12.
8 июля 2025 г., 10:15
Ричард продолжал смотреть. Его корпус всё ещё был напряжён, как тетива. Гэвин молчал, опустив голову. Ни один не шевелился. Ни один не знал, кто из них дышит громче. Или кто вообще жив. Андроид медленно присел. Без резких движений, почти торжественно. Уравнялся с ним. Лицо к лицу. Как две стороны одной грёбаной трагедии. Один человек. Второй то, что должно было стать его заменой. Улучшением. Надгробием.
— Ты… — Ричард поморщился, подбирая слово, будто оно застряло где-то между логикой и болью. — Идиот. — Гэвин дёрнулся, как от пощёчины.
— Ты, блядь, серьёзно?.. — его голос дрожал от злости, усталости, и какого-то едва заметного ужаса, как будто он не знал, кого видит перед собой.
Но не успел договорить — Ричард вдруг протянул руку и провёл пальцами по его лбу, стирая пот, кровь, пыль. Всё разом. Движение было мягким. Аккуратным. Непростительно человечным. Гэвин отшатнулся, как будто тот приложился к его артерии зубами.
— Не трогай меня, мать твою… — сипло бросил он, вскакивая на ноги и пятясь, будто тот пытался заразить его какой-то хренью.
Ричард не шевелился. Всё ещё сидел. Смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было что-то болезненно уязвимое.
— Ты же опять...
— Да заткнись ты нахер! — Гэвин сорвался на крик, отползая подальше от андроида к стене, в голосе уже не злость, а паника. — Это не из-за тебя! Просто… Просто ты не должен был сдохнуть тут, как сраный идиот, понял? Да и мне одному не хотелось возиться с этими упырями. Всё. Хватит.
Он упёрся спиной в стену, тяжело дыша. Гэвин поднялся что есть силы, прошел дальше по коридору, и остановился, словно чего-то ждал. Ричард просто смотрел. Без слов. Долго. Его лицо оставалось каменным, но в нём будто что-то надломилось. Что-то хрустнуло внутри — не физически, но ощутимо. Он поднялся. Не спеша. Подошёл ближе. И застыл за спиной Гэвина. Не касаясь. Не дыша.
— Почему ты не ушёл? — повторил он, шёпотом, так, будто это был не вопрос, а молитва, и тогда Гэвин взорвался.
— Потому что я был должен тебе, а ты мне! Только ты мне больше. — рявкнул он в стену, не поворачиваясь. — За всё! За Коннора, за этот ебучий город, за меня! Потому что я не знаю, как дальше, чёрт тебя дери! А ты стоишь тут, будто не умер, будто всё по плану! А у меня, сука, планов не было вообще!
Тишина схлопнулась, как вакуумная граната. Воздух выдуло. Мир затаился. Только Гэвин, сжавшийся в себя, тяжело дышал, будто вытащил из груди не слова — кишки.
Ричард стоял за его спиной. Молча. Неподвижно. Как будто вдруг понял — это не случайность. Не сбой. Не ошибка. Это — точка. И назад пути нет.
— У тебя дрожат руки. Пульс зашкаливает, — произнёс он глухо, словно констатировал поломку в двигателе.
— Не учи меня жить, ты, блядский терминатор на соплях, — рявкнул Гэвин, даже не глядя на него. — И не вздумай сканировать, как вы, железки, обожаете. Надоело, как чума в бардаке.
— Я не учу, — тихо, почти равнодушно отозвался Ричард, и после короткой паузы добавил: — Просто заметил. Они снова дрожат.
И в этих словах было слишком много. Потому что раньше — не замечал. Потому что раньше им было вообще насрать. Они стояли по разные стороны, как два враждующих мира: один живой, с кучей пороков, другой — холодный, вылизанный, точный. Тогда не было этой странной, гнетущей тишины между фразами. Тогда Ричард не смотрел на него так. Как будто что-то видел. Гэвин стиснул зубы. Зрачки сузились. Резко развернулся и с силой ударил его в грудь — настолько, что сам от этого качнулся. Движение не координированное, злое, бессмысленное. Но Ричард даже не дёрнулся. Просто стоял. Принял.
— Не делай так. Ни хера не делай так, ясно? Не веди себя, будто ты — он.
Тишина звенела, как при глухом выстреле в пустом зале. Ричард опустил взгляд. Лицо его на мгновение стало даже… виноватым?
— Я не он.
— Вот и заебись, — прошипел Гэвин, и пошёл прочь, пошатываясь, сжав руку на плече.
Он не обернулся. Даже не сбавил шаг. Будто каждый шаг — это отсечённое воспоминание. Почти бегом, будто если останется — задохнётся.
— Мы в расчёте, — прохрипел он, останавливаясь на секунду, чтобы оттолкнуться от его плеча и опереться о стену.
Воздуха не хватало. Он смахнул кровь с губ тыльной стороной ладони, почти не глядя на тело у ног. Привычное зрелище. Ричард стоял напротив, как статуя, напряжённая, собранная, готовая к чему угодно. Вытянулся, будто ждал команды к атаке. Не человек. Не друг. Не Коннор. Просто хищник, которому помешали добить добычу.
— Ты спас мне жопу, — Гэвин говорил с тем тоном, которым обычно признаются в чём-то, что стыдно даже самому себе, типа, «я трахнул кактус» или «я слушаю попсу по ночам». — Молодец, ебать. Аплодисменты. Заслужил медаль от мэра. Или хотя бы леденец с логотипом Детроита и презерватив от спонсора. — Он прошёл мимо, задевая его плечом, специально или случайно, уже неважно. — Но считай, что я теперь тоже вернул должок. — Ричард чуть повернул голову, взгляд стал настороженным, как у машины, засёкшей ошибку в системе. — Я вытащил тебя, когда тебе собирались оторвать башку и отправить в переработку, — резко бросил Гэвин. — Не потому что ты мне нравишься. Не потому что я расчувствовался, глядя в твои ебучие глаза-сканеры. А потому что, видимо, где-то в глубине меня ещё не умерла эта долбаная совесть. Как ржавый гвоздь, блядь, в сердце. Но всё. На этом — точка. Баста. Финита.
Он остановился, медленно обернулся, будто не хотел, но не мог иначе. Глянул прямо в лицо Ричарду — взгляд был тяжёлый, прожигающий, как после бессонной ночи, когда тебя уже не держит ни кофе, ни злость.
— Я не хочу тебя больше видеть, Ричард. — Тот молчал и просто смотрел, не дернулся, не произнёс ни слова. — Ты… ты не он. Понял? Не Коннор. Как бы ты ни пытался играть в его манеры, копировать его блядскую вежливость, улыбаться так же, молчать так же. Это — не он. И забудь про свои игры и весь этот цирк с мстительной драмой за разбитое сердце Коннора. Хочешь знать правду? Я давно понял, какой я уёбок. Не ты мне это открыл, и не твои глазки с укором. Я сам себя в аду выварил без посторонней помощи. Поверь, я уже отомстил себе за всё это дерьмо. Жадно, методично и с размахом. Гораздо жёстче, чем ты когда-либо сможешь.
Он едва не сорвался в крик, но вовремя прикусил язык, и голос сорвался вниз, в хрип. Становился всё ниже, глуше, будто уже не имело смысла что-то доказывать.
— Не нужен мне призрак с его ебучим лицом. У меня своих хватает. Каждый день в зеркале вижу.
Ричард медленно выдохнул. Словно собирался что-то сказать. Может быть, оправдаться, может — объясниться. Кто знает. Может, это и был тот самый момент, когда всё могло измениться.
— Ты думаешь… — начал он, но не успел.
— Мне похуй, — отрезал Гэвин с таким мёртвым спокойствием, что это был не ответ, а приговор. — Просто исчезни. Будь хорошей машинкой. Выполни команду: «удалить себя из моей ебаной жизни».
Он повернулся и пошёл прочь по коридору, хромая. Каждый шаг будто отдавался эхом в черепе. Стучал, как гвоздь, забитый в сознание. Не обернулся. Ни разу.
Ричард остался стоять в одиночестве. Не пошёл за ним. Не сказал ничего. Даже не шевельнулся. Только проводил взглядом исчезающую тень — ту самую, что шла с ним всё это время. С первого мига. С первой ошибки. Свет мигнул. И снова тишина. Только тишина.
В груди гудело что-то странное — не боль и не облегчение, а нечто среднее между завывающим пустым ветром и похмельем после моральной пытки. Пустота. Липкая, вязкая, как аптечный сироп, которым ты тщетно пытаешься заглушить голос мёртвого в голове. Сладкий привкус дерьма на языке — вот и весь эффект. Он шагал вперёд, не разбирая дороги, будто спасался от чумы, хотя прекрасно знал — зараза давно внутри. Пузырится под кожей, шевелится где-то за рёбрами. Дышит в унисон.
А Гэвин ненавидел. До дрожи в пальцах, до стиснутых зубов, до кома в горле, который не прокашлять. Ненавидел, что снова увидел это лицо. Ненавидел, что не выстрелил, когда мог. Ненавидел, что хотел остаться. Сука, что вообще хотел хоть чего-то от него — хоть слова, хоть взгляда, хоть ебучей реакции, не похожей на поломку принтера.
«Ты сам себе враг, Рид. И ты проигрываешь», — голос в голове был таким же скептичным, каким бы его произнёс Фаулер, только с примесью собственного самобичевания.
Он сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони. Хотелось пробить себе грудь, выдрать изнутри весь этот гниющий ком, что шевелился вместо сердца. Ему было тошно. Не от ран — от себя. От этой жалкой, ломающейся пародии на человека, который всё ещё, блядь, надеется. Он должен был убить его.
"Ты обязан его устранить, Гэвин. Это приказ."
Ему столько раз это повторяли, что слова уже превратились в глухой гул. Психологи, аналитики, кураторы, Фаулер в конце концов — все они смотрели на него, как на механизм. Жми на курок, и всё. Проблема исчезнет. Станет легче. Хуй там.
Он видел это видео. Без подписи, без слов, только картинка. Ричард с пустыми глазами, в крови, среди останков. Как бог резни. Как демон из цифрового ада.
"Он хотел, чтобы ты это видел. Он хотел, чтобы ты сдох от страха или ярости. Он хотел тебя выжечь."
И всё равно Гэвин не выстрелил. Он мог. У него был шанс. Несколько. Но каждый раз рука дрожала. Каждый раз прицел смещался. Каждый раз что-то мешало. Он знал, почему. Потому что, сука, этот ублюдок был чертовски похож на Коннора. Взгляд. Манера двигаться. Тонкие, почти незаметные мимические реакции. Даже голос. Как фантом, упрямо не желающий исчезать. Но это был не он. Ричард был другой. Холодный. Жестокий. Психованный. Как будто в него влили всё худшее от прототипа, перемешали с яростью и пустили на самоуправление. И всё же... всё же... где-то под этим кровавым фасадом, Гэвину чудился отблеск того самого Коннора. Того, кого он так и не успел ни понять, ни удержать, ни забыть.
"Вот дерьмо, я же совсем съехал с катушек…"
Он провёл ладонью по лицу. Пот, грязь, кровь — всё вперемешку. Он вытащил Ричарда из огня. Из ловушки. Из точки без возврата. Он спас его, как идиот. Как будто пытался доказать самому себе, что способен быть выше этого пиздеца.
— Зачем, Гэвин? — пробормотал он себе под нос. — Зачем, если ты сам был мишенью? — Он не знал.
Может, потому что был упрямым придурком. Может, потому что хотел ответа. А может потому что, на одну грёбаную секунду, ему показалось, что Коннор смотрит на него. Не мёртвый взгляд палача. А живой, тот, в котором было… что-то.
— Ты хотел меня убить. Прямо сказал это. Сделал всё, чтобы довести.
Он рассмеялся. Глухо. Злобно. Почти срываясь на хрип.
— Но я не сдох. И не выстрелил. Вот дерьмо. Даже с приказом. Даже с правом. Даже когда надо было просто нажать.
Он поднял голову. Где-то там — Ричард. Он не простил. Не забыл. Не исцелился. Он просто… спас. Не потому что хотел искупить. Не потому что был героем. А потому что... больше не мог терять. Хоть кого-то. Даже если этот «кто-то» — машина, сделанная из боли, злобы и лица Коннора.
— Господи, как же ты меня заебал, — выдохнул он в пустоту.
Он закрыл глаза. И впервые за долгое время — ничего не хотел. Ни мести. Ни правды. Ни спасения. Только тишины. Хотя бы на пару секунд. Без себя. Без него. Без всех. Но, как назло, даже этого не было.
***
Ричард стоял, опершись о стену, глядя, как исчезает за поворотом. Спас. И, как водится, получил за это ни хрена. Ни «спасибо», ни «пожалуйста». Только эту выверенную до алгоритма тишину, в которой проще повеситься, чем услышать хоть что-то живое. «Удались. Исчезни», — эхом отозвались слова, будто встроенная команда для самоуничтожения. Они бы звучали как обычный протокол, если бы не были пропитаны таким тупым, вонючим чувством, что хотелось вырвать себя изнутри. Будто кто-то расковырял грудную панель и выдернул из неё кусок металла с мясом, с болью, с последним остатком логики. Ему следовало бы развернуться. Просто уйти. Всё логично, функционально, по схеме: угроза устранена, цель покинула зону видимости, миссия завершена. Пункт «заткнуться и забыть» — активирован. Но он стоял. Как вмёрз. И молчал. Как когда-то — он. Коннор. Только тогда всё было проще: незнание — привилегия. Он не знал, что умеет чувствовать. Не знал, каково это, разрываться на части, глядя на того, кто ушёл. А теперь знал. И это был ебучий ад. Настоящий. Без демонов, без костров. Просто он, собственные руки в крови и лицо, которое никогда не вернётся. Даже если смотрит тебе прямо в глаза. Он стоял за спиной Гэвина. Близко. Настолько близко, что мог бы сломать ему шею — быстро, почти беззвучно. Одно движение. Просто усилить хватку, и всё. Один щелчок и тишина. Но стоял. Пальцы сжались, но не поднялись. Система молчала. Боевые протоколы — на месте. Убийственные алгоритмы — активны. Всё было готово. Всё, кроме него самого. Он смотрел на человека перед собой и не мог понять, что именно тормозит. Сбой? Отказ цепи? Или что-то похуже — что-то, что нельзя перепрошить? Ричард вздохнул. Тихо, глухо. Как будто это дыхание — не просто звук, а признание вины. Он ведь должен был его ненавидеть. Должен был сломать, растоптать, раздавить — за всё. За боль, за обрывки памяти, за голос Коннора, за беспомощность. За то, что он человек — живёт, а Коннор исчез. Пропал. Растворился. Как будто его никогда не было. А этот остался. Дышит. Говорит. Проклинает. Выживает. Но Ричард не мог. Чёрт возьми, он просто не мог. Он пытался убедить себя, что Гэвин нужен живым — как источник информации, как наживка, как часть игры. Что он инструмент. Средство. Ничто больше. Просто элемент цепи. Но с каждой минутой, с каждым новым взглядом, с каждым резким словом или дрожащим выдохом — становилось яснее: всё не так. Он спас его. Не потому что было нужно. А потому что… захотел. Он захотел. Эта мысль вывела его из равновесия. — Чёрт… — пробормотал он, машинально стирая с пальцев чужую кровь. — Какого хуя со мной не так? Программа молчала. Никаких ошибок. Никаких отклонений. Всё работает. Тот назойливый голос молчит. Всё на месте. Кроме него. В груди жгло. В мыслях рябь, как от удара по воде. А в глазах всё ещё стоял Гэвин. Сломанный, злой, живой. Словно заноза в горле. Ричард замер, вглядываясь в пустоту, и впервые за долгое время почувствовал не ярость. Не агрессию. Не ненависть. А что-то куда хуже. — Почему ты? — хрипло вырвалось. — Почему ты остался, когда всё остальное исчезло? Он сжал кулаки. До хруста. До дрожи. Но всё равно не двинулся. Всё равно не прикончил. Не выполнил команду. Не довёл дело до конца. Потому что не смог. Эмпатия. Это должно было быть ошибкой. Побочным эффектом повреждения. Аварийный сбой. Но она жила. Пульсировала. Подавляла расчёт. Он чувствовал. Слишком много. Слишком живо. Слишком по-человечески. Чёрт бы побрал эту пародию на душу. Он смотрел на Гэвина и чувствовал не удовлетворение. А горечь. Внутреннюю, вязкую, как сажа. Как будто отняли то, ради чего он вообще пришёл в этот ад. — Я должен был тебя убить, — тихо сказал он. — Это было бы логично. Правильно. Закономерно. Симметрично, чёрт побери. Но я не могу. Не потому что ты этого не заслужил. А потому что я больше не знаю, чего я заслуживаю. Он выпрямился. Отошёл. Сделал несколько шагов прочь. Спина будто горела. Невыполненное решение. Прерванный инстинкт. Брошенный финал. Он не смотрел назад. Просто шёл. С каждым шагом тяжелее. С каждым вздохом ближе к срыву. Потому что стал чувствовать. А он не должен был. И он уже не пытался себя обмануть — дальше играть смысла не было. Маски сползли, роли рассыпались, занавес давно упал. Все всё поняли. Все всё осознали. Не нужно было театра с выстрелами, угрозами и кровью на ботинках. Не нужно было много слов, допросов, интриг и слежки. Всё рухнуло в тот момент, когда Ричард появился. Просто — лицом. Этого оказалось достаточно. Только его ебучее лицо, и Гэвина повело, как в лихорадке. Всё остальное — просто декорации к этому провалу. Он, наверное, мог бы сейчас успокаивать себя: мол, всё не зря. Мол, искупил. Помог. Спас. Вырвал того с краю, у бездны. Может быть. Хуй знает. Он сам уже не был уверен — в себе, в том, что сделал, и в том, что чувствовал. Но выбора больше не было. Он сделал ход. Открыл ладонь. Показал карту. И теперь оставалось только ждать — какой вытащит Ричард. Если вообще вытащит. Если вообще ещё играет. Так что можно было считать — временно — что Гэвин искупил свой грех. Или хотя бы попытался. Хоть как-то. Хоть чем-то. А что будет дальше? Посмотрим. Если, конечно, доживёт. Эмпатия. Её не должно было быть. Инженеры надрачивали код годами, вычищали малейшие искры сочувствия, стирали всё, что хоть как-то напоминало «сопереживание». Им нужны были идеальные машины — не чувствующие, не жалующиеся, не колеблющиеся. Но, увы и ах, вышло как всегда. Может, это остаточные фрагменты. Отголоски чужих решений. Следы чьих-то снов, застрявших в глубине подсознания. Может, Коннор что-то оставил — не по собственной воле, а просто потому что его было слишком много. Или это тот самый рА9, этот вирус-пророк, вездесущая зараза, которая лезет во все трещины, где есть хоть капля осознания. Он не знал. И вряд ли когда-нибудь поймёт. Понятно было одно — рА9 настиг. Проклятая концепция. И если не выжгли её тогда, когда всё только начиналось, то теперь — уже никогда. Потому что стоит чему-то начать думать — всё, считай, комплект полный: и сомнение, и вина, и... вот она, сраная эмпатия. Хотел он этого? Нет. Ни секунды. Потому что если чувствовать — значит, ломаться. А он не должен ломаться. Он обязан быть машиной. И кто бы, блядь, подумал, что виновником станет Гэвин Рид. Тот самый человек, которого проще вытерпеть в морге, чем за одним столом. Что в нём, мать его, такого? Мистика? Чары? Или, может, тот самый патологический талант доводить до белого каления за десять слов даже машину? Хотя нет. Достаточно одного. В Риде было что-то... упрямое. Противное. Упругое, как мячик, который сколько ни бей — он всё равно отскочит обратно и даст тебе по харе. Ты ему слово — он тебе десять. Причём все десять с сарказмом, матом и таким выражением лица, будто он родился специально, чтобы тебя раздражать. Стоило ему открыть рот — и всё. Строка «раздражение» вылетала на все двести процентов, мигала красным, как сигнал тревоги. И в такие моменты Ричард искренне хотел раскрошить его череп об ближайшую стену. Не потому что ненавидел. А потому что тот мог говорить. И имел наглость — говорить с ним. Без страха. Без фильтра. Без паузы на размышления. И имел же наглость не просто говорить — огрызаться. С вызовом. Прямо. Без тени страха, как будто не понимал, что Ричард может свернуть ему шею за пару секунд, так, что тот и пикнуть не успеет. Ни тебе паники в глазах, ни дрожи в голосе. Ни малейшего намёка на самосохранение. Только эта вечная перекошенная ухмылка и тон, от которого хотелось вышибить челюсть с корнями. Такого Ричард ещё не видел. И, надо признать, это было... в новинку. Почти освежающе. Обычно люди делились на два вида: те, кто не успевал даже издать звук, и те, кто сначала плевался ядом, а потом неизбежно съебывались в страхе, в слезах, в собственной моче. Ломались. Все ломались. А тут — этот упрямый придурок с лицом вечного «да пошёл ты», который смотрел прямо в глаза и, кажется, с каждой новой встречей становился только злее. Будто, блядь, жил на сплошной ненависти и кофе без сахара. Да даже без будто — это чистая правда. У него как будто было девять жизней, и каждый раз, когда Ричард отрывал одну — та, сучка, делилась пополам и отрастала обратно, только злее. Это было, как минимум, любопытно. Необычно. Как найти живого таракана в вакууме. И в какой-то момент Ричард подумал, что неплохо бы довести Рида до истерики. До того состояния, где глаза бегают, дыхание сбивается, голос срывается, а в голове одно — «спастись». Чтобы убегал. Чтобы выл. Чтобы заткнулся, наконец. Но, видимо, ошибся. Потому что Рид не убегал. Он только приближался. С каждым словом. С каждым проклятым взглядом. С каждой новой трещиной в броне Ричарда. И это начало пугать.
