19.
1 августа 2025 г., 13:31
Гэвин сидел напротив Хэнка в тёмном, прокуренном баре, где даже вечерний свет не мог пробиться сквозь тяжёлые, плотные шторы. Воздух был густым, затхлым, с привкусом старого табака и дешёвого алкоголя. За стойкой что-то бормотал телевизор — очередное политическое шоу, где ведущий громогласно осуждал какого-то чиновника, но слова тонули в липкой тишине и безразличии. Всё здесь будто существовало вне времени — как и люди, что приходили забываться.
— Помнишь те дела? — глухо начал Гэвин, даже не посмотрев на Хэнка, его пальцы сжали рокс, но пить он не спешил. — Те, что закрыли почти без шума. По группировкам.
Хэнк не ответил сразу. Он продолжал смотреть на свой бурбон, словно пытался разглядеть в янтарной глубине ответ. Пальцы его едва заметно подрагивали — и Гэвин это уловил. Старый коп всё ещё чувствовал. И, чёрт подери, знал больше, чем говорил.
— Ты о зачистках? — наконец отозвался он, голос был хриплым, как у человека, которого слишком долго держали в дыму и лжи.
— Да. Кто они, Хэнк? Почему их тогда так быстро отпустили? Зачем им были нужны андроиды? Кто всё это крышевал?
Хэнк откинулся на спинку кресла, тяжело выдохнул, вытер лицо рукой — будто хотел стереть воспоминания.
— Это не твоё дерьмо, Рид. Не лезь туда, где никому не рады.
— Поздно. Я уже в этом по горло. И ты это знаешь. Они чуть не снесли мне башку, Хэнк. У этих ублюдков был план, оружие, прикрытие. А потом — тишина. Как будто никто и не заметил, что тут была война.
— Потому что так и надо было, — коротко бросил Хэнк. — Они — не просто уличные шакалы. Это были марионетки. У них даже нитки не скрыты — просто никто не смотрит наверх. Они делали то, что им велели. Их направляли, снабжали, прикрывали. Кто-то называл их группировками, но по факту — это ведомственные шавки. Наёмники, исполняющие приказы, не задающие вопросов. И, самое главное — их никто не тронет. Никогда. Когда наши подошли к ним еще в тот раз, они назвали пару имен, и всё, вопросов после этого у нас не было.
— То есть... они работали на правительство?
Хэнк усмехнулся — горько, с той самой усталой безысходностью, которая приходит после десятков лет службы и сотен дел, что нельзя было распутать не потому, что не хватило улик, а потому, что нельзя было.
— Скорее на то, что притворяется правительством, — уточнил он. — Может, это один из подразделов ЦРУ, может, что-то постороннее, частное. Я не знаю. И, если честно, не хочу знать. Всё, к чему прикасаются такие ребята, начинает гнить изнутри. Ты копаешь глубже, а там уже даже черви мёртвые.
Гэвин наклонился вперёд. Его голос стал ниже, резче.
— Ты знал. С самого начала. И всё равно молчал.
Хэнк встретил его взгляд, и в этих усталых глазах не было ни оправдания, ни раскаяния.
— Да. Я знал. И ты бы тоже молчал, если бы понял, с кем они связаны. Потому что если начнёшь орать — тебя просто выключат. Не убьют. Сотрут. Сделают так, что тебя никогда и не было. И давай по-честному — ты не за правду сюда полез. Ты искал смысл в его действиях... — Затем молчание, тяжёлое, вязкое, как дым, оседавший на коже.
— Почему они появились только сейчас?
— Потому что понадобились. Всегда есть момент, когда власть решает: «пора пачкать руки». И тогда они достают из ящиков такие проекты, которые давно должны были сжечь к чёртовой матери.
— Кто? Кто отдавал приказы?
Хэнк тихо рассмеялся. Смех, в котором не было ни веселья, ни жизни.
— Хочешь список с фамилиями? Или фото с подписью: «этот козёл начал всё»? Забудь. Они выше нас. Даже не в юридическом смысле, они по ту сторону игры. Полиция для них — инструмент. Расходник. Пыль под ногами.
Гэвин встал. Его бокал так и остался полным. Он не чувствовал вкуса. Не чувствовал усталости. Лишь глухой, яростный ком под рёбрами, который не отпускал с самого момента, как он впервые увидел Ричарда на том чёртовом складе.
— Я всё равно хочу знать. Кто он. Зачем был создан. Почему его тело унесло полсотни вооружённых ублюдков. Почему вы все притворялись, что его не было. Что всего этого не было.
Хэнк посмотрел на него долгим, печальным взглядом. Он понимал, что Гэвин не остановится.
— Тогда копай, сынок. Но только помни: если пойдёшь туда — назад дороги не будет.
Гэвин не ответил. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. На улице уже темнело, и воздух был таким же тяжёлым, как и внутри бара. Но теперь это не имело значения.
Если правда утоплена в грязи — значит, именно туда он и пойдёт.
***
Весна, 2049 год.
Полгода. Прошло уже полгода. И всё, как по кругу — одно и то же, день за днём, те же улицы, те же лица, те же дежурные шутки в курилке. Только теперь — без надежды. Без ожиданий. Без веры. Это и было самое хреновое. Тогда, когда Коннор исчез, он хотя бы верил, что тот жив. Хоть что-то внутри цеплялось. Сейчас же пусто. Полгода тишины, и каждый прожитый день вбивал гвоздь глубже. Иногда накатывало — злость такая, что хотелось разнести всё к чертям, закричать, что Ричард последний, конченый ублюдок. Что так с ним поступать было подло. Что нельзя было целовать, спасать, умирать. Что это предательство. И каждый раз, как только злость поднималась выше горла, её тут же душила грусть. Молчаливая, липкая, как мокрое одеяло на лице. Потому что, несмотря на всё — скучал? Наверное до одури. В самом начале он пил. Первые две недели — без остановки, без меры, как будто хотел вымыть себя изнутри. Стереть всё: кровь, дым, голос, поцелуй, вспышку. Стиралось хреново. Ничего не вымылось. Только горечь усилилась. Потом бросил. Даже выпивка стала бессмысленной. Остались только сигареты. Курил молча, с озлобленным лицом, и в этот момент лучше к нему не подходить. Дым стал его единственным разговором с прошлым. Его повысили до сержанта. На автомате, без особых торжеств. Стало больше задач: надзор за офицерами, обучение салаг, распределение заданий, немного бумажной возни. Он стал весомей в отделе. Фаулер теперь смотрел иначе, с уважением. Остальные тоже. Он не гордился этим. Даже не радовался. Просто ещё один факт. Очередной плюсик в таблице, которой, по сути, не существовало. Разве что выходных стало больше. Но что с ними делать — он не знал. Свободное время оказалось самым опасным. Хуже всего было знать, что Ричард буквально вытащил его. Спас. Подстроил всё так, чтобы у Гэвина не осталось ни пятен, ни вопросов. Чист. Пример для подражания. Герой, мать его. И от этого было по-настоящему хреново. Потому что Ричарда больше нет. Потому что не вернулся. Потому что молчал. А он, идиот, всё ждал: весточки, сигнала, намёка. Что-то в духе Ричарда — язвительного, хладнокровного, до ужаса точного. Хоть одной грёбаной детали. Хоть строчки. Хоть тени. Но день за днём не происходило ничего. Тишина. Абсолют. Ни вспышки, ни сигнала, ни следа. И вот теперь, спустя полгода, он смирился. Не потому что хотел. А потому что ничего другого не осталось. На этот раз он пытался сам выйти на след. Искал. Проверял архивы, просматривал камеры, мониторил любые подозрительные вспышки активности. Но, увы и ах — массовые убийства прекратились. Будто по команде. Будто тот, кого он ждал, действительно ушёл. Или замолчал. Или умер. Заявок по найденным андроидам становилось всё меньше. Их истребляли окончательно. Ни намёка на что-то знакомое. Ни одной зацепки. Пусто. Тишина. Холодная, вымораживающая. Он даже, как идиот, взгрустнул в моменте. Поймал себя на этом и только усмехнулся. Дожил — тоскует по машине-убийце. По тому, кто превратил его жизнь в фарш, а потом испарился. И всё равно скучал. Потому что без него стало как-то... слишком тихо.***
Гэвин молчал. Курил четвёртую за вечер, облокотившись на капот машины Тины, будто в этом был смысл. Его взгляд скользил по асфальту, будто тот мог дать нужные слова. Небо над городом налилось сталью, и в липкой тишине звук затухающего фильтра прозвучал почти как выстрел. — Ты серьёзно? — Тина стояла рядом, скрестив руки на груди. Свет из окна отражался в её глазах, делая их стеклянными. — Полгода молчал. Ни слова. А теперь ты вот так вдруг появляешься и мямлишь: «Надо поговорить»? — Я бы и дальше молчал, — произнёс он глухо. — Но подумал, что ты обязана об этом знать, чтобы ты понимала, с кем мы имеем дело. — Он затянулся и выдохнул дым в сторону, Тина открыла рот в попытке что-то сказать, но не успела. — Не перебивай, Ти. Дай сказать. — Он сжал челюсть, а она не шевельнулась, только губы стали тоньше, глаза жёстче. — ФБР тогда приходили, — сказал он, будто выдыхая осколок воспоминания. — После убийства агента. Им срочно понадобился свой человек. Шестёрка. Шлюшка на поводке. Хотели, чтобы я сливал им Ричарда. Чтобы был их «источником», — он усмехнулся, выдохнув в сторону, будто отраву. — Я послал их. Сначала. Тогда ещё думал, что смогу держать удар, что не прогнусь. — Он замолчал на секунду, затянулся и опустил взгляд, линия челюсти дрогнула. — А потом один из них — паскудник с голосом, как будто в прошлом впаривал дешёвое бухло под видом коллекционного — склонился ко мне и тихо так, мерзко, сказал: «Тина Чен, да? Ну мало ли что может с ней случиться… город большой, всякое бывает». — Он бросил окурок, раздавил его медленно, почти с отвращением, как будто хотел стереть не только пепел, но и воспоминание и лишь после этого посмотрел ей в глаза. — И я согласился. Не потому что хотел. Не потому что вдруг стал верным псом федералов. Просто… когда они играют по-крупному, когда давят туда, где больно — ты или отступаешь, или продаёшь что-то важное. Я выбрал тебя. Сберёг. А Ричарда… не знаю. Тогда я и сам не понимал, что делаю. Надеялся, что все прокатит, что Ричард придумает что нибудь... Тина молчала. Долгое, ледяное молчание. И лишь потом, через стиснутые зубы, выдала: — Ублюдки. — Ага, — кивнул он. — Знаю. И я должен был сказать тебе. Но… — Он отвёл взгляд, мышцы на лице дёрнулись. — Я знаю тебя, Тина. Если бы ты узнала, полезла бы в эту яму со мной. А если бы они тогда сцапали тебя?... — Ты кретин, — тихо произнесла она, почти беззвучно, но с такой горечью, будто эти два слова выжигали ей горло. Он повернул к ней голову. Словно не ожидал. Или ожидал упрёка, только жёстче, больнее. Но встретился с её взглядом. Настоящим. Живым. — Полный кретин, — повторила она, чуть громче. — Но кретин, который не хотел подставлять близких. Даже если пришлось сломать себя. Даже если ради этого ты сдал того, кто напоминал тебе прошлое. — Она шагнула ближе, звук каблука по плитке прозвучал глухо, как удар, веки дрогнули, пальцы сжались в кулаки и она больше не пыталась скрыть, как дрожат руки. — Спасибо, — выдохнула она, будто признание было тяжелее укоров. — Даже если ты сделал всё это через жопу. Даже если по-твоему правильно — это всегда через кровь и осколки. Спасибо. — Это мой фирменный стиль. — Он усмехнулся, коротко, без радости. — Научись делать по-человечески. — Она подняла подбородок. — Потому что если ещё раз появятся эти твари — я хочу знать первой. Не надо геройствовать, Гэв. — Окей. — Он кивнул, слишком устало, чтобы спорить. — Я с тобой в этом дерьме, — сказала Тина, скрестив руки на груди, голос прозвучал чуть язвительно, но без злости. — Каким бы бредовым оно мне ни казалось. До самого конца, ясно? Даже если ты однажды решишь объявить войну всему сраному миру — я всё равно буду стоять за твоей спиной и подавать тебе патроны. Возможно, с комментарием о том, какой ты идиот, но всё же. Она шагнула ближе и положила ладонь ему на плечо. Привычный, почти ритуальный жест. Слегка сжала — неуверенно, будто ей самой было нужно это прикосновение. — Мы должны держаться друг за друга, Гэв. Потому что если не мы — то кто? — Она посмотрела на него серьёзно, но в глазах скользнуло что-то почти нежное. — Ты мне дорог. Хоть у тебя характер, будь он неладен, как у запертого в шкафу дикобраза с похмельем. И если ещё раз кто-нибудь решит дёрнуть тебя за нитки — сначала пусть попробует справиться со мной. Не обрадуются. Она усмехнулась — коротко, по-дружески, но с той самой характерной долей сожаления, которая у неё появлялась, когда хотелось сказать больше, чем позволяла гордость. — Ну всё, теперь у меня есть ангел-хранитель с кулаками, как у тяжеловеса. — Он усмехнулся снова, и на этот раз чуть живее. — Только попробуй умереть, — бросила она, разворачиваясь к машине. — Я тебя из гроба вытащу и прикончу сама. — Есть ещё кое-что, — Гэвин заговорил глухо, почти шёпотом, взгляд метнулся куда-то в темноту, мимо Тины, будто то, что он собирался сказать, было не для человеческих ушей. — Но я, блядь, не знаю, как это объяснить. Слов просто не хватает. — Попробуй, — отозвалась Тина с привычным ехидством, но мягко. — Не зубами же грызть правду. Хотя, зная тебя, и такое возможно. Она облокотилась на дверцу машины, скрестив руки, и приготовилась слушать. Но то, что услышала, всё равно резануло. — Я… всё ещё думаю о нём, — выдохнул Гэвин. — О том ублюдке. — Он замолчал, выжидая, словно давая ей шанс сбежать, отвернуться, отмахнуться. — Прошло полгода, Тин. Полгода с тех пор, как он чуть не прикончил меня. С тех пор, как... его не стало. И ушел так, будто меня никогда не было. — Он усмехнулся, хрипло, криво, почти с отвращением к самому себе, и провёл ладонью по затылку, будто надеялся выдрать из головы все эти мысли с корнем. — И самое хуёвое... я, вероятно, скучаю. — Он выдохнул, будто это слово застряло в горле и царапало изнутри. — Не по лицу. Не по голосу. Не по этим его выверенным движениям, надменному взгляду. Не по тому, что он похож на кого-то. По тому, что было между нами, когда я, идиот, вдруг начал верить, что он… не просто машина. Что за всем этим был кто-то. Что он меня чувствовал. Понимал. Тина слушала молча. Не перебивала. Не моргнула даже. — Я же сам выгнал его в какой-то момент. Сам хотел, чтобы он исчез, — прошептал он с горечью. — И, чёрт возьми, он послушался. Но не просто ушёл. Он… — Гэвин запнулся, как будто язык не поворачивался произнести правду, потом наклонился к Тине, почти вполголоса, будто боялся, что кто-то подслушает, даже здесь, в пустом тёмном дворе. — Он подорвал себя. Моей же гранатой. Не я его убил, как указано в отчетах. Он сделал это сам. Всё рассчитал. Так, чтобы я остался чист. Чтобы на моих руках не осталось ни капли грязи. Он резко поднял голову, словно силой заставляя слёзы отступить, не дать им упасть. — И теперь я брожу по улицам, разглядываю лица, силуэты, ловлю себя на том, что... снова жду. Как конченый. Жду, что он появится. Что это, сука, был всего лишь его план. Очередной безумный, гениальный, извращённый трюк. Что он жив, что он где-то рядом. Просто наблюдает. — Он усмехнулся коротко, грубо, будто закашлялся осколками. — И жру себя изнутри, по кускам. Знаю, насколько это тупо, насколько всё это ненормально. Но не могу остановиться. — Он медленно повернул голову к Тине, встретился с ней взглядом. — Ненавижу себя за это, Тин. За то, что скучаю по ебаной машине, которая хотела свернуть мне шею. Она смотрела на него какое-то время — без осуждения, без лишних эмоций, просто прямо, почти насквозь. Потом молча подошла, как будто всё уже решила за них обоих, достала из заднего кармана помятую пачку сигарет и протянула одну ему. Он взял, не глядя. Щелчок зажигалки — короткий, упрямый, как сама Тина. Она закурила рядом. — Знаешь, в чём твоя беда, Гэв? — проговорила она негромко, выдыхая дым, — ты почему-то уверен, что если продолжаешь чувствовать что-то к тому, кто тебя предал, ударил под дых, заставил разлететься на части — ты автоматически становишься слабаком. Что любить кого-то, кто тебя, по-твоему, «использовал» или «сломал» — это приговор. Что чувства к андроиду делают тебя не мужчиной, а идиотом. Он ведь просто хотел понять, почему ты так с Коннором... и я его могу понять, ты правда был тварью. Но мы люди, ошибаемся. — Она хмыкнула, огляделась, как будто проверяла, не подслушивает ли их сам Господь. — И на самом деле, это всего лишь значит, что ты, мать твою, ещё живой. Что у тебя внутри осталось хоть что-то настоящее. Что ты — не ходячая инструкция к дробовику с функцией «сарказм плюс аутоагрессия». Она сделала ещё одну затяжку и на этот раз посмотрела вдаль — не на него, а куда-то поверх города, в небо или вовсе в себя. — Ничего зашкварного нет в том, чтобы чувствовать что-то к роботу. Они, вообще-то, живые. А этот… он, возможно, был живее всех нас. Может, именно потому и цеплял. Может, именно поэтому ты и сломался после него. Потому что он видел в тебе не кулак и не маты, а человека. Какого бы уродливого и вечно раздражённого — но живого. И, возможно, он сам стал кем-то живым именно из-за тебя. Как и Коннор когда—то... Гэвин не отвечал. Сигарета тлела в пальцах, пепел, дрожащий от ветра, вот-вот должен был сорваться. Он молча выдохнул, почти беззвучно: — Я так и не узнал что случилось с Коннором. А если он правда мёртв… и если это из-за меня... Тина повернулась к нему и смотрела прямо, в упор, так, как только она умела — без драмы, но до костей: — Тогда ты научишься жить без него. Вновь. Не сразу. Не по плану. Не с хэппи-эндом. Будет больно, тупо, грязно. Но ты выживешь. Потому что если он был хотя бы на волос тем, кем ты его считал, — он бы этого хотел. Он бы не стал делать то, что сделал, если бы не хотел, чтобы ты жил. Она затушила сигарету о крыло машины — резко, будто этим ставила точку в разговоре. — И если он всё-таки вернётся… — она задержала взгляд на нём, и в голосе прозвучала сталь, — не делай ту же ошибку дважды. Не прячься за злость. Не веди себя, как упрямый мудак, у которого вместо сердца охотничий нож. Скажи, что скучал. Прямо. Без этого твоего привычного цирка с отталкиванием всех подряд. Он не ответил. Просто стоял, курил, глядя в ночь, будто в ней — в её темноте, в хриплом воздухе, в дрожании фонарей — кто-то мог услышать. И, может, действительно — услышал.
