Чем больше цифра, тем громче выстрел

      Ричард развернулся на одних пятках, плавно, почти демонстративно, и мерными, выверенными шагами двинулся к выходу, будто у него внезапно нашлись какие-то крайне важные андроидские дела, срочные, не терпящие человеческой чуши и неловких разговоров. Он уже почти дошёл до двери, когда его всё-таки остановили.       — Э-э-э… стой.       Он остановился мгновенно, будто кто-то щёлкнул невидимым тумблером. Повернул голову совсем немного, на считанные градусы, ровно настолько, чтобы показать: он слышит. Но на Гэвина так и не посмотрел. Смотреть в его глаза он, по какой-то причине, не смел — или не хотел.       — Давай так, короче, — Гэвин говорил быстро, нарочито небрежно, словно хотел поскорее вывалить все, потому что предугадывал реакцию. — Сотри себе нахрен память. И всё. Перезагрузился — и мы оба делаем вид, что той ночи не было. Как будто её вообще, блядь, не существовало.       Ричард медленно перевёл на него взгляд. Из-под лба. Тяжёлый, давящий, почти осязаемый. Он буквально нависал над ним, даже оставаясь на расстоянии, как тень, как хренов кошмар, который почему-то решил материализоваться и методично добивать Гэвину остатки и без того убитой жизни. От него шло напряжение — плотное, вязкое, будто воздух в комнате загустел и стал тяжёлым, как перед грозой. Только вместо молний — чистая, концентрированная ярость, удерживаемая на тончайшей, почти издевательской грани.       Гэвин видел, как у Ричарда дёргается угол челюсти. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Микродвижение, которое для такого андроида было эквивалентом громкого, ясного и предельно честного: «я сейчас кому-то сломаю шею, угадай кому». И от этого почему-то стало только хуже.       Ричард двинулся к нему. Тихо, слишком тихо, слишком плавно. В этих движениях не было суеты или агрессии — только ледяная, выверенная хищность, словно он каждую секунду боролся с диким желанием не впечатать Гэвина обратно в матрас одной рукой, просто чтобы заткнуть. Или чтобы доказать себе, что он всё ещё способен на это.       — Повтори, — сказал он низким, растянутым голосом, в котором откровенно вибрировала ярость, прижатая к горлу.       — Форматни. Себя. Нахрен. — весело, почти бодро повторил Гэвин, хотя пальцы предательски подрагивали, а внутри всё уже холодело. — Удаляй. Чё там, кнопку нажал — и всё, робото-амнезия. Красота же, ну.       Колени Ричарда почти упёрлись в край кровати. Он наклонился так близко, что Гэвин почувствовал холодное дыхание у виска — отчётливо и до мурашек. И это было для Гэвина всё ещё жутко и странно, будто бы этого вообще не должно быть. Значит, либо Гэвину окончательно сносило крышу, либо Ричард делал это специально. Просто чтобы он чувствовал. Просто чтобы стало страшно.       И, чёрт возьми, это работало.       — Ты, — прошипел он, наклоняясь ближе, — совсем ебанулся.       Слова прозвучали тихо, почти спокойно. С той пугающей сдержанностью, за которой клокочет ярость такой титанической силы, словно человек уже стоит на последней черте. Гэвин сглотнул. Кадык дернулся, выдавая панику, но упрямство — эта древняя, проклятая семейная черта, передаваемая, видимо, с генами и неистребимая даже пулями — уже взяло штурвал в свои липкие руки. Инстинкт самосохранения тем временем где-то давно потерялся и умер в канаве.       — Это шок был, — он говорил быстро, цепляясь за слова, как за спасательный круг. — Я нес бред, ты нес бред... Ну какая разница, кто какую хуйню порол в состоянии аффекта? Давай просто сделаем вид, что этого не…       Ричард не стал дослушивать эту унылую басню про «забвение». Его ладонь встретилась со стеной в каких-то считаных сантиметрах от виска Гэвина. Удар вышел не столько громким, сколько сокрушительным — штукатурка брызнула белой пылью, картина с нарисованными тюльпанами жалобно звякнула и рухнула на пол, кровать вздрогнула, а сердце Гэвина совершило такой кульбит, что могло бы претендовать на олимпийское золото по прыжкам в высоту.       — Не было?! — рявкнул Ричард, и воздух в комнате буквально задрожал, будто его можно было потрогать руками. — Не было?!       Он схватил Гэвина за запястье резко, жёстко, но выверенно — не ломая, хотя мог бы, легко. Пальцы холодные, хватка идеальная, контроль миллиметровый, пугающе точный. Так держат оружие. Или горло. Гэвин это слишком хорошо знал.       — Нет, — прошипел он, наклоняясь ещё ближе, почти касаясь носом его лица. — Никакого удаления, Гэвин. Никакого «забыли-проехали». С этим дерьмом теперь жить. Хочешь ты этого, блять, или нет.       — Отпусти… — выдохнул Гэвин, чувствуя, как мир чуть-чуть покачнулся, как будто комната внезапно решила поплыть. — Псих, хватит так жать, я не слива!       Ричард отпустил резко, будто сам отдёрнул руку от раскалённого металла. Гэвин судорожно втянул воздух, но вдох вышел скупым и рваным — запястье продолжало пульсировать мнимой болью, обманывая нервные окончания. Повисла тишина, которую Ричард заполнил взглядом. Он смотрел на детектива целую минуту, и в этой минуте спрессовалась такая лютая, ледяная злоба, что Гэвину захотелось стать молекулой, исчезнуть, схлопнуться в точку, лишь бы не быть под этим прицелом.       Наконец андроид отвёл взгляд и сделал шаг назад, до упора прижимаясь лопатками к стене. Движения его были точны, но в следующее мгновение случилось нечто, от чего по спине Гэвина пробежал холодок. Ричард — машина, созданная для войны и убийств, закрыл лицо ладонями. Он сильно, почти остервенело, потёр щёки и лоб, а затем сдавил пальцами переносицу, как делают смертельно уставшие люди, у которых раскалывается голова.       Гэвин замер. Он смотрел и не мог отвести взгляд. В этой сцене было что-то неправильное, почти запретное. Чем дольше он общался с этим андроидом, тем тоньше становилась грань. В этих жестах было столько пугающей, неестественной для машины человечности, что становилось не по себе. Именно такие мелочи, на которые обычный человек не обратил бы внимания, выдавали в Ричарде нечто большее, чем просто запрограммированный механизм.       Ричард заговорил так внезапно, что Гэвин вздрогнул.       — Ты вообще понимаешь хоть что-то? — голос устало сел, сорвался на хрип, почти на шипение старого динамика.— Я сейчас изо всех сил удерживаюсь от того, чтобы не заткнуть тебе рот физически, потому что ты несёшь такую идиотскую хуйню, что я начинаю искриться от злости.       — Ну так перестань слушать, мать твою! — огрызнулся Гэвин, отыгрывая хоть какие-то очки в этой неравной словесной дуэли. — У тебя что, регулятора громкости нет? Повернись, выйди, зайди обратно и делай вид, что не слышал. Отличная человеческая практика, между прочим. Работает годами.       Ричард задышал громко, с шумом втягивая воздух. Термодинамика, мать её. Процессоры перегревались от ярости, и кулеры внутри грудной клетки, наверное, сейчас выли как реактивные турбины. Он буквально кипел изнутри, пытаясь охладить эти свои чёртовы биокомпоненты, потому что, по всей видимости, они были готовы вот-вот расплавиться.       Следующий шаг к кровати уже не был шагом. Ричард впечатал подошву в пол с такой силой, будто хотел проломить этаж и оказаться внизу, лишь бы не стоять рядом с этим... человеком. Ричард подлетел вплотную, и Гэвин снова вдохнул этот кондиционированный воздух.       И тут же стальные пальцы впились в плечи. Ричард дёрнул его вверх, приподнимая над кроватью. Гэвин почти левитировал, глядя прямо в эти бешеные, ненавидящие глаза. А андроид вглядывается в его рожу с таким искренним, до ужаса человеческим отвращением, будто пытается понять: как в одной голове умещается столько идиотизма? Смотрит, сканирует, анализирует. И, видимо, не находит ни одной, сука, ни одной работающей нейронной связи. Один сплошной пшик и конченое долбоёбство чистой воды. Зияющая, холодная пустота вместо серого вещества. Ричард, кажется, даже растерялся от такого открытия.       — Ещё одно слово про удаление памяти, — произнёс он тихо, страшно чётко, — и я, без шуток, свяжу тебя, заткну пасть и уложу обратно. Так, что ты забудешь, как вообще рот открывать, часа на полтора минимум. И не сомневайся: я буду нежен. Очень, мать твою, нежен.       — Сарказм?… — Гэвин хрипло усмехнулся, нервно, криво.       — Ни капли.       Гэвин замолчал. На секунду. Потом медленно выдохнул, опуская голову и глядя в пол.       — …Пиздец.       Ричард медленно, с томительной грацией хищника, приподнял бровь. В этом движении не было ни капли удивления — только ледяная угроза, замешанная на почти издевательском одобрении. Он смотрел так, будто Гэвин наконец-то сказал что-то, хоть отдаленно напоминающее мысль разумного существа.       Разжав пальцы, он позволил Гэвину рухнуть обратно на постель. Тот даже не успел сгруппироваться или хотя бы подставить локти — тело просто ссыпалось вниз, и от этого толчка в боку полыхнуло так, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Гэвин взвыл, закусывая губу, но было поздно: звук вырвался наружу, хриплый и жалкий. Обезболивающее отпускало с каждой секундой, и тупая, вязкая боль, которая ещё недавно казалась просто фоновым гулом, теперь наливалась свинцом, проступала четкими контурами, вгрызалась в нервные окончания всё глубже и глубже.       Ричард безучастно наблюдал за этим спектаклем, и на его губах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение.       — Рад, — произнёс он сухо, будто ставил диагноз, — что сейчас у тебя хоть что-то функционирует. А то я уж грешным делом подумал, что вместе с кровью ты безвозвратно утратил последние мозги.       Ричард опустился на край кровати с грацией уставшего офисного клерка, на которого только что обрушился потолок вместе с начальником, налоговой и бывшей женой. Движения его были механически точными, но в самой их выверенности чувствовалась такая глубокая, вселенская усталость, что, казалось, ещё немного — и андроид просто сложится внутрь себя, как карточный домик.       Он уставился в стену.       Взгляд — тяжёлый, неподвижный, прожигающий. Он смотрел так, словно рассчитывал прожечь взглядом штукатурку, добраться до голого бетона, сквозь него — до арматуры, и там, в этих холодных несущих конструкциях, отыскать наконец хоть какое-то рациональное, мать его, объяснение этому разговору, который превратился в гребаный цирк с конями и пони.       Гэвин молчал. Казалось, он вообще больше не собирается проронить ни слова — ни хорошего, ни плохого, ни даже привычного мата. Он вообще решил, что с него хватит. Язык — враг, и сегодня этот враг уже успел наворотить дел, так что пусть лучше отдыхает. Он уткнулся взглядом в потолок, туда, где за белой краской прятались бетонные плиты. Взгляд его блуждал по микротрещинам, по едва заметным неровностям, и в этом бессмысленном скольжении читалась отчаянная надежда: вдруг там, за этим скучным казённым покрытием, откроется портал, аварийный люк, кнопка «выход» из всей этой грёбаной реальности? Вдруг найдётся щель, в которую можно просочиться и оказаться где угодно — хоть вчера, хоть в позапрошлом годе, хоть в другой жизни, где он не беспомощный и жалкий в одной комнате с андроидом, который готов ампутировать ему все конечности за его кривой базар.       Потолок, разумеется, остался потолком. Сплошное разочарование.              Гэвин скрестил руки на груди — жест закрытый, почти детский, будто он пытался защитить себя от всего мира хотя бы так, раз уж не может дать сдачи. В горле стоял ком. Липкий, горячий, чужеродный. Это был стыд. Такой мерзкий, унизительный, что его хотелось выдрать из себя ногтями, выскрести, выплюнуть, выжечь калёным железом. Заноза под кожей, которая не просто болит — она гниёт, отравляет кровь.       Вместе с этим комом хотелось выдрать и воспоминания. Все до единого. Особенно те, где он был слабым. Особенно те, где он был жалким. Особенно те, где он смотрел на Ричарда и видел в его глазах не ненависть.       А если совсем честно — выдрать хотелось себя целиком и с потрохами. Чтобы ни кусочка не осталось.       — Слушай… — он выдохнул, и голос предательски дрогнул.        В голосе Ричарда прорезались новые ноты — настолько серьёзные, что Гэвина продрало холодком даже сквозь жар простреленного бока. Это был тон человека, который сейчас скажет что-то очень важное. И Гэвин вдруг отчётливо понял: надо приподняться. Надо. Просто жизненно необходимо.       Он сжал зубы и заставил себя приподняться.       Каждое движение давалось с таким трудом, будто он не на кровати лежал, а пытался выжать штангу с весом собственного достоинства — тяжёлого, неудобного. Мышцы живота свело судорогой, локти предательски дрогнули, но он всё-таки выполз в полусидячее положение. Получилось криво, нелепо, с перекошенным от боли лицом, которое должно было изображать сосредоточенность, а выражало только одно: «я сейчас буду серьёзен, честно, вот прям сейчас, только дай зубы сжать и не сдохнуть».       Он сжал. И тут же скорчился.       Воздух вырвался из лёгких со свистом — тонким, жалобным, каким-то даже щенячьим. Бок прострелило так, что перед глазами заплясали искры, белые, злые, роем рассыпающиеся по краям зрения. На секунду показалось, что рана открылась снова — настолько яркой, режущей была боль. Но нет, просто обезболивающее решило, что с него хватит, и ушло в закат, оставив Гэвина наедине с реальностью.       Ричард перевёл на него взгляд.       Рид обосрался.       Не в переносном смысле — в самом что ни на есть прямом. Потому что он вдруг понял: он никогда раньше не замечал этой детали. Этой чёртовой, пугающей особенности, которая есть, наверное, у всех андроидов, если присмотреться. Люди переводят взгляд рывками — быстро, дискретно, почти незаметно для глаза. Глазное яблоко просто прыгает из точки А в точку Б, и мозг дорисовывает картинку. А Ричард переводил взгляд иначе. Медленно, плавно и без единого рывка.       Он делал это так, будто время вокруг него загустело, превратилось в патоку, сквозь которую приходится продираться с усилием. Взгляд его скользил от стены к Гэвину — не поворачивался, не перескакивал, а именно перетекал, словно у танка, который разворачивает башню. Неспешно. Неотвратимо. Обречённо.       И если бы над головой Ричарда действительно висели субтитры, там сейчас загорелось бы крупным шрифтом, жирным кеглем, с красной каймой:       «Бля. Тебе заняться больше нехуй, да? Ну серьезно? Ты сейчас, с дырой в хребтине, не мог просто лежать?»       Лицо Ричарда было настолько говорящим, что никакой синтезатор речи не требовался. Гэвин читал по этому лицу, как по раскрытой книге — по микровыражениям, по едва заметной складке у переносицы, по тому, как идеально ровно сжаты губы, в которых не было ни капли крови, только холодный, безупречный пластик и тириум. Там, за этим идеальным фасадом, сейчас клокотало что-то тёмное, тяжёлое, едва сдерживаемое.       — Давай…       Голос сорвался. Гэвин сглотнул — ком в горле был размером с кулак, колючий, царапающий. Он зажмурился на секунду, будто собираясь с духом перед прыжком в ледяную прорубь, и выдохнул:       — Послушай меня сначала. Правда. Давай просто забудем. Это был шок. Я был ранен, ты был… ну, ты. И этот… — он запнулся, проглотил слово, но оно застряло где-то в трахее, пришлось выдавливать силой: — поцелуй… это же просто… ну…        Слова кончились.       Внезапно, как бензин в машине посреди пустыни. Ещё секунду назад двигатель работал, тарахтел, выдавал какие-то жалкие обороты — и вот заглох. А вместе с последними словами ушли и храбрость, и жалкие остатки самообладания, и вообще всё, что хоть как-то могло бы поддержать его в этом разговоре.       Он поднял взгляд.       Взгляд был почти искренний — до неприличия, до дрожи, до того самого уровня откровенности, до того состояния, когда хочется прикрыться рукой, потому что слишком стыдно за эту голую душу, вывернутую наружу. Так смотрят на врача, когда тот сообщает страшный диагноз. С надеждой, что ослышался. С мольбой, что это шутка.       Гэвин зажмурился — резко, сильно, до цветных пятен под веками. А тьма за веками только обострила слух. Теперь каждый звук бил по нервам наотмашь: собственное сбитое дыхание; тихий, предательский скрип кровати под тяжестью чужого тела; и самое страшное — молчание Ричарда. Оно висело в воздухе, давило на грудную клетку, весило тонну, а может, и все десять.       Гэвин не выдержал первым.       — Забудь, ладно? — голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот. — Пожалуйста.       Это «пожалуйста» вырвалось само. В нём было слишком много настоящего — того, что Гэвин обычно прятал за семью замками, за слоями цинизма и мата. Интимного. Почти неприличного в своей обнажённости.       — Просто хотя бы сделай вид, что я этого не делал. Что я тебе ничего… не говорил.       Он открыл глаза и уставился в стену — ровно мимо Ричарда, в белую безликую пустоту. Взгляд у него был такой, что хоть на приютское объявление фоткай: жалобный, потерянный, как у кота, который тычется носом в пустую миску и не понимает, когда появится еда.       — Мне сейчас вообще нихрена не легко от этой вот моей откровенности, — выплюнул он, и в голосе снова прорезалась привычная злость, но держалась она на честном слове, готовая рассыпаться в любую секунду. — Это же вообще не я был, понимаешь? Я обычно так не… ну, ты понял. Я обычно посылаю всех нахуй, а не признаюсь в…       Он замялся. Слово не находилось — нужное, точное, единственное. Все, что всплывали в голове, казались фальшивыми, пафосными, не его. Он перебрал с десяток вариантов и в итоге просто выплюнул то, что было под рукой: — В общем, это был не я. Это был… пиздец какой-то.