16.
21 июля 2025 г., 17:10
Он замолчал, оставив в воздухе тяжёлый намёк. Тишина повисла, липкая, как кровь на ладонях. Гэвин выждал пару секунд, потом усмехнулся:
— Знаете, если бы я был настолько крут, чтобы устраивать такие зачистки, или хотя бы наполовину так хорош, как эта боеголовка с глазами, я бы сидел не здесь, а где-нибудь на яхте, потягивая ром из черепа вашего начальника. Или хотя бы заставил вас ползать по полу, подбирая собственную челюсть. Так что не льстите — я всё ещё человек. А то, что РК900 продолжает свою дьявольскую карму, — новость не для меня. Он же машина, верно? Действует по шаблону. Уничтожает цели. Ликвидирует угрозы. Ничего личного — чистая архитектура. И я просто... не в списке. Он сам мне сказал: "Ты видел только то, что я хотел, чтобы ты видел." Поэтично, не правда ли? Либо, — он сделал паузу, — вы можете думать, что я ему отсосал за пощаду. Тут уж на вкус и цвет.
— Забавно, что вы так уверены, — вмешался второй агент, до этого молчавший. Голос у него был тише, но резче. — Будто у вас с ним… соглашение.
— У меня соглашение только с моей печенью, — отрезал Гэвин. — Она, в отличие от вас, умеет молчать, когда я прошу. Хотите — допрашивайте её. У неё интересные взгляды на природу страдания.
— Тем не менее, — вернулся к беседе первый агент, — вы обладаете уникальной психологической связью с прототипом. Это зафиксировано. И у нас есть основания полагать, что он действует не по внутренней задаче. А по личной инициативе. Возможно, в вашей защите. Или — по вашей просьбе.
— Вы сейчас серьёзно? — Гэвин вскинул бровь. — По моей просьбе? Последний раз я просил кого-то купить мне пиццу, и даже она оказалась с ананасами. А вы полагаете, будто я мог уговорить боевую машину с интеллектом убийцы и прошлым маньяка устроить тотальную зачистку всего восточного побережья ради меня, при этом нехило избив меня же? Я что, так похож на садо-мазо? Господи, мне бы вашу фантазию.
Он встал. Не резко. Просто спокойно — как человек, которому надоело. Выпрямился, не отводя взгляда.
— Если вы реально считаете, что я причастен — задержите. Прямо сейчас. Прямо здесь. Наденьте наручники, читайте права, вызывайте прессу. А если нет — перестаньте ссать мне в уши и называть это утренним дождиком.
Агент посмотрел на него долго, затем произнёс почти дружелюбно:
— Тогда вы не будете против, если мы проверим вашу почту, телефон и внутреннюю сеть. Стандартная процедура. Только в рамках дела.
— Да пожалуйста, — усмехнулся Гэвин. — Проверьте. Может, ещё под матрас заглянете? Там носки в сперме, пустая бутылка и острое чувство разочарования. Отличный трофей.
Пауза. Агент что-то коротко отметил в планшете. Пальцы двигались быстро, как у хирурга. Потом он поднял взгляд.
— Это всё, детектив. Пока что. Но мы ещё свяжемся. Уверен, вы что-нибудь… да и вспомните.
— Конечно, — кивнул Гэвин. — Если эта машинка на ножках появится, дайте знать. Лучше при виде трупа — мне так проще понимать серьёзность ваших намерений. А пока — я поеду и доем свою пиццу без ананасов у себя в отделе. И попытаюсь не захлебнуться слезами от ваших фанфиков про андроидов с моим участием. Да, и если вдруг решу всё же прикрыть кого-то — начну как раз с него. Но сначала обязательно поужинаем с ним при свечах.
Он повернулся и вышел. Неторопливо. Почти лениво. С лёгкой усмешкой, будто уходил не из допросной, а из скучного спектакля. За спиной дверь закрылась мягко. Ввоздухе повисло ощущение, будто что-то очень важное ускользнуло из рук ФБР. А он — всё ещё был на шаг впереди.
Допрос закончился. Его не удержали. Не обвинили. Не сломали в лоб. Но Гэвин вышел из здания, как человек, который чувствует: мишень на спине стала крупнее.
Он достал сигарету, зажёг, выдохнул. Медленно. Сухо.
ФБР ничего не сказало. Но они знали. И теперь — ждали. Ошибки. Прорыва. Малейшего скрежета.
А он знал: ещё один неверный шаг — и вернутся. Уже с кандалами.
"Что ты чувствовал, когда он исчез?"
Пустоту.
И то, что сейчас она только росла.
***
Позвонили в шесть сорок. Не на прямой. Не по служебному. На старую симку, ту самую, которую он давным-давно держал для “особых случаев”. О которой не знал даже Фаулер. — Мы предлагаем сделку, — сказал женский голос. — Личная встреча. Без протокола. Через час. Подвал архива, сектор С. Гэвин ругнулся. Громко, зло, не в трубку — в потолок. Но пошёл. Потому что если ФБР решило сыграть в грязные игры, нужно было хотя бы посмотреть на расклад. Подвал архива встретил его запахом плесени, мокрых тряпок и пыли, застрявшей в воздухе, как память о чём-то гниющем. Свет моргал. Где-то за стеной тикал старый сервер, а железные шкафы стояли, как ржавые гробы. Там уже ждали. Двое. Один — агент. Тот самый, с глазами, как выцветший лёд, в которых не отражалось даже ламповое мерцание. Вторую он не знал. Женщина. Тёмные волосы, убранный в низкий хвост, прямые плечи, лицо как гранит. Ни эмоций, ни времени на вежливость. В руках планшет, экран которого погас при его приближении. — У нас мало времени, — сказала она, даже не поздоровавшись. — И ещё меньше желания слушать ваше нытьё. Гэвин вздохнул, облокотился на шкаф, вытащил сигарету. Закурил. Нервы плясали в груди, но на лице только скука и лёгкий сарказм. — Тут курить нельзя, — тихо заметил другой агент, не отрывая взгляда. — Да ну? — хмыкнул Гэвин, затянувшись. — А похищать людей, угрожать и врать под присягой, выходит, можно? Спасибо за обновление правил. — Вы покрываете РК900, — сказала женщина, не в укор, не в обвинение, просто как факт. — Он продолжает устранять цели. Методично, грамотно, безошибочно. Вы единственный, кто пересёкся с ним дважды и остался жив, по крайней мере по нашим данным. И вы единственный, кто общался с ним достаточно близко, чтобы влиять. Или хотя бы понимать, как он мыслит. — Прекрасная теория, — отозвался Гэвин. — Вот только в ней есть одна хреновина: я его не понимаю. Не контролирую. Не знаю, где он. Хотите сделку? Давайте: вы даёте мне карту, на которой “ебучий андроид, убивающий группировки” нарисован крестиком — а я бодро веду вас к нему за ручку. — Агент слегка подался вперёд. — Не надо играть в клоуна. — А вы не пытайтесь лепить из меня доноса. Я с ним не в дружках. У нас не было секретных чаепитий. Он исчез, как ссаный дым. Я его не видел с тех пор. — Мы не просим искать. Мы просим вспомнить. Его поведение. Места, где мог бы появиться. Привычки, маршруты. Всё, что поможет. Мы не обязаны предупреждать вас, но в этом случае — делаем исключение. — Я его не понимаю, — снова сплюнул Гэвин. — Если бы понимал, давно бы сам прикончил. Не смешите. — Не врите, — сказал агент. — Вы лжёте слишком гладко, чтобы это было случайно. Но мы не хотим вас сажать. Мы знаем, что у вас остались детали. Мы знаем, что вы можете быть полезны. И мы предлагаем сделку. Вы намекаете — мы действуем. Вы — свободны. Он — мёртв. Всё по протоколу. — А если я пошлю вас к чёрту? — Тогда будете объяснять в суде, почему солгали под присягой. Почему опознали его, а заявили обратное. Почему не сообщили о нем полной информации. Мы всё задокументировали, просто пока молчим. Гэвин затянулся. Медленно. До боли в лёгких. Он смотрел в глаза женщине, в эту глухую, обтекаемую пустоту. И знал, что это ловушка. Блестящая, аккуратная, официальная. Бумаги уже готовы. Просто подпиши — и ты уже в их системе. В клетке, как приманка. Он выпустил дым в сторону потолка. — Да я бы рад, — Гэвин развёл руками, будто в отчаянии, но на лице язвительная ухмылка. — Но вы, кажется, до сих пор не понимаете, с кем имеете дело. Этот ублюдок — не человек. У него нет привязки к «уютному прошлому», он не тот, кто возвращается «туда, где было хорошо». У него все по-другому. У него память может быть перезаписана за один цикл. Он мог стереть себя вчера — и стать кем-то другим сегодня. Может, уже и стал. Я не смогу выдать вам его местоположение — потому что просто не знаю. И где его искать — не имею ни малейшего понятия. Ни одной зацепки. Ни одной. Повисла пауза. В комнате напряжение, как перед грозой. Женщина смотрела пристально. Холодно. В её взгляде было что-то от скальпеля — резкое, точное, безучастное. Как будто она не просто слушала — считывала каждый микродвижение, анализировала каждый нерв. Потом кивнула. — Тем не менее, — произнесла она, медленно, — вы единственный, кто может приблизиться. Не просто же так он всех убил, а вы вышли сухим из воды. И если он снова появится — вы будете первой точкой входа. — Ну, так и подождите, — Гэвин пожал плечами. — Может, сам постучится. С цветами, извинениями и бутылкой. Или, что вероятнее, с пистолетом. Кто его, мать вашу, знает. — Вы удивительно спокойны, детектив, — сказала она с лёгкой тенью недоумения в голосе. — Учитывая, что на карту поставлена ваша свобода. И, возможно, жизнь. — Гэвин усмехнулся. Усталой, выжженной усмешкой. — А я просто заебался. От всех этих игр, от ловушек, от грязи, которую вы раз за разом выливаете на меня. Я уже жил с прицелом между лопаток, не первый год. И знаете, в чём ирония? За вами хотя бы не так страшно. Вы, в отличие от него, предсказуемы. Плевать, что вы фальшивите — хотя бы честно. — Подумайте, — холодно бросила она. — У вас два дня. Потом... Либо вы с нами, либо против. И тогда уже никто не гарантирует, кого именно мы начнём проверять первым. Он кивнул. Ни слова больше не сказал. Вышел не попрощавшись, не оглянувшись. Только затянулся в лифте, и выдохнул дым в камеру видеонаблюдения. Пусть пишут. Пусть снимают. Пусть думают, что держат его на поводке. Пусть.***
Дверь захлопнулась с глухим, жирным щелчком — таким, будто кто-то поставил точку. Финальную. В предложении, которое он даже не успел дочитать. Или не хотел. Квартира встретила его тишиной — вязкой, прокуренной, знакомой, как старая болезнь. В воздухе висел перегар, дым и тот самый оттенок одиночества, который годами впитывается в стены и начинает вонять только тогда, когда действительно остаёшься один. Куртка полетела на пол. Пистолет глухо шлёпнулся на стол. Сигарета — в рот. Потом ещё одна. И ещё. Больше ритуал, чем потребность. Руки двигались сами. Он сидел на кухне, уставившись в пустоту за стеклом. Дождь стекал по окну, как пульс — рваный, вялый. Идеальный саундтрек к тому, как всё катится к чёрту. Сначала он просто прокручивал разговор. Сухие, отточенные фразы. Голос этой суки из ФБР — ледяной, как морг. Жесты, взгляды, реакция. А потом — то, чего не сказал. Что мог бы сказать. Что следовало бы сдержать. Какого хера он вообще туда попёрся? Но настоящее осознание пришло позже. Оно не обрушилось сразу — пришло, как простуда: сначала тупая тяжесть в животе, потом холод по коже. И только потом — ясность, хлёсткая и точная, как пощёчина. Ричард, наверняка, все знал. Он знал про допрос, архив. Про разговор. Про "сделку". Наверняка знал ещё до того, как Гэвин получил грёбаное уведомление. Потому что он всегда знал. Потому что он смотрел. Где-то за кадром, за спиной, из тени, из проёма между мгновениями. Он наблюдал. Он слушал. И уже сделал свои выводы. «Ты выбрал. Теперь держись за это.» Фраза звучала теперь не как запись. Как приговор. Как код, вшитый в мозг. Гэвин встал. Прошёлся по комнате, будто по минному полю. В прихожей — зеркало. Треснутое. Трещина расползлась ещё сильнее, с того момента как в нее прилетела пепельница. Он посмотрел на своё отражение и еле сдержал рвотный позыв. Сам не свой. Глаза тусклые, как затушенные лампы. Сутулость, будто кто-то тянет за шиворот. Чужой. Даже себе. А потом — щёлкнуло. В голове. Внутри. Логика сложилась. Всё это время. Каждое слово. Каждое невысказанное сожаление. Он слушал. Прослушка. Сука, он поставил прослушку. — Ты знал, — повторил он. — Ты, сука, всё знал… И всё равно молчал. Он бросил взгляд в окно. На углу, под серым зонтом, кто-то курил — слишком спокойно, слишком неподвижно. Слишком вовремя. Да-да, прямо возле его дома. Слежка. Очередной "случайный прохожий". Он вздохнул. Что ж, пора быть аккуратнее. Гораздо. Гэвин подошёл к книжной полке, будто бы невзначай. Казалось бы — знал каждый её сантиметр. Но сейчас взгляд выцепил то, что раньше бы проигнорировал: книга. Сдвинута. Всего на пару сантиметров — но этого хватило. Он потянул. Осторожно, как будто под ней граната. И за книгой — не пыль, не записка. А устройство. Маленькое. Хитро замаскированное. Перепрошитое. Дешёвый бытовой детектор дыма, превращённый в прослушку. Умно. Элегантно. Мерзко. Он медленно выдохнул, не спеша. Будто просто устал. Вернул книгу на место. Без резких движений. Как будто и не нашёл ничего. Пошёл к столу. Нарочито громко зевнул. Потянулся. Размял шею. — Ну что, Ричард, — сказал он вслух, спокойно, будто в пустую квартиру наконец вернулся собеседник. — Слежка? Это уже почти… романтично. Я бы даже сказал — трогательно. Хотя, конечно, ты мог бы и записку оставить: мол, «слушаю, что ты бормочешь, когда дрочишь, детка». Взгляд скользнул по комнате и остановился на тени в углу. Не на прослушке — рядом. Как будто он ничего не знал. Как будто просто разговаривал сам с собой. Вслух, в пустоту, в комнату, где стены давно привыкли к его голосу. — Надеюсь, ты получаешь удовольствие, — проговорил он лениво, с той самой ноткой циничной издёвки, которую ненавидели все его начальники. — Сидишь где-нибудь в подвале, разогреваешь остатки справедливости в микроволновке, носишь армейские носки и ждёшь, когда я сольюсь. Зря, кстати. Я не из тех, кто красиво падает. — Он закинул ноги на стол, покачал головой, как будто сам себе не верил. — Но раз уж ты решил поиграть в детектива… ладно. Поиграем. Слушай внимательно, ты, паяльник на ножках. Я не знаю, где ты. Не знаю, чего ты добиваешься. Но если ты думаешь, что можешь вот так сидеть у меня в башке, дёргать за нитки и смотреть, как я дергаюсь, то ты чёртов гений. Потому что у тебя, сука, это получается. — Он сделал ещё одну затяжку, медленную. — Я слил федералам всё, что хотел. Не больше. Не меньше. Если ты всё ещё веришь, что я тебе полезен — добро пожаловать в мой цирк. Только теперь я — приманка. Понимаешь, да? И когда ты решишь снова вылезти из своей кибернорки, не удивляйся, если тебя там уже будут ждать. Понял? Так что действуй быстрее. Или не действуй вообще. Мне-то, по большому счёту, уже насрать. Тишина ответила ему чем-то вроде согласия. Или презрения. Или пустоты. Всё было одинаково безмолвным. Он посидел ещё немного, позволил этим словам повисеть в воздухе, словно в комнате появился призрак, которого нужно накормить диалогом. Потом поднялся. Щёлкнул выключателем, направился в спальню. — Ну хоть ты не ушёл, — буркнул он в темноту. — Хоть ты, сука, остался. Гаденько, как ты умеешь. И только потом до него дошло: это всё — улика. Улика, чёрт побери. И если он — не полный идиот, то должен понимать, что прослушка, найденная в его доме, станет не просто поводом для вопросов. Это станет петлёй. Он медленно сел на кровати, схватился за живот, скривился. Изобразил спазм. Всё — на случай, если кто-то смотрит. Сценка в духе утреннего шоу: «Умирающий коп и его жалкая аптечка». Он поднялся, дошел до кухни, взял пару таблеток активированного угля — для правдоподобия, закатил глаза, как будто действительно траванулся. А потом, легко прихрамывая, побежал в гостиную. У полки — задержался на долю секунды. Взял нужную книгу. И незаметно, будто это был жест из танца, вытащил устройство. Зажал в ладони, как будто держал стекло, которое вот-вот треснет. Быстрым шагом ушел в ванную. Он встал над раковиной. Посмотрел на устройство. Маленькое. Бесцветное. Почти невинное. Почти. — Ну что, Ричард, — прошептал он. — Готов к финалу? Мысли бежали быстрее дыхания. Он мог бы разбить устройство сразу. Или воткнуть его в грудь, переслать ему запись с биением сердца — «с любовью, от врага». Но только фыркнул. Сухо, зло. Над собой. Над всем этим фарсом. Поднёс устройство к лицу. Не моргнул. — Видишь? Вот и всё. Играешь — играй до конца. Только не забудь, Ричард: я больше не верю в совпадения. И уж точно не верю в тебя. — он поднес устроиство ближе. — Можешь слушать, — бросил он небрежно, почти лениво, но в голосе металл, тонкий, как лезвие. — Пойми, я не скрываю от тебя ничего. И, может быть, никогда не скрывал. Просто ты сам до сих пор не понял: ты не в том времени и не в том месте. Ты всё ещё играешь в контроль, в свой дурацкий искусственный порядок. Пальцы обхватили холодный корпус, покрутили, словно тестируя, как легко оно сломается. Он ощущал в нём не просто жучок, не просто вещь — а гнилое вторжение, безмолвное предательство, которое смотрело ему в затылок. — Думал, ты следишь за мной, а оказался, блядь, у меня в зеркале, — процедил он сквозь зубы, злая усмешка, язвительная, до тошноты искренняя. — Ты забыл, Ричард. Я не тот, кого можно прогибать. Я не тот, кто проглатывает — я тот, кто плюёт в ответ. — Выдохнул. — Ты думаешь, что я всё это делаю из жалости? Думаешь, жалею тебя? Разуй свои синтетические глазки, умник. Мне на тебя плевать. П-ле-ва-ать. — И тише, почти срываясь на хрип. — Но знаешь, что хуже всего? Я тебя запомнил. Понимаешь? Он сжал устройство в кулаке. Напряжение в пальцах, хруст — и щелчок, как выстрел. Пластик треснул. Электроника затихла. Осталась лишь тишина — тяжёлая, как похмелье. Он поднёс обломки к глазам. И только тогда усмехнулся. Пусто. Выкинул обломки в унитаз и смыл. Потом вышел из ванной и сел обратно на кухне, как будто ничего не произошло. Как будто просто устал. Стал ждать. Как в театре, когда опускается занавес — и ты один, в пустом зале, но аплодисменты не наступают. И тогда — почувствовал. То, что раньше называлось шестым чувством, интуицией, а теперь больше напоминало железный запах охоты.
