Чем больше цифра, тем громче выстрел

      Они не выбежали — выплыли, сквозь заброшенные техтуннели. Гэвин задыхался от пыли, Ричард шёл чуть впереди, будто уже знал дорогу. Несколько раз они замирали, когда сверху слышались тяжёлые шаги — оперативники прочёсывали здание.       — Они купились? — спросил Ричард.       — Да, — выдохнул Гэвин. — Пока что. Считают, что я тебя вытесняю к периметру, и готовлю контрольную точку.       — Хорошо. Тогда вот план: через четыреста метров будет отводной канал. Я оставил там сканирующую петлю. Система ФБР запишет ложные координаты. Нам даст время.       Тишина повисла между ними тяжёлая, глухая, будто обрушилась сверху, заставив замереть воздух. Ни одного слова. Ни лишнего вздоха. Только взгляды, острые, выжидающие, голодные. Они сидели напротив, будто на грани — близко, но всё ещё по разные стороны невидимой черты. В этих взглядах было всё: злость, боль, немой вопрос, обрывки воспоминаний, отголоски того, что так и не случилось. Хотелось коснуться, сделать первый шаг, сказать хоть что-то чёрт возьми, хоть дышать в унисон, но каждый будто цеплялся за молчание, как за последний способ выжить. Казалось, одно движение и всё рухнет. Один шаг и откроется бездна.       И всё же никто не двигался. Ни слова. Ни жеста. Только эта хищная тишина, в которой скрывалось куда больше, чем они могли бы себе позволить произнести вслух.       — Ты думал, что я соглашусь на сделку?       Ричард не ответил сразу. Только коротко бросил:       — Я знал, что на тебя будут давить Тиной. Я знал, что ты слишком упрям, чтобы так сдаться. Но достаточно живой, чтобы не предать. Никого не предать.       — Что теперь? — тихо выдохнул Гэвин, глядя на Ричарда сквозь темноту, туман и застывшую между ними пустоту.       Ричард молчал. Секунду. Другую. А потом — удар. Внезапный, быстрый, жёсткий. Прямо в челюсть. Гэвин отшатнулся, с глухим матом схватился за лицо.       — Ты охренел?! Что это за херня, Ричард?!       Второй удар пришёлся точно — безошибочный, выверенный до миллиметра. Не насмерть, нет. Он не хотел убивать, это читалось в движениях, в дыхании, в затаённой ярости. Но и пощады в нём не было. Ни капли. Гэвин пошёл в ответ — не потому что хотел драться, не потому что знал, как закончить это правильно. Просто не мог иначе. Всё внутри горело — злость, яростная обида, глухое непонимание, которое разрывает грудную клетку изнутри. Он хотел остановить его, развернуть, встряхнуть, вырвать из этого бешенства, хотел докричаться, заглянуть в глаза и найти там хоть что-то знакомое. Но каждый его вопрос разбивался об очередной удар. Каждый взгляд встречал не ответ, а кулак.       — Что с тобой?! — выкрикнул он, хватая его за ворот.       — Замолчи, — процедил Ричард.       И рванулся вперёд снова — не кулаком, всем телом, словно намеревался пробить его грудную клетку, или, может быть, просто остановить самого себя, пока ещё можно. Их тела столкнулись с глухим стуком, сцепились в тугой, сбивчивый узел, и рухнули на бетон, катясь по пыльному полу, как в дешёвом боевике. Только это было не кино. Никакого гламура, никакого геройства — только жёсткая, вязкая боль и ярость, затаившаяся глубоко под кожей. Они не дрались — они ломались друг о друга. В какой-то момент Ричард вывернулся, резким, звериным движением нырнул под руку и выхватил из-под куртки Рида гранату. Металл блеснул тускло, как предупреждение. Его пальцы сомкнулись на корпусе, крепко, без тени колебания — как будто он держался за последнее, что ещё мог контролировать.       — Не трогай... — Гэвин не успел договорить.       И тогда всё оборвалось.       Он не понял, как. Всё произошло за секунду — тело натянуто, как струна, дыхание рваное, прерывистое. А потом — губы Ричарда впились в его губы резко, грубо, будто выстрел в упор. Не было ни намёка на нежность, ни малейшей подготовки. Это был поцелуй, похожий на насилие. На вызов. На насмешку над всеми его попытками понять, что, чёрт подери, происходит.       Гэвин застыл. Его мозг захлебнулся от шока. Тело не слушалось. Он не шевельнулся, не ответил, не дернулся — будто вмёрз в реальность, как насмерть напуганная антилопа перед фарами несущейся машины.       Ричард подхватил его за талию, не разрывая поцелуя, резко, почти яростно, прижал к себе и буквально вдавил в ближайшую стену. Его корпус — теплый, крепкий, как плита, руки — безжалостные. Одна — обвивает, удерживает, вторая — запуталась в его волосах, натягивая, как будто проверяя, человек ли он, настоящий ли.       Поцелуй стал глубже. Грязнее. Почти жестоким. Агрессивный напор Ричарда не оставлял пространства ни для сомнений, ни для воздуха. Это уже не было просто порывом — это было вторжением. Как будто он хотел стереть всё, что было между ними, языком. Заставить замолчать их страх, ненависть, ту проклятую неопределённость, в которой они застряли.       Язык андроида грубо, неумолимо вторгся в рот Гэвина. Исследовал. Изучал. Давил, не оставляя выбора, не оставляя места. Обмякший, парализованный от шока язык детектива лишь вяло шевельнулся в ответ, и тогда Ричард словно стал играть — не целоваться, нет — издеваться, мучить, проверять, как далеко можно зайти. Как будто пытался затолкать в него всё своё безумие, всю боль, всю эту треснувшую одержимость. Его движения были резкие, рваные, будто поцелуй — это не жест, а атака. Сопротивляться Гэвин не мог. Да и не пытался. Всё случилось слишком быстро. Слишком нелепо.       И слишком дьявольски правильно.       Никакой страсти. Только голый импульс. Механическое бешенство. Андроид целовал, как будто ломал. Как будто пытался прошибить плоть, дотянуться до мозга, сжечь его изнутри, забраться в голову и оставить там себя — насильно, намертво, без шанса на изъятие.       И хуже всего было то, что тело детектива уже не слушалось. Предавало. Не отбивалось. Оно принимало это, как принимало боль, как принимало алкоголь, как принимало его отсутствие. Потому что что-то в этом касании — не в смысле, не в сути, а в самой его резкой, отчаянной форме — отзывалось внутри знакомо.       Слишком знакомо.       Словно он всегда ждал именно этого: без объяснений, без слов, без надежды. Только инстинкт. Только ошибка.       Ричард не умел целоваться — в этом не было сомнений. И, возможно, он и не пытался. Но это было не важно.       Гэвин обмяк. Не от влечения. От ужаса. От того, что всё пошло наперекосяк и он больше ничего не контролирует. Он позволил этому случиться, потому что был в ахуе. Потому что не мог поверить, что это реально. Потому что не мог среагировать. Он позволил. Он не оттолкнул. Не сразу. И это пугало больше всего.       Где-то в глубине Ричарда — во внутренней тьме, залитой красным — мигали сигналы ошибок. Всплывали строки системных сбоев, нарушений протоколов, запретов. Мелькали, как предупреждения. И стирались, потому что он не обращал на них внимания. Его вело. Жестко, без тормозов. Без права на объяснение. Без права на то, чтобы отступить. Гэвин закрыл глаза. Ему было... даже не понятно, приятно ли. Просто — не больно. Не страшно. Просто наконец-то что-то случилось, что-то настолько неправильное, что вызывало странное, затхлое возбуждение.       Всё было не так. Всё должно было быть иначе. Он — охотник. Ричард — цель. Все думали, что он преследует его, чтобы ликвидировать, а по факту — объект схватил его, прижал к стене и целовал так, будто хотел выжечь из себя всё, что накопилось. И эта искривлённая реальность, этот диссонанс, это искажённое «не должно быть»… заводило. Почти.       А потом Ричард отпрянул. Его лицо — холодное, маска. Но в глазах — тот самый зверь. Слепой, загнанный, бездомный. Он опустил Гэвина на пол, будто только сейчас вспомнил, что тот человек.       — Прости, — выдохнул он. Тихо, без привычной твёрдости. — Я сам не понял, что это было. Просто… просто захотелось. Наверное, по-другому ты бы сейчас меня не отпустил. — И прежде чем Гэвин успел открыть рот, выдать хоть слово — тот уже сорвался с места...       …Он выдернул чеку.       Гэвин не успел даже выругаться — Ричард резко оттолкнул его назад. Рывок — и мир сорвался с оси.       Вспышка. Взрыв.       Оглушающий гул взял в капкан. Бетон разлетелся осколками. Ветер ударил по ушам, срезал звук, воздух мгновенно наполнился гарью, гарью плавленных компонентов и человеческим ужасом. Гэвина отшвырнуло в сторону, тело скользнуло по земле, голова ударилась о металл. Он замер — оглушённый, распластанный, как выжатая тряпка.       Пахло горелой резиной. Пластиком. Механикой.       Он пошевелился. Тело дрожало. В ушах звенело. Он поднялся на локтях, кашляя, и вгляделся в то, что осталось. Останки. Механические. Раскиданные. Без лица. Без отличительных меток. Просто груда металла, смешанная с тириумом, обломками и дымом.       Никаких признаков, что это действительно был он. Но и не было шансов, что кто-то уцелеет после такого.       — Блядь… — прохрипел он, поднимаясь, шатаясь.       В ухе — треск рации. Голос агента.       — Объект устранён? Детектив, приём. — Он смотрел на останки, которые мог быть Ричардом. Или не быть. Горло пересохло.       — Подтверждаю… Объект уничтожен. На месте — только обломки. — Гэвин помедлил. — Но живым он не ушёл. — Пауза. Щелчок в ответ.       — Принято. Возвращайтесь.       Он стоял над этим, сжимая кулаки. Внутри — тишина. Такая, что гул в ушах казался почти благословением.       Ричард поцеловал его.       Перед тем, как взорвать самого себя.       Что, чёрт побери, это было?       Он вглядывался в то, что осталось, не зная, что рвёт сильнее — злость, страх или глухая, пронзительная невозможность осознать: его больше нет. Возможно. Или это очередной фокус. Или… это правда.       И, мать его, почему вместо ненависти в голове всё крутился этот поцелуй? Почему он вообще это сделал? Гэвин прошёлся рукой по лицу, выругался глухо.       — Ты полный ублюдок… — пробормотал он. — Даже в этом победил по-своему.       Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Просто не мог больше смотреть на то, что осталось. Останки лежали, как немой укор, как что-то, что уже не поддаётся объяснению. Он не хотел разглядывать их дольше. Не хотел понимать. Его психика была на пределе — слишком много, слишком быстро, слишком жёстко. В голове что-то щёлкнуло. Не громко — как будто тонкий предохранитель перегорел в тишине. Всё выключилось. Пространство вокруг потеряло очертания, звуки — глубину, а время — смысл. Мир стал размытым, будто ненастоящим, как если бы он внезапно проснулся внутри чужого, больного сна. И всё, что он чувствовал — это тошнотворная пустота, выжженная дезориентацией.       Сначала он пытался думать. Копался в себе, прокручивал произошедшее. А потом — как будто всё оборвалось. Никаких мыслей. В голове — вакуум, гулкий и холодный. И с этой зияющей пустотой внутри он вернулся обратно. Люди окружили его, кто-то хлопал по плечу, кто-то говорил слишком громко, будто сквозь вату: «Ты в порядке?», «Как ты это сделал?», «Как, чёрт возьми, тебе удалось хлопнуть его?»       Он слышал их, но будто через несколько слоёв стекловаты. Слова теряли смысл, превращались в глухой фон. Он кивал. Что-то отвечал. Двигался. Смотрел. Жесты, реакции, слова — всё происходило будто не с ним. Всё — как по инструкции, записанной где-то на подкорке. А внутри — ничего. Абсолютная, всёпоглощающая безразличность.

***

      Они закрыли дело через трое суток. Без шума, без протоколов, без комментариев для прессы. Просто пришёл сухой электронный документ: «Объект уничтожен. Полная ликвидация. Останки идентифицированы». Этого хватило. Им хватило. Никто не захотел копаться глубже, никто не захотел повторения, и уж точно — никто не захотел брать на себя ответственность за то, что ещё может шевелиться в пепле. Чёрт с ним, с этим прототипом. Главное — галочка поставлена, статистика удовлетворена, бюрократическое чучело накормлено. Папка закрыта.       Гэвину не позвонили. Не вызвали. Не поблагодарили. Просто — тишина, звенящая и густая, как в морге. Будто всё это было сном, глючным сбоем в сознании. Будто не было ни Ричарда, ни выстрелов, ни жаркого металла под кожей. Будто ничего и не было. Он сам увидел закрытие дела в системе, просматривая доступы. Просто строка, выцветшая до серого: «RK900. Устранён». И рядом — аккуратная галочка. Готово, блядь.       Он закурил, не вставая с кресла. Табак горел криво, нервно, словно отражая дыхание, которое он не мог выровнять. Он смотрел в окно, где мутный монитор отражался на стекле, и будто ждал, что в этой темноте снова проступит знакомая фигура — угловатая, с затылком, который он запомнил, как собственную ладонь. Не появилась, конечно.       Он видел, как это случилось. Видел, как Ричарда отбрасывает назад взрывной волной. Как он растворяется в дыму, как обугленные куски конструкции разлетаются в разные стороны, как что-то ломается внутри — и в теле, и в нём. Видел, как пытается подняться, и не может — то ли от контузии, то ли потому, что что-то внутри просто… отключилось.       Он видел. Он сам говорил это. Холодно, без интонации, почти машинально: «Объект уничтожен». Как будто не знал, кого именно уничтожили.       И всё равно вернулся домой, сел в темноте. Закурил. Не включал свет. Не включал музыку. Не делал ни хера, кроме того, что вдыхал этот вонючий дым и слушал, как в голове бьётся одно слово: «Покой».       Но покоя не было. Ни намёка, ни тени. Он не знал, погиб ли Ричард. Честно — не знал. И это жрало его изнутри, медленно, с наслаждением. Он надеялся с какой-то проклятой, упрямой верой — что всё это было планом. Что Ричард ушёл. Исчез. Притворился. Сбежал. Что он жив. Потому что если нет… если он действительно погиб… Тогда зачем, чёрт возьми, был этот поцелуй? Почему дрался до последнего? Почему не ушёл, почему выбрал взрыв, вместо бегства? Почему решил, что лучше так? На его глазах? Когда заставил чувстовать...       «Ты решил сделать, как Коннор, да? Просто исчезнуть. Без слов. Без объяснений. Сцена. Вспышка. Тело. Ни тебя. Ни фраз. Только дым».       Он не знал, просил ли Ричард прощения. Не помнил, что он сам ответил. Только чувствовал под пальцами хруст сигареты — сломанной, недокуренной, как всё, что осталось после него.       ФБР обрадовались. Его отдел обрадовался. Конечно обрадовались. У них всё сошлось: отчёт получен, объект уничтожен, угроза ликвидирована. Флажок поставлен, дело закрыто, можно выдохнуть и переключиться на следующую катастрофу. «Молчи, Рид. Ты хорошо поработал». Только он не чувствовал конца. Ни облегчения, ни удовлетворения. Просто пауза. Странная, мерзкая задержка в сигнале. Как будто кто-то дёрнул провод, но не отключил питание. Просто оборвал голос на полуслове.       Он смотрел на ночную улицу. Там, на углу, кто-то курил — не тот человек, не тот силуэт. Но он всё равно смотрел, как будто надеялся. Как будто если вглядеться достаточно долго, дым сложится в знакомые очертания. Не сложился. Просто исчез, как всё остальное. И тогда он тихо, почти беззвучно, сказал в пустоту, небу, себе — неважно, кому:       — Если ты всё ещё жив… не прощай. Просто… вернись. Или добей, как ты хотел.       Он не просил. Не молился. Не надеялся. Просто сказал. Просто остался. Пусть хоть это останется. Потому что всё остальное он уже не мог удержать. Не взрыв. Не обломки. Не сухое «объект уничтожен». Нет. Остался поцелуй. Проклятый. Резкий, как пощёчина. Как выстрел. Как клеймо, которым пометили не тело — душу. Если она у него ещё была.       Он не знал, зачем тот это сделал. Не знал, хотел ли прощания, или, наоборот, издевался до последнего. Может, это была насмешка. А может — прощение. А может, Ричард просто знал, что уходит, и захотел оставить след. Последний. Самый болезненный. Самый личный. Невыносимый и непрошеный.       «Ты всегда всё делаешь по-своему. Всегда. Даже дохнешь с ебаными спецэффектами. А теперь ещё и это. Зачем тебе было нужно целиться именно туда — туда, где болит?»       Гэвин стиснул зубы, опустил голову, уткнулся лбом в ладони. Этот поцелуй — он не был о любви. Он знал. Там не было жалости. Там не было тепла. Только сталь. Только холодная, отточенная, механическая точность. Как приказ. Как выстрел в упор. Как яд, который ты глотаешь вслепую, и уже поздно что-то менять. Он чувствовал его до сих пор. Как фантомную боль. Как ожог на губах. Он знал, что это не случайность. Ричард сделал это намеренно. Как будто точно знал, куда ударить, чтобы потом загноилось.       «Вот и вбил. Поздравляю, ублюдок. Мог бы просто выстрелить — быстро, по-человечески. Но нет. Поцеловал. Чтобы я теперь с этим жил. Чтобы каждую ночь просыпался с ощущением, будто у меня на губах ожог. Не от пламени. От тебя».       Он выругался, почти шёпотом. И впервые признался сам себе, тихо, неохотно, с отвращением — насколько сильно это его выбило. Уже было плевать, что это был мужчина. Что это был андроид. Что он, вообще-то, «не такой». Да какая теперь к чёрту разница. Всё это давно рухнуло.       Он был зол. До дрожи. Потому что в этом поцелуе было всё, чего он не хотел. Власть. Последнее слово. Последняя, мать её, воля — уйти первым. Оставить его здесь, с этим ощущением. Со всем, что не сказано. С этой болью, которая никуда не уходит. Коннор ушёл — просто исчез. Без слов. Без объяснений. И вот — второй. Только этот оставил прикосновение, от которого хотелось содрать с себя кожу.       «Ты не имел права. Не ты. Я не игрушка. Не память. Не урна для ваших программных сожалений. Не контейнер, куда можно всунуть последнюю эмоцию перед тем, как выйти из системы».       Он встал. Медленно, как старик. Подошёл к зеркалу, уставился в своё отражение. Выглядел как чужой. И почти шепнул:       — Это был не поцелуй. Это был удар. Ты хотел, чтобы я запомнил. Ну что ж, Ричард… поздравляю.       Он запомнил. Каждую, блядь, долю секунды.