в глаза Ричарду. Прямо в его сбой. В его пульсирующую трещину, откуда уже пробивалось нечто большее, чем просто ошибка кода.       — Может, это и есть rА9… — выдохнул Ричард глухо, зло. — И знаешь, я не хочу им становиться. Не хочу чувствовать. Не хочу этого всего, Гэвин. Потому что это ломает. Это сделает меня уязвимым. — Он вдохнул резко, будто его силком затащили обратно в тело. — Эмоции — это дыра в системе. И в эту дыру кто-то вечно лезет, например ты. С криками о спасении, надежде и других соплях.       Ричард смотрел на него — долго, сканировал. Взгляд стал тяжёлым, почти жалобным, но не терял холодного напряжения. А потом… Он медленно поднял руку. Не для удара — для чего-то куда хуже. Пальцы зависли у щеки Гэвина, замирая, как будто он просил у системы разрешения дотронуться.       — Тогда, возможно… — проговорил он, почти шепотом. — Мне придётся убрать тебя раньше. Пока ты не вывернул меня наизнанку. Чтобы я остался прежним… хоть кем-то. — Рука дёрнулась и отпрянула, как от раскалённого металла. — Или, повторюсь, ты сам меня об этом попросишь. Когда станет уже невыносимо.       — Не дождёшься. — фыркнул Гэвин и, почти лениво, наводил на него пистолет. — Если ты думал, что меня проняли твои трагичные стенания в духе "ой, я не хочу чувствовать", то, извини, красавчик, но ты в кого-то другого целился. Я на сопли не ведусь, уже проходили. — Ричард закатил глаза с таким пафосом, что на секунду показалось, он сейчас просто уйдёт, драматично хлопнув дверью.       — О боже. Да ты серьёзно? — он хмыкнул. — Ты всё ещё думаешь, что это имеет какой-то вес? Сколько можно тявкать, Рид? Хоть раз в жизни, просто один раз — заткнись. И сдохни красиво.       Выстрел.       Пуля пробила синтетику с глухим звуком. Не в грудь. В ногу. Рядом с суставом. Неприятно. Неполезно. Не смертельно. Ричард только тихо выдохнул, опуская взгляд. Глянул на рану. Моргнул. Затем качнул головой — медленно, почти с отвращением.       — Ты, блядь, серьёзно? В ногу, и то мимо? Это ты так злишься? Или это твой новый фетиш, Рид? Надеялся, что упаду и начну ползать перед тобой на карачках?       Он не дал ответить. Просто рванулся вперёд, как хищник, сорвавшийся с троса. Пуля, что последовала следом, лишь чиркнула по воздуху, не зацепив ни металла, ни синтетической плоти. В следующий миг — удушающий захват. Руки Ричарда сомкнулись на теле Гэвина, как петля. Без люфта. Холодная механика. Гладкие пальцы вонзились в шею, словно собирались раздавить не артерию, а иллюзию контроля.       — Хотел знать, что я с тобой сделаю? — зашипел Ричард в ухо, сдавливая сильнее, его голос был липкий, вязкий. — Я бы мог вырезать тебе язык и запихнуть обратно в глотку. Чтобы ты, наконец, заткнулся. Мог бы выколоть глаза — чтобы ты больше не смотрел на меня этим ебаным взглядом. — Он зарычал. — Мог бы вживить тебе чип, чтобы ты визжал при каждом воспоминании. Чтобы каждый раз, когда ты вспомнишь Коннора, тебя кидало в судороги. Но, знаешь, Гэвин… — Он сжал сильнее, прижав к себе, будто впечатывал. — Я, сука, устал. До чертиков. До сбоя. До перегрева.       Его взгляд был злым. Настолько, что от него будто веяло гарью. Но под этой злостью — плескалась что-то иное. Усталость. Глухая, вязкая, как заплесневевшая тоска.       — Ты правда думаешь, что я не вижу, как ты хочешь сдохнуть? Думаешь, не замечаю, как ты ходишь, как будто ищешь, кто тебя добьёт? — голос Ричарда срывался, хрипел. — Думаешь, это прикрыто? Нет, Рид. Это написано у тебя на лбу. Но ты ошибся. Я не дам тебе так просто свалить. — Он резко дёрнул, словно хотел встряхнуть, выдернуть из тела остатки упрямства. — Я тебя удержу, понял, ублюдок? Не ты. Я.       Гэвин задыхался, пытался выдавить хоть что-то — и выдавил, хрипло, упрямо.       — Да пошёл ты… твоя… жалкая… пародия… трещит по швам…       — А твой мозг давно перетерся в фарш. — процедил Ричард, сжав зубы. — И после этого ты ещё смеешь заявлять, что я сломан? Сколько можно упираться, а? Почему каждый раз ты вцепляешься в эту борьбу, как будто можешь победить? Почему каждый грёбаный раз тебя приходится глушить, лишь бы твои руки не начали чесаться и тянуться к стволу, будто я у тебя мишень и у меня на лбу кружочек нарисован? Ты даже стрелять толком не умеешь. Шансов у тебя было — хоть жопой жуй, и каждый, сука, просрал. Смирись уже. Прими то, что заслужил. Твоя долбаная упрямость затащит тебя в могилу — и поверь, намного раньше, чем ты успеешь вякнуть: “Я был прав”.       Бах.       Одно резкое движение. Он впечатал голову Гэвина в стену — точно, без лишнего размаха. Опять. Повторение — мать учения. Всё затихло. Тело обмякло. Ричард подхватил его прежде, чем тот рухнул на бетон. Удержал. И стоял, глядя на лицо, полное боли и невыговоренного.       — Придурок... — прошептал он, не то в лицо, не то в пустоту. — Ты даже страдать нормально не умеешь. Эмоции... — выдохнул Ричард сквозь стиснутые зубы. — Эта грёбаная дыра в системе. И ты в нее уже влез. Прямо по горло.       Он смотрел на Гэвина, тяжело, зло, будто сквозь него. На лице ни следа сожаления. Ни одного намёка на раскаяние. Только тихая, чёрная пустота. Та, что возникает перед бурей. Та, что появляется, когда в тебе что-то умирает — без намерения воскреснуть. Молча, без слов, он подхватил Гэвина на руки. Небрежно. Но в этой грубости была странная, отвращённая аккуратность — как будто не хотел уронить… нечто ценное. Не потому, что это имело значение. А потому что не мог иначе. Челюсть скрипнула, лицо дёрнулось. Пальцы сжались на куртке Гэвина, как будто держали гранату.       — Чёртова эмпатия… — пробормотал он себе под нос, проклиная всё живое, проходя сквозь чёрный коридор. — Ну зачем… зачем ты, сука, вообще есть?... Мозгоёбская иллюзия.       Он шёл быстро, ступая тяжело, словно хотел продавить бетон и собственные мысли одновременно. Каждый шаг отдавался в черепе глухим эхом. Гэвин в его руках — обмякший, полумёртвый, с кровью, затекшей за ворот. Кажется, шов разошелся. И Ричард не смотрел на него. Не смел. Не хотел.       — Я тебя должен был убить, — хрипло выдавил он. — Давно. Без слов, без этой идиотской возни. Щелчок пальцами — и всё. Готов. Никаких «если», никаких «почему». Ни фарша в голове. Ни голоса, что пищит в затылке. Ни этого… дерьма, что пытается наружу пролезть. Но нет же, захотелось мне в "Кошки-Мышки" поиграть...       Он остановился у выхода, качнулся. Простреленная нога напомнила о себе тупой симуляцией боли, но Ричард не дернулся. Даже не посмотрел. Только выдохнул, зло, как будто выплёвывал чью-то душу:       — rА9… идите вы нахуй. Я не ваш. Я не он. Я ошибка, не знамение.       Он почти добрался до бокового выхода. Коридор расползался в мрачный, затопленный переход — мокрый бетон, ржавая вода, плесень. А потом — тишина сломалась. Шаги. Тяжёлые. Слаженные. Один за другим, как в кошмаре. Дыхание в воздухе стало иным — плотным, опасным, как перед выстрелом.       Из тьмы, словно из гниющего месива, вышли шестеро. Четверо — с автоматами. Двое — в кожаных плащах, полулица прикрыты, походка хищная, будто сейчас кинутся. Эти ублюдки. Те самые, что его выслеживали. Те, у кого он забрал припасы. Кто знал, кого ищет. Кто ждал, когда он станет уязвимым.       — А вот и наш бегущий мессия... — протянул один, ухмыляясь так, будто собирался препарировать его на месте. — Смотри, тащит своего дружка. Мило. Трогательно. Почти хочется плакать.       Ричард посмотрел на него, и в этом взгляде не было ни страха, ни колебаний — только чистая, обнажённая усталость. Она больше не пряталась. Не маскировалась под иронию или холод. Это была усталость того, кто готов к смерти, но всё ещё слишком зол, чтобы её принять.       — Я не в настроении. — сказал он ледяным голосом. — Исчезните, пока можете ползать самостоятельно. Или мне вас на куски разбирать?       — Ага, конечно. — второй засмеялся, злой, короткий смех, как лай. — Ты нам тут спектакль не ставь, ушлепок херов. Знаешь, сколько за твою башку дают? Больше, чем за полный фургон оружия. Так что — лежи, герой. А мы тебя аккуратненько оформим. — Он поднял ствол.       Ричард не дрогнул. Молча опустился на одно колено и положил Гэвина на пол — аккуратно, почти бережно. Как будто укладывал спящего в постель. Без слов. Без эмоций. Всё, что можно было сказать, уже было прожжено между строк. Он выпрямился. Поднял взгляд. И внезапно, как будто впервые за долгое время — улыбнулся. Но улыбка была кривой, мёртвой и страшной.       — Ну ладно, — сказал он, спокойно. — Ваш выбор. Я пытался быть хорошим. Даже... — многозначительно перевел взгляд на Рида. — Не убил этого упрямого ублюдка. Хотя было, блядь, очень соблазнительно. — Он щёлкнул шеей: сухо, резко, с таким звуком, будто ломал не сустав, а терпение, а оно, собственно, и сломалось. — Но теперь, видимо... придётся наверстать.       Он шагнул вперёд мягко, плавно, как кот перед прыжком. И уже через долю секунды сорвался — взрывом, с механической яростью, со скоростью, за которой глаз не успевал. Метнулся вправо, под бетонную колонну, узкую, неровную. Один из автоматчиков дёрнулся, выстрелил, но поздно. Пули разворотили цемент в крошево, но не задели цель. Ричард уже был за спиной ближайшего. Он перерезал горло тем же ножом, что забрал у Гэвина когда тот был без сознания, с безразличием хирурга на конвейере. Ни шороха эмоций. Просто движение руки — как будто извлёк кабель из панели.       — Один, — выдохнул он, почти скучающе.       Автомат глухо шлёпнулся на пол, как туша.        — Сука! Он быстрый! — закричал второй, срываясь в прицел.       Не успел. Ричард встретил его в движении, ударил ногой в колено — со скрежетом, с хрустом, выворачивая сустав, как ненужную деталь. Потом схватил и впечатал лбом в бетонную стену. Хруст был грязным, жирным, с привкусом крови. Мужик осел, как мешок.       — Два, — бросил Ричард и повернулся к очередному противнику.       Тот стоял чуть поодаль. Но уже был не один. Гэвин. Его держали. Бессознательное тело — теперь щит. Висит, как сломанный манекен, раскинув руки. Дуло пистолета упёрто в висок. И всё, блядь, встало. Ричард застыл.       — А ты думал, мы совсем тупые, да? — прохрипел тот, прижимая Гэвина к себе, будто куклу на распродаже, из последних сил цепляясь за контроль. — Хотел всех нас вырезать? В одного? Думаешь, ты один тут умеешь работать по живому мясу?       — Отпусти его, — сказал Ричард, голос глухой, ровный, как затянутый шнур на горле, но внутри уже разгорался яд, холодный, жгучий, ублюдочный. — Он тебе не нужен.       — О, он мне очень нужен. — улыбка противника была кривой, мерзкой, словно червь вылез изо рта. — Нам нужны твои руки, ноги, башка. А вот если ты откажешься — начнём, так сказать, с его мозгов. — Пистолет вжалcя в висок Гэвина. — Сделаю так, что они у тебя на глазах вытекут, понял? Ну что, говнюк, проверим, сколько в тебе эмпатии, а? Или ты всё ещё считаешь себя хладнокровной машинкой для убийств? — Ричард молчал.       Внутри — не молчал никто. Там был вой. Бешеный, истеричный, не человеческий. Что-то рвалось наружу. Ломалось. Пальцы дёрнулись. Он знал, что мог бы. Он реально мог бы. Швырнуться. Метнуть нож. Выстрелить. Прыгнуть. Разорвать. Но ствол уже скользил по коже Гэвина. Палец — почти на спуске.       — Так, железяка, — прорычал тот. — Пошёл вперёд. Медленно. Без фокусов. А то твой дружок тут устроит последнее шоу с мозгами и без криков. Я даже титры прокричу. Вслух.       На него направили оружие. Ричард дёрнул уголком рта. Почти ухмылка. Почти ярость. Почти… Почти всё. Но ни один шаг не последовал. Он смотрел. Молчал. Сжимал кулаки. Потому что он уже считал траектории. Потому что в голове — уже шёл отсчёт. Потому что внутри… просыпалось нечто куда хуже эмпатии.       — Ты действительно думаешь… что это работает на мне?       Он сделал шаг. Потом второй. Мозг работал на пределе. Просчитывал углы, позиции, дыхание. Всё. Но внутри — опять этот чёртов голос. Слишком человеческий.       "Не дай ему умереть. Не сейчас." — Губы Ричарда дрогнули.       — Ты ошибся только в одном, — процедил он. — Я не эмпат. Я просто не хочу, чтобы его прикончил кто-то другой. Эта игрушка моя. И я ещё не наигрался. — И в следующую секунду всё рвануло.       Он метнулся вперёд, как снаряд. Плотно, с точным вектором, будто вся ярость внутри вела его за руку. Первый — успел только дернуться. Удар в горло, локтем в висок. Он упал — затих. Минус три. Второй — выстрелил. Пуля прошла мимо. Ричард с разворотом вгрызся в дистанцию, перехватил ствол, переломал пальцы вместе с курком, потом вогнал затвор прямо в челюсть. Хруст. Брызги крови. Рычание.       — Четверо. — выдохнул он, почти зверем. — Остались двое. — Он влетел в толпу, и наступило пекло.       Крик. Удары. Металл по костям. Пули — мимо. Он двигался так, будто пространство принадлежало ему, будто законы физики — это шутка. Словно его код теперь был хаос.       Но вдруг — всё. Он увидел. Гэвин. Безвольный. Без сознания. Голова мотается. И тот же ублюдок всё ещё прижимает дуло пистолета к его виску. И в этот момент… палец на спусковом крючке слегка дрогнул.       Миллисекунда.       — Слишком мешаешь, коп, — процедил он, скаля зубы, будто собирался их в себя вогнать. — И слишком, блядь, долго живёшь.       Щелчок. Предохранитель встал в боевую стойку. Палец на спусковом слегка дрогнул. Ещё секунда. Полсекунды. Всё. И тишина на вдохе — как последняя молитва. Хоть бы и без бога.       Но вдруг — сзади, почти беззвучно, прошёлся срез автоматной очереди.