Чем больше цифра, тем громче выстрел

Зима, 2038 год. 

      В клубе было душно и липко. Воздух вязал даже глаза, пробирался под рубашку, лип к шее. Музыка хлестала по груди, словно кто-то срывался в яростный спазм и бил изнутри — один и тот же тупой, агрессивный ритм, будто сам клуб выливал свою злобу через басы, глуша мысли и совесть.       Гэвин сидел у стойки, тяжело облокотившись на столешницу, как будто его кто-то выжил и бросил туда досыхать. Пальцы дрожали, сжимая зиплок с белым порошком — химическая мерзость, чистая, ядовитая, обещающая выжечь всё живое до тишины. Он всунул палец в пакет, небрежно, как будто ковырял в старом шраме, и, не раздумывая, резко поднес к ноздре и вдохнул, зло и почти с вызовом. Бармену, в общем то, не было особого дела до Гэвина, он лишь презрительно окинул его взглядом.       Тело стало странно лёгким, чужим. Контуры стирались, реальность расплывалась, как раздавленный жук под подошвой. Эйфория подступала сперва исподтишка, а потом вдруг захлестнула, как мутная волна, в которой не было ни тепла, ни смысла. Лица вокруг однотипные, пустые, молодые до тошноты. Словно куклы в витрине мясного магазина. Он смотрел на них, не выбирая, просто скользил взглядом по коже и костям, и даже отвращение не приходило. Только пустота. Он будто целый вечер говорил на языке, которого сам никогда не знал — ни один взгляд не встретился, ни одно имя не зацепилось.       К полуночи он понял, что никого не «снимет». Не потому, что не мог — Господи, он мог, ещё как. А потому, что всё это было бессмысленно, как пытаться поцеловать отражение в грязной луже. Никто из них не был тем, кто ему был нужен. Потому что он больше не хотел тела. Он хотел невозможного.       — Блядь… зачем я вообще приперся? — пробормотал он, скривившись, и мотнул головой, словно пытался вытряхнуть мысли, как воду из ушей.       Он вышел на задний балкон. Присел прямо на холодный бетон. Внутри — гул, музыка, чьи-то стоны, хриплый смех, визг фальшивого удовольствия. Он достал мобильник, бессмысленно повозился в меню, открыл список контактов. Пальцы скользнули сами. Остановились на имени.       «Ведроид».       Он криво усмехнулся, как будто в горле застрял ржавый гвоздь. Напечатал вслепую:       "Забери меня. Тут мерзко."       Долгая пауза. Потом стёр. Нервно скрипнул зубами. Пальцы чуть дрожали. В глазах все плыло. Спасибо Т9 за правильные слова в тексте. Он вдохнул, набрал снова:       "Я в клубе. Забери."       Отправлено.       Он уронил телефон рядом, закрыл глаза. Голова налилась тяжестью, как будто мысли сварились в какой-то липкой жиже. Где-то внутри него что-то смеялось — тихо, скрипуче. Его внутренние демоны довольны. Снова он. Снова тут. Снова ждёт хоть кого-то.       Коннор, возможно, и не хотел приезжать к нему по первому щелчку, как дрессированная псина. Особенно учитывая, как много презрения он уже стерпел. Как часто слышал в свой адрес «ненавижу» вместо «останься». Но всё равно — первым, кому Гэвин написал, был именно он. Не потому что было приятно. А потому что больше просто некому. Потому что только Коннор молчал, когда Гэвин падал в грязь. Только он приходил, когда остальные отворачивались или делали вид, что не замечают, как Гэвин разваливается на куски.       Найти его было непросто. Клуб гудел, как улей, в воздухе стояла густая, липкая вонь алкоголя, пота, сладковатых духов и какой-то химии. Световые пятна шныряли по лицам, превращая всех в одинаково размазанные маски — пустые, безликие. Коннор шел сквозь это месиво без раздражения, почти машинально, сканируя толпу, пока не заметил его. Знакомая сутулая фигура на заднем балконе. Даже сканировать не пришлось. Сидел прямо на грязном бетоне, привалившись к стене. В руке почти догоревшая сигарета, во взгляде — ни капли света. Выглядел он, как и всегда, когда всё рушилось: херово, но привычно.       — Гэйв, — негромко позвал Коннор, остановившись рядом. — Пошли. Ты перебрал.       Гэвин поднял голову и какое-то время просто пялился на него, будто узнавал с трудом. Потом хмыкнул — зло, с каким-то диким одобрением, и неуклюже перекатившись, поднялся. Шатаясь, но стоя.       — А ты, блядь, как всегда. Ахуенный принц в черном кителе, — проговорил он, ткнув пальцем ему в грудь. — Ни пылинки, ни сучка. Даже после того, как я тебя послал на хрен и попытался утопить в своей личной помойке. — Он всмотрелся в лицо Коннора и усмехнулся искривлённо, будто от вкуса крови. — А я, значит, сижу тут, смотрю на этих пластиковых сучек, и знаешь, что думаю? Ни одна не выглядит живой. Все будто сделаны из воска. А потом — бац. Я вспоминаю тебя. Иронично, не так ли?       Коннор хотел дотронуться до его руки, аккуратно, чтобы увести — как делают с подранками, которые могут укусить от боли. Но Гэвин шагнул ближе сам. Слишком близко. Его ладонь легла на грудь андроида — тяжёлая, теплая, с трясущимися пальцами. В глазах полная мешанина: отрешённость, обида, тошнотворная тоска и нечто, пугающее даже для него самого.       — Слушай… — начал он, и в голосе было столько фальшивой мягкости, что у Коннора что-то внутри чуть дёрнулось. — Мы же с тобой когда-то... Ну, что-то же ты мне рассказывал о...       — Ты под веществами, — спокойно отозвался Коннор, не отводя взгляда. — Это не ты.        — О, ну конечно, — Гэвин хмыкнул и покачал головой. — А ты всё ещё ты. Вечно сдержанный, вечно правильный, вечно «нет, Гэвин, это неразумно». — Он склонился ближе, губы задели щёку Коннора, что почти поцелуй, почти удар. — Только вот ты один приходишь, когда я совсем в дерьме. Не Хэнк. Не Тина. Не кто-то из тех, кому я, вроде бы, нужен. Только ты, ебаный андроид с почти настоящими глазами. Так может, это и есть судьба, а? Ты — мой персональный пиздец, которого я не заслужил. — Он рассмеялся коротко, вымученно, будто поперхнулся собственным горлом. — Или ты опять скажешь, что тебе «не положено»?       Коннор опустил взгляд, его лицо оставалось непроницаемым, но диод на виске мигнул жёлтым — колебание, быстрое, неуверенное, будто он перечитывал в голове тысячи строк кода, и ни одна из них не позволяла выбрать лёгкий путь.       — Нет, — выдохнул он почти неслышно, с оттенком жалости в голосе. Не к себе. К нему.       Он всё ещё держал Гэвина за плечи — спокойно, крепко, словно ограждая не только себя, но и его от шага, за которым уже ничего не останется. Он знал это состояние. Перемешанные влечение, ярость, пустота, отрава химии, которую человек называет «желанием». Но это не было ни страстью, ни чувствами. Это было банальным, разъедающим до дна отчаянием — слащавым, дешевым, ядовитым. Нацепившим на себя маску возбуждения.       — Я отвезу тебя домой, — ровно произнёс он, не отводя взгляда. — Ты пожалеешь об этом, если позволю тебе продолжить.       — Пф, да это шутка, жестянка, — усмехнулся Гэвин, резко отшатнувшись. — Я что, по-твоему, реально пидор? — Он врезался спиной в стену, мотнул головой, как пёс, пытающийся стряхнуть воду, и хрипло добавил: — Просто… просто решил поразвлечься. Для разнообразия. Над кем мне еще так прикалываться, кроме тебя? — Его лицо мгновенно перекосилось в знакомую, издевательски-резкую гримасу, злобную, ядовитую, почти родную.       Коннор долго смотрел на него. Без слов, без осуждения. Лишь лёгкий кивок, будто внутреннее: я знал. Он шагнул ближе, подставил плечо. Не как спасатель. Не как друг. Как тот, кто уже не ждёт благодарности — просто идёт рядом, когда остальные разбежались.       Гэвин больше не сопротивлялся. Плечи опустились, тело обмякло, будто наконец сдалось. Он прислонился к нему, тяжело дыша, не глядя в глаза. Слов больше не было.       Всю дорогу до дома он молчал, полуосознанный, всплывающий и снова тонущий в собственных обломках. Коннор вёл машину без спешки, не включая музыку. Он просто был. Бесшумно, терпеливо, как будто именно это и значило — «не оставить».       Прихожая дома встретила их раздражающей тишиной и старым зеркалом. Пространства было мало, а от Гэвина, откровенно, несло. Он тяжело навалился на Коннора, как будто хотел утопить себя в нём. Его рука, сначала просто лежащая на талии андроида, внезапно соскользнула ниже, цепляясь, щупая, пробуя границы.       Коннор напрягся — не из страха. Из отвращения. К ситуации. К боли, которую тот пытался заткнуть. К этому грязному танцу на руинах самоуважения.       — Гэйв, — тихо сказал он, а в голосе не упрёк, а тишина перед бурей.       — А что? — прохрипел тот. — Тебе ведь без разницы, так? Всё равно. Программа не против. Или твоя этика тоже на батарейках?       Голос звучал странно. В нём не было ни желания, ни вызова — только бессильная ярость, обмотанная холодной, липкой пустотой. Как затупившееся лезвие, которое всё ещё хочет резать, но уже только калечит. Коннор отступил на полшага, но Гэвин резко прижал его к зеркалу.       — Сделай хоть вид, что ты кому-то ещё нужен, кроме как в экстренных ситуациях, — прошипел он, хватая его за ремень. — Ну? Покажи, что не зря тебе дали человеческое лицо, мать твою.       Пальцы рванули молнию. Грубые. Без цели. Без смысла. Просто — разрушить, унизить, доказать, что ничего святого в нём не осталось. Но Коннор больше не колебался. Он резко схватил его за запястье. Не больно — точно, контролируемо. Но так, что Гэвин вздрогнул, как от пощёчины.       — Достаточно, — сказал он тихо. Без угрозы. Без презрения. С какой-то почти невыносимой нежностью. — Ты не такой. Ты просто пьян.       Голос Коннора прозвучал негромко, почти ровно — но в этой сдержанности было что-то окончательное, как выстрел в тишине. Он мог бы поддаться. Пропустить прикосновения, проглотить унижение, сделать вид, что не чувствует — как не раз делал раньше. Ради миссии. Ради безопасности. Ради чужих иллюзий, в которые так хотелось втиснуться, будто это и правда был его мир. Он умел быть покорным, услужливым, пригодным. Мог стать всем, кем угодно, если алгоритмы скажут, что это спасёт ситуацию.       Но сейчас... внутри него что-то оборвалось. Или, наоборот, поднялось со дна. Что-то, что не желало больше гнуться, не хотело подстраиваться. Ни под протокол, ни под боль, ни под Гэвина, с его вечной яростью, тоской и жалкими попытками спрятаться в разрушении.       Он понимал: если позволит этому случиться — всё между ними рухнет. Насовсем. Не потому что между ними была любовь. Не потому что была надежда. А потому что он, вопреки всему, ещё не растоптал то хрупкое, почти забытое чувство, которое когда-то называли доверием. Он не хотел добить его. Не своей молчаливой капитуляцией. Не сейчас.       Интерфейс пульсировал тревогой, крича алыми маркерами: Нарушение протокола этики. Потенциальный вред модели. Угроза эмоциональной стабильности. Впервые за долгое, слишком долгое время Коннор слушал эти сигналы не как раздражающий сбой, а как единственный здравый голос в этом тумане. Он благодарил их. Благодарил — за то, что ещё может сказать «нет».       Гэвин был пьян, разрушен, и, как всегда, смертельно одинок. Коннор видел, что за всем этим стояла не страсть — а бездонная, грызущая пустота. Отчаяние, маскирующееся под вожделение. Желание не близости, а забвения. И если он поддастся… Гэвин сотрёт его потом. Раздавит с отвращением, с больной, едкой насмешкой, с тем самым мстительным огнём в глазах, которым он часто прожигал его, будто Коннор был не существом, а сбитой с толку машиной, которую давно пора отправить в утиль.       А Коннор больше не хотел быть утилью. Он больше не хотел быть патроном в чужой русской рулетке.       — Ты ведь не человек, чёрт тебя дери! Что, боишься? Просто подставь свой зад, ебучий кусок пластика... — выкрикнул Гэвин, голос сорвался, и тут же осёкся. Словно сам испугался сказанного. Или понял.       Повисла тишина. Она была тяжелее тела, давила сильнее рук. Коннор медленно отпустил его запястье, словно возвращал ему последнее слово — или последнее право выбора.       — Я знаю, — тихо ответил он. Без гнева. Без обиды. Просто… с утомлением. — Но иногда… иногда мне кажется, что я чувствую. И порой — я даже уверен в этом. Сейчас… я чувствую. Мне больно.       Его голос не дрогнул, но взгляд… Взгляд выдал всё: и отказ, и усталость, и ту невыносимую тоску, с которой он всё ещё пытался остаться рядом. Не как дежурная функция. А как кто-то, кто несмотря на всё — всё ещё держится.       Коннор не шелохнулся. Только медленно, почти незаметно повернул голову, всматриваясь в лицо человека, который снова ломал себя прямо у него на глазах — грубо, беспорядочно, без всякой пощады к собственной душе. Он видел, как дрожат пальцы Гэвина, как кожа на скулах побледнела, как где-то внутри него нечто хрупкое трещит — с каждым словом, с каждым натужным смешком, который больше походил на предсмертный хрип, чем на проявление веселья.       — Я слышал это раньше, — тихо сказал Коннор. — Это не первый раз, когда меня воспринимают как вещь, — сказал он медленно. — Но… не от тебя. Не хотел от тебя. Мне казалось, — шепнул Коннор, — что ты видел во мне больше. Даже если злился. Даже если ненавидел. — Он сделал паузу, давая этим словам осесть. Не навязываясь, не протягивая руку — просто присутствуя.       Гэвин не отвечал. Он по-прежнему смотрел в пол, сжав кулаки, так что побелели костяшки пальцев. На скулах дергались жилки. Лицо перекосилось в вымученной усмешке, но глаза оставались пустыми, выжженные изнутри.       Гэвин поднял взгляд, посмотрел на андройда сквозь полуопущенные веки. И громко надменно рассмеялся.        — Видел, — усмехнулся Гэвин, перекосив губы. — Видел машину, которая очень старалась казаться чем-то большим. Как, знаешь, дешевый чайник с голосовым помощником — вроде и умный, а всё равно греет воду и пищит. Так вот, ты пищал. Громко, пафосно, с этими своими глазами "я чувствую", — он фыркнул, склонившись ближе, — Но под всем этим всегда была одна прошивка: подчиняться, подстраиваться, подыхать, если приказали. Даже если приказ мой. — Он выпрямился, голос стал холоднее. — Так что нет, Коннор. Я не видел в тебе больше. Я просто перепутал дефект с чудом. Бывает.        Потом его перемкнуло. Смех резко оставился, он уставился в одну точку. Челюсть начала скрежетать, гулять из стороны в сторону. И это все от дествия наркотика.        — Я хотел, чтобы мне не было одиноко… хотя бы так. Хотел чтобы мной... — Он не смотрел на него. Не мог.       Коннор закрыл глаза. На миг — будто пытался спрятаться от реальности внутри себя, но и там всё гудело: болезненно, навязчиво, как перегревшаяся схема, как сбой в самой сути. Что-то внутри отозвалось резкой, едкой резью. Не просто глюк, не просто баг — программа зафиксировала «эмоциональное расхождение», «конфликт мотиваций», «нарушение модели поведенческой этики». Системное предупреждение — красным, мигающим. Но он даже не смотрел. Потому что чувствовал. Настоящую, глухую, непереносимую боль. Как будто всё, что он пытался собрать внутри себя — по частям, по осколкам, из того, что могло называться "личностью", — кто-то одним словом размазал по полу.       Боль была не от факта — он знал, что его можно не любить. Не понимать. Презирать. Он знал. Но она приходила от того, что это сделал он. Тот, кому он доверился. Тот, за кем шёл в огонь и в ледяной мрак. Кто раз за разом смотрел на него, будто за пластиком и кодом есть что-то живое. А теперь — нет. Оказалось, что всё это время он был просто инструментом. Удобной формой. Сбоем, принятым за чудо.       — Я провожу тебя до постели, — сказал он, и голос его был сдавленным, тихим. Как будто каждое слово приходилось вытаскивать из груди скальпелем. — Но больше… пожалуйста, не делай так. Никогда.       Он не угрожал. Не настаивал. Не приказывал. Эти слова были не из программы. Они не подчинялись алгоритмам взаимодействия с пользователем, не вписывались в шаблон поведенческой этики. Это была просьба. Человеческая. Надломленная, почти мольба, едва удерживаемая в рамках сдержанности.       Он не смотрел на Гэвина. Просто стоял. Прямо, ровно, как и всегда. Но внутри — всё разваливалось. Как тонкая цепь, перетёртая в звеньях.       Гэвин резко навалился сверху, запуская пальцы в ворот его рубашки.       — Просто заткнись и сделай, что тебе говорят. — прорычал он, и в голосе его была не похоть, а злость. — Думаешь, мне, блядь, нужен твой взгляд снизу вверх, полный сочувствия? Ты не живой, понял? Тебя можно выключить, стереть, перезаписать! Ты не забудешь это, Коннор — ты просто сотрёшь всё завтра, подчистишь журнал событий. Так какого хрена ты притворяешься, будто это что-то значит?!       — Гэйв…       — Нет, не вздумай. Не вздумай говорить это грёбаное имя так, будто ты заботишься. Ты хочешь знать, что я чувствую? Я чувствую себя сломанным дерьмом, которому не осталось ничего — ни друзей, ни партнёра, ни... ни того, кто остался бы после всего. Только ты. — Он сжал зубы. Руки его дрожали. — Так отдай мне хоть это. Хоть раз. Я использую тебя, да. Как тварь. Как мразь. Мне будет стыдно. Я этого и добиваюсь. Один из видов мазохизма, слышал о таком?       Коннор не сопротивлялся. Только смотрел на него. Очень тихо, почти шёпотом, произнёс:       — Я не запрограммирован на то, чтобы ненавидеть. Но если бы был — я бы возненавидел тебя сейчас. Не за то, что ты хочешь. За то, что ты хочешь себя уничтожить моими руками. — Эти слова как будто срезали Гэвина по живому. Он застыл, нависая над ним, лицо его перекосило.       — Заткнись… Заткнись, чёрт бы тебя…       Он отстранился резким рывком, будто обжёгся. Сел на пол, ссутулившись, закрыв лицо руками. Дышал тяжело, с надрывом.       — Я просто не знаю, как ещё… как ещё не чувствовать это всё.       Коннор сел рядом. Не ближе, не дальше. Просто рядом. Его голос снова стал спокойным, ровным — как у машины. Или, может, как у того, кто слишком устал, чтобы чувствовать боль.       — Не так. Не через насилие. Не через ломку. Если я хоть что-то для тебя значу… не делай этого со мной. И с собой.       Тишина стояла тяжёлая, как плита. Только приглушённый гул старого лифта где-то в шахте. Только хриплое дыхание, и больше — ничего.       Гэвин больше ничего не сказал. Но и не ушёл.       Он остался сидеть рядом. В темноте. В вине. В себе.