13.
12 июля 2025 г., 21:21
В департамент он ввалился, как ураган, сметающий с пути всё живое. Двери распахнулись, и по коридорам потянулось что-то дикое, глухое, будто запах палёного металла и крови. На нём была кожаная куртка — в пятнах, в брызгах, в разводах, что уже начали темнеть и тянуться коричневой коркой по швам. Лицо заляпано той же кровью — чужой или своей, уже не разобрать. Плечо перевязано рваным куском футболки, наскоро, криво, как будто он это делал одной рукой где-то на бегу. Из-под ткани сочилась подсохшая, но всё ещё липкая влага. Волосы спутались, слиплись, подбородок в грязи. Шаг неровный, будто он еле держался, но в глазах пылал такой ад, что даже охранник у входа не рискнул пошевелиться. Он смотрел, как на человека, который уже мёртв — просто ещё не упал. Что-то между «убью» и «сдохну на пороге». И хрен его знает, что хуже.
Он не постучал. Он просто ворвался в кабинет Фаулера, с силой распахнув дверь так, что та ударилась о стену с сухим, злым звуком. Даже такие ненавистные доводчики не помогли. Портрет президента, висящий на гвозде, съехал, накренился и повис, словно сам понял, что всё пошло не так. Символичный пиздец — прямо по обстановке.
— Рид? Господи... — Фаулер подскочил с кресла, от изумления или просто от того, что понял: его сейчас размажут по стенке. — Ты как из преисподней! Где тебя носило, мать твою?! За тобой уже выслали подкрепление! Ты весь...
— Слушай сюда. — Голос Гэвина был хриплый, прокуренный, простуженный, будто он выкашлял лёгкие за ночь, но каждое слово как лезвие, уверенное и режущее. — Я больше не трогаю РК900. Ни касаюсь, ни дышу в сторону, ни думаю. Всё. Считай, что сдал. Провалил. Завалил, взорвал, похоронил и станцевал на его могиле с фейерверком в жопе.
— Ты вообще понимаешь, что...
— Понимаю? — перебил он, и в голосе было уже не раздражение, а самое натуральное бешенство, сдерживаемое на последнем издыхании. — Я, сука, всё понял. Что вы, мрази, слили меня тогда туда, как на убой. Что это не было расследование, не было устранение — это была бойня. Хладнокровная, расчётливая. И знаете что? Я выжил. Он, к слову, тоже. А вот играть по вашим правилам больше никто не будет. Я вышел из этой вашей чёртовой партии. Надеюсь, скучать не будете.
Фаулер молчал. Лицо каменное, но глаза напряжённые. Оценивающие. Словно за его лбом уже строчится рапорт: поведение неадекватное, ранение, нервный срыв. Обычная бюрократическая чума. Он, как всегда, уже не слышал, он оформлял.
— Кто виноват, что ты полез туда в таком состоянии? — холодно бросил он. — Мы пытались тебя остановить. Но ты, как всегда, врубал героизм. Хочешь — слезай с дела. Добровольно. Но потом не визжи из-за своего повышения, отпуска или когда кто-то окажется следующей жертвой.
Гэвин качнулся вперёд. Хотел что-то ответить, но из горла вырвался только смешок. Глухой, ломающийся, как будто он закашлялся смехом и кровью одновременно.
— Да срать. Хоть пусть весь этот грёбаный город полыхнёт, — буркнул он сквозь зубы, обернувшись. — Мне хватит. Ты едва не похоронил меня, Фаулер. И не фигурально. Не бумажкой. Не служебной халатностью. А прямым курсом. В яму. Без креста. Без объяснений. Как расходный мусор.
— Ты себя в зеркало видел, идиот? — рявкнул Фаулер. — Садись, мать твою, мы вызовем...
— Угомонись ты, нахрен! — взорвался Гэвин, с грохотом врезав кулаком по столу, растряслось всё, что стояло на поверхности: папки, планшет, кружка с флагом. — Хватит командовать. Хватит мне говорить, что делать. Ты прекрасно знал, кого я там встречу. Ты знал! Ты, блядь, знал, что он — как он. Один в один.
Фаулер замер. Лицо стянуло, будто кто-то резко стёр все слои начальственного спокойствия. Осталось только усталое месиво. Усталость, вина и глухой страх.
— Гэв...
— Не Гэв! — перебил он, и голос сломался, сорвался на хрип. — Ты отдал меня в пасть этому ублюдку. Как на заклание. Даже не предупредил. Что говорит тем же голосом. Что смотрит так же. Что будто... будто воскресший призрак. Ты понимаешь вообще, что это, блядь, значит — наводить прицел на лицо, которое ты уже хоронил? В кошмарах, в пьяных снах, в каждом грёбаном сне?
Фаулер отвёл взгляд. Плечи его опустились, как будто весь пафос звания вытек из него вместе с правдой. На секунду он стал просто старым мужиком, уставшим, смятым, с седыми висками и пустыми руками. Не капитан. Не командир. Просто тот, кто ошибся. В который раз.
— Я... — начал он, но голос сел, он сглотнул. — Мы не знали. Не думали, что он останется на свободе так долго. Мы решили, что ты — единственный, кто сможет его...
— Убить? — усмехнулся Гэвин резко, устало, с той самой улыбкой, которая предшествует выстрелу. — Скажи прямо, Фаулер. Ты правда думал, что я смогу его убить? Что смогу выстрелить в "не Коннора", когда он смотрит на меня его глазами? Когда он говорит его голосом? Да даже опустим это, это боевая, мать твою, модель андроида! И хвала небесам, что в его головушке кнопка "Убить Гэвина Рида" залипла!
Он стоял, качаясь, как будто земля под ногами тоже не выдерживала его. Плечо заливало кровью, губа распухла, ладонь болела от удара по столу. Но глаза — горели. Ярко. Мертво. Без пощады. И было в нём в тот момент что-то такое, что заставило даже Фаулера замолчать. Словно он смотрел не на детектива. А на кого-то, кого этот город уже похоронил. И кто почему-то продолжал ходить.
Фаулер нахмурился, но не ответил. Только взгляд стал острее, и тишина между ними натянулась, как проволока — тонкая, режущая, готовая хлестнуть.
— Ты вбросил меня туда, как дохлого пса, — медленно, сдавленно выговорил Гэвин. — «Пускай, мол, разберётся. У него же счёты». Угу. Разобрался. Только теперь, знаешь, я в зеркало смотреть не могу. Потому что я его, мать твою... — он осекся, не решаясь говорить о том, что он спас андроида. — Не обезвредил. Не выполнил задание. Я должен был вычистить, стереть, снести с лица земли. И, к слову, он прикрыл мою задницу. Они были готовы голову копу снести. И Ричард... Под пули лез. Без колебаний. Прямо как… — Он криво усмехнулся, устало, с отвращением к самому себе. — Какая трогательная ирония, да? Никого не напоминает?
Фаулер смотрел на него, как на человека, у которого под кожей что-то тикает. Потом осторожно — слишком осторожно — сказал:
— Может, ты просто не до конца разобрался в нём. Он опасен, да, но ты мог бы...
— Мог бы?! — снова взорвался Гэвин, голос с хрипом сорвался в крик. — Я уже мог бы валяться в канаве с пробитым черепом, если бы он не остановился! Или если бы я не остановился. Ты вообще слышишь, какую чушь ты сейчас несёшь? Он хотел меня убить! Он играл с моей башкой, как с грёбаной консолью! Он присылал мне видео, где я мирно сплю, а на фоне чётко, крупным планом как мне практически ствол в глотку засунули. А потом его глюкануло, и он решил меня пожалеть. И ты, гений тактики, посчитал, что я это, блядь, психологически выдержу?!
Молчание повисло тяжёлым мешком на шею. Гэвин пыхтел, сжав кулаки. В кабинете ни звука, только хруст шариковой ручки в пальцах Фаулера, которую он медленно вертел между костяшек. Потом он выдохнул и наконец сел. Медленно. Как будто этот разговор отнимал силы больше, чем все последние расследования.
— Потому что ты один из немногих, кому я доверяю, — произнёс он наконец спокойно, но с хрипотцой. — Потому что, несмотря на весь твой сраный, невыносимый характер, ты — один из тех, кто мог бы это закончить. Не как палач. Как человек. И ты почти это сделал. Раз уж вы там друг другу жизни "спасаете", то, может, я не ошибся. Может, ты и правда мог бы... — Рида внутри всего перекосило, ведь Джеффри попал, ой как попал словом "спасаете".
Он не договорил. Заткнулся, будто сам себя не узнал в этих словах. Гэвин мрачно усмехнулся. Без радости. Без сарказма — слишком устал.
— Ага. Прекрасно сработало. Прямо блядь по плану. Поздравляю. Я больше не хочу знать, чем он дышит, кого он режет и какие следы за собой оставляет. Я закончил. С этим делом. С этой машиной. С вами.
Фаулер смотрел на него долго. Не как командир — как человек, которого медленно, но верно вычеркивают из списка живых. Пальцы сжали ручку, так, что пластик затрещал. Потом он кивнул. Коротко.
— Хорошо. Сниму тебя с дела. Передадим сраным федералам. Им уже как минимум интересно. И им, по крайней мере, похуй, кто на кого похож.
Гэвин напрягся. Челюсть дернулась. В глазах что-то мелькнуло. Слишком быстро, чтобы уловить точно. Обида? Злоба? Разочарование? Или, может, всё сразу.
— Лучше бы и мне было всё равно, — тихо бросил он и направился к выходу.
— Гэвин. — Голос Фаулера остановил его и он замер у двери, но не обернулся. — Если он снова объявится…
— Нет, — отрезал Гэвин: глухо, жёстко и почти устало. — Если он объявится — я просто закрою глаза. И пусть этот ёбаный мир сам решает, кого оставить.
Дверь закрылась почти беззвучно. Щелчок. А в кабинете — глухая, вязкая тишина. Нелепая. Безнадёжная. Словно всё, что могло быть решено, уже давно сгнило. И теперь остались только последствия.
Он вышел, чуть покачиваясь, как после тяжёлого боя. Хотя, почему как.
***
Месяц спустя.
Город медленно, но неотвратимо погружался в холод — тот самый, что лезет под воротник, вползает в лёгкие и скребётся изнутри, будто память о чём-то несказанном. Асфальт поблёк, стекло в окнах стало тусклым, как глаза уставших людей. Деревья сбрасывали листву, словно пытались избавиться от лишнего, пока не остались голыми до самых костей. Месяц — и будто прошла вечность. Или не прошло ни дня. Время стало вязким, тянулось за ним, как промокший хвост пальто по лужам. Гэвин жил на автомате. Вставал, потому что нужно. Ел, потому что организм требовал. Работал, потому что иначе бы сошёл с ума. Иногда он ловил себя на том, что смотрит в пустую чашку кофе минут по десять, не моргая. Или слушает сирену скорой, как будто в ней звучал чей-то голос. Но одна вещь оставалась неизменной — вонь полицейского участка. Этот дурманящий, приторный коктейль из дешёвого кофе, вчерашнего перегара и гниющих, никому не нужных отчётов. Сутками напролёт. С неделями. С месяцами. Как смрад, который въедается в кости и потом не отмывается даже водкой. Гэвин сидел за столом, тупо листая очередное дело. Убогая драма: мужик в белке зарезал жену в ванной. Дети теперь у опеки. Облезлая плитка, кровь на шторке, лужа умытых иллюзий. Целый ад на девятнадцати квадратных метрах и в пяти снимках. Он щёлкнул папку, закрыл её с раздражающим хлопком и с шумом откинулся на спинку стула. Скука стала хронической. Заразной. Как плесень, расползлась по мозгам. Каждый день — как под копирку. Каждое дело — как гвоздь в крышку гроба. Внутри всё разлагалось, тухло, покрывалось серой пылью. Там, где когда-то что-то жгло, шевелилось, царапалось — теперь тянулась пустота. Он даже скучать разучился правильно. Ричард не появлялся. Ни звука, ни следа. Словно растворился. Исчез, как призрак. И, вроде бы, Гэвин должен был бы выдохнуть, радоваться, чувствовать хоть какое-то облегчение. Но вместо этого — глухая, липкая тишина. Давящая, как вода в лёгких. Он будто жил под ней в аквариуме, где воздух не для него. Он не говорил о нём. Ни с кем. Ни слова. Ни намёка. Не спорил, не жаловался. Делал вид, что никакого Ричарда не существовало. Просто голограмма, мираж, ошибка системы. Но стоило городу погрузиться в тишину, стоило ночи опуститься на улицы — и те проклятые серые глаза всплывали в памяти. Будто чужие. Но почему-то такие родные, что резало внутри. Он видел их сквозь дым, сквозь кровь, в проблесках фар и вспышках сирен. Видел — и ненавидел себя за это. За то, что не может забыть. Не хочет. Хотя и об этом он молчал. А тем временем убийства группировок продолжались. Чисто, бесшумно, будто бог каратель спустился в трущобы. Ни следов, ни улик, ни зацепок. Только трупы и дрожь в голосах тех, кто знал, что будет следующим. — Всё равно нихрена не поймают эти федералы, — буркнул кто-то из молодых, жуя пончик с розовой глазурью. — Может, и не надо, — отозвался второй. — Хрен с ними, пусть тоже поработают. Не только же нам в этом дерьме сидеть. Гэвин промолчал. Только посмотрел в окно. За стеклом моросил дождь, мелкий, занудный, как звук будильника в пять утра. И вдруг его осенило: с ним что-то не так. Он не злится. Не бесится. Не хочет спорить, не хочет даже стрелять. Он просто… сгорел. Погас. Потух изнутри, как лампочка в гнилом коридоре. А это, мать его, было хуже всего. Прошло ведь не так много времени с тех пор, как он сдался — отрёкся от всего: от дела, от мести, от борьбы. Он думал, станет легче. Думал, отпустит. А стало только тяжелее. Словно после этого внутри что-то треснуло. Навсегда. Хлоя появлялась за это время пару раз, за чашкой кофе в кофейне и не больше. Она была прямо живым человеком, чего, конечно, нельзя сказать про Гэвина. Она настоящая, с запахом духов, с тёплой кожей, с идеальной улыбкой, вырезанной будто по шаблону. Раньше он бы флиртанул. Подколол. Проверил границы. Но сейчас... всё казалось бессмысленным. Она была как витрина с красивыми вещами, в которые ты не влезаешь. Слишком яркая для его серого болота. Он даже не смотрел ей в глаза — потому что знал: там не было того, что он однажды потерял. И что, похоже, не вернётся. С Тиной они помирились. Без драм. Просто однажды он пришёл после смены — мокрый, злой, но каким-то образом опустошённый. Глянул на неё, устало вздохнул и выдал: — Я был мудаком. Ты была права. Прости. — она смотрела долго, молча и потом только кивнула. — Я постараюсь больше не быть таким. Хотя бы с тобой. Больше они это не обсуждали. И правильно сделали. Фаулер выдал ему отпуск, когда тот ввалился в кабинет как зомби: в крови, на нервах, с полурассыпавшейся психикой. Отпуск, которого Гэвин вроде бы ждал весь грёбаный год. Только вот когда он его получил — стало ясно, что он ему совсем ни к чёрту. Он просто сидел дома. Квартира заросла грязной посудой, новыми пепельницами и бутылками. Он бухал не от боли — от пустоты. Он курил не от тревоги — от бессмысленности. Он спал на диване в одежде. Жрал бичпакеты. Мылся раз в неделю. И избегал зеркал, как будто боялся, что там увидит не своё отражение, а что-то другое. Что-то, что наблюдает за ним. И не уходит. Он вычеркнул Ричарда, так и не получив толком ответов на свои вопросы, которых с каждым днем становилось все больше. Просто взял и стёр. Как будто нажал «удалить» — и всё. Никаких «ты уверен?», никаких предупреждений. Никаких последствий. Как будто его и не было. Ни взгляда, ни слов, ни этих проклятых рук, что прижимали к стене, будто собирались сломать… но не сломали. Меньше знаешь — меньше шансов проснуться с желанием застрелиться. Прямо польза, блять. Гэвин думал — станет легче. А стало пусто. Тихо. Безвкусно. Как комната без мебели, как виски без градусов. Будто у жизни выдернули шнур из розетки, и теперь она просто... стоит, мигая пустым экраном. Даже скучные, тупые бытовые дела дома и на работе больше не спасали. Убийства, слёзы, камеры наблюдения — день за днём, неделя за неделей. Он работал. Писал отчёты. Делал всё, как положено. Но не жил. Все перевернулось. Он слишком часто возвращался в ту ночь. В те слова, что выплюнул, как яд. В ту команду — «Свали. Исчезни. Больше не появляйся в моей жизни». И самое паршивое — тот послушал. Хотя мог сломать его, раздавить, размазать по стене, как комара. Мог пронзить ножом, всадить пулю, разнести к чертям. Он был силой. Был угрозой. Был оружием. Но просто... ушёл. Без ответа. Без ярости. Без мести. Исчез. И именно это вызывало удушье. Не гнев. Не боль. А это странное, гложущее чувство вины, которое расползалось внутри, как плесень — медленно, но беспощадно. Потому что, как бы он себе ни врал, он не хотел, чтобы тот уходил. Не тогда. Не вот так. Не с такими глазами — полными боли, выжженной, предательской. Как будто он не услышал приказ. А получил удар под дых. Да пускай бы лучше кошмарил дальше своими жуткими приколами, своими видео, где тот спит, а над ним пистолет. Пусть были бы драки, разборки, поломанные рёбра и разбитые губы. В этом хоть что-то было. Движение. Жизнь. Боль — но живая, настоящая. А не эта… мёртвая тишина. Может, это всё из-за сходства. Может, просто реакция на то, что Ричард был слишком похож на Коннора. Только делал все то, чего Гэвин хотел от Коннора — боролся за себя. И, возможно, всё, что он испытывал — лишь вина. Острая, жгучая, мерзкая. Потому что снова поступил точно так же. Снова отвернулся. Снова выкинул, не спросив, не объяснив, не подумав. Может, в этом всё дело. А может — и нет. Да, впрочем, какая разница. Когда последствия всё равно пришли. Как счёт в баре — с каждой новой ночью, с каждой скуреной сигаретой, с каждой бессмысленной бутылкой. Они приходили и били по нервам. Били больнее, чем он готов был признать. Горло саднило — от дыма и от вины. От слов, которые не сказал. И от тех, что сказал слишком громко. И он все время задавался одним и тем же вопросом: "Чёрт, Ричард… Почему ты, блядь… действительно послушал?.." Он не знал, о чём сожалеет больше — о том, что сказал, или о том, чего не сказал. Но знал одно наверняка: когда Ричард ушёл, забрав с собой весь хаос — страх, ярость, ненависть, боль, — он оставил после себя дыру. Чёрную, глухую, всё пожирающую. И с каждым днём она разрасталась. Ему, конечно, хотелось найти его. Найти и... что? Что он скажет, если снова увидит эти глаза? Пожмёт плечами? Выдаст сарказм? Поговорит по душам с машиной, которую сам вытолкал за порог? Но ведь даже сам Ричард хотел исчезнуть. Так он тогда сказал — почти шепотом, почти не своим голосом. Гэвин понял: из-за него у этой чёртовой боевой машины случился сбой. Как и у Коннора когда-то. Смешно, правда? Даже машины сходят с ума из-за него. Он пытался оправдаться тем, что оба этого хотели. Оба выбрали не встречаться больше. Но тогда… каким, мать его, был этот взгляд, когда он уходил? Как у щенка, которого выбросили на обочину шоссе. Беспомощный. Убитый. Без надежды. Тот же взгляд был у Коннора. В один из их разговоров. И от этого душа начинала выть сильнее. Злобнее. Отчаяннее. Потому что он не просто кого-то выгнал. Он снова кого-то потерял. Только на этот раз — по собственной воле.
