Чем больше цифра, тем громче выстрел

      Гэвин очнулся так, будто кто-то резко выдернул его из вязкого, тёмного болота. Воздух ударил в лёгкие ледяной волной — чистый, резкий, холодный. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться, и понял: он не дома. И не в больнице.       Комната была… слишком правильной. Гэвин медленно оглядел пространство одними глазами, вообще не крутя головой — зрение ещё плыло, а тело отзывалось тупой тяжестью. Белые стены без единого пятна, без трещин, без намёка на чьё-то присутствие. Мебель минимальная и выверенная до миллиметра: кровать с идеально натянутым бельём, тумба рядом… и, по сути, всё. Ни одежды, ни разбросанных мелочей.       Квартира выглядела не жилой, а собранной — как декорация, как выставочный образец.       Он поморщился, все же немного повернув голову. На тумбе возле кровати лежал его пистолет. Не просто брошенный — идеально разобранный. Каждая деталь блестела, как новая; магазин аккуратно вставлен, патроны выстроены ровной линией, будто на витрине оружейного магазина.Так обращаются не с инструментом. Так обращаются с чем-то… ценным.             Гэвин ощутил резкий укол в груди — смесь злости, недоверия и какой-то почти непонятной благодарности, которую он отказался бы признать даже под пытками.              Странная, пугающая забота.       Он вдохнул — и резкий удар, будто током, прошил бок, заставив его судорожно вздрогнуть. Повязка ощущалась плотной, выверенной, наложенной с почти пугающей аккуратностью. Гэвин осторожно подцепил край пластыря и медленно отлепил его от кожи — не без боли, разумеется, но сейчас важнее было понять, как именно его зашили.       Он видел немало ран. И зашивал их сам — на коленке, в спешке, в крови и мате. Но это… это было совершенно другое. Не человеческий уровень. Каждый стежок — миллиметр к миллиметру, чисто, ровно, без малейшего перекоса или дрожи, будто рука не знала усталости и сомнений.       Гэвин замер, выдыхая сквозь зубы. Андроид. Так шьёт андроид.       Дыхание Гэвина прерывалось, сердце стучало так, что казалось, что его услышат даже через бетонные стены. Картина ночи всплывала медленно — сначала смазанные пятна, потом резче: драка, крики, боль, земля под ногами, спиной. Его собственная ярость, горячая, живущая в каждом мускуле, била изнутри. Ричард — холодный, строгий, но удерживающий его, как будто боялся сломать, но с такой силой, что нельзя было сопротивляться. Шок. Кровь. Тьма.       И вдруг… другое. Лёд, который растёкся по позвоночнику, поднимаясь к мозгу холодной рекой.       Поцелуй. Опять.       Гэвин резко прикрыл лицо ладонью, словно это могло стереть воспоминание, словно это была ошибка, что-то чужое и невозможное. Сердце дрожало, дыхание сбилось, каждое движение внутри тела отдавалось болезненной дрожью. И тут пришло ощущение, которое было одновременно ужасом и странной, непостижимой тягой.       Он видел Ричарда — строгий, холодный, контролирующий каждый момент, каждый вздох, каждое движение. Взгляд андроида был неподвижным, почти обезличенным, но в нём сквозило что-то человеческое, неуловимое, невообразимо притягательное. И именно это притяжение делало Гэвина уязвимым так, как никогда прежде.       Страх и притяжение смешались в невыносимый клубок. Гэвин хотел отдернуться, хотеть забыть, кричать, но тело подчинялось внутреннему магниту, не поддающемуся логике. Сердце билось так, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Каждое движение руки Ричарда, каждая аккуратная деталь вокруг — и одновременно, внутреннее чувство, что он теперь полностью в руках этого холодного, странного, непостижимого существа.       Он осознал внезапно: всё, что произошло прошлой ночью, всё то, что он пытался подавить, невозможно стереть. Поцелуй, прикосновения, слова — всё это теперь застряло в нём, как ожог. И одновременно ужас от того, что андроид знает о нём больше, чем кто-либо теперь.       Гэвин замер, дыхание сбилось, грудь разрывалась от смеси страха, стыда и запретного притяжения. Он не мог поверить, что позволил себе это, что сказал, что чувствовал, что сделал. И ещё страшнее было осознание: он хотел бы, чтобы Ричард не ушёл никуда, чтобы остался здесь, несмотря на весь этот ужас, несмотря на всё, что они пережили.       И тишина комнаты, идеально стерильная и чуждая, только усиливала ощущение того, что он — один и одновременно никогда не был так зависим от кого-либо в жизни.       Он целовал Ричарда. Господи, он целовал Ричарда. Злился, дрожал, был наполовину в отключке, еле держался на ногах — и всё равно потянулся к нему, как идиот. Как полный, законченный, безмозглый идиот, которого стоило бы пристрелить из гуманизма, чтобы не мучился своей же тупостью.       Жар стыда вспыхнул так ярко, что обжёг лицо. Хотелось исчезнуть, испариться, провалиться под эту идеально вылизанную мебель, раствориться в стерильных белых стенах, которые, кажется, уже осуждали его за то, что он тут дышит.       Потому что поцелуй — это ещё хрен бы с ним. Ну, защёлкнуло крышу, ну, эмоции, ну, крышеснос после драки и крови — бывает. Можно списать на состояние, на удар по голове, на всё что угодно.       Но он разоткровенничался. Он говорил. Говорил слишком много. Говорил такие вещи, которые годами держал под кожей, глубоко, далеко, под слоями злости, цинизма и привычного «отъебитесь от меня». То, что никогда никому. Ни одна живая душа не слышала этого — и должна была не слышать.       Андроид теперь знает о нём больше. Чёрт, больше, чем он сам хотел бы о себе знать. Знает то, что Гэвин всю жизнь заваливал под бетон, заколачивал, пинал подальше, обкладывал сарказмом и сигаретным дымом, чтобы не вылезло наружу. Мысль об этом была настолько мерзкой, настолько неправильной, что в животе что-то холодно перекувыркнулось.       Он резко попытался подняться — чистый рефлекс, та самая дурная привычка жить на импульсах, как боевая собака, которую кто-то забыл отпустить с поводка. Но тело не только не послушалось — оно развалилось прямо под ним, будто кто-то выдернул каркас.       Мир качнулся. Глаза тут же потемнели, в ушах вспухла глухая звенящая пустота. Тело накрыла мерзкая, липкая дрожь — не от холода, а от полной, унизительной беспомощности. Ноги не то что бы не удержали его — они просто исчезли из функционала, словно кто-то перекусил провода и выдал ошибку системы: «элемент недоступен».       Он рухнул обратно на подушки, хватая воздух так, будто кто-то поставил на грудь каменную плиту. Сердце билось слишком громко, слишком быстро, будто пыталось компенсировать мозгу тот факт, что всё остальное на хрен отключено.       — Что… за… — выдох сорвался, слабый, противный — будто он сто лет не говорил, — что ты со мной сделал…       И тут он понял. Это не только потеря крови. Это не просто слабость. Он знал это ощущение. Знал до отвращения, до металлического вкуса во рту, до того, как ломило память. Мышцы ватные, чужие, будто тело принадлежит кому угодно, только не тебе.       Миорелаксант. Чёртов, сука, миорелаксант.       Ему вкололи расслабляющее. Лёгкое, но достаточное, чтобы превратить его в беспомощного котёнка, которого можно положить, куда угодно, и он даже пикнуть толком не сможет. Чтобы он не вскочил, не рванулся, не сорвал швы, не бросился в драку, не устроил привычный цирк с погромом мебели.       Холодный страх поднялся из груди, как густой тягучий дым. Неприятный, удушающий, липкий. Он был в квартире андроида, который знает о нём всё — гораздо больше, чем должен. У которого есть доступ к камерам, сетям, чёртовым дверям и лифтам этого города. Который может выключить весь мир одним движением пальцев.       И сейчас Гэвин даже встать не может.       Тишина стояла такая, что звенела. Настолько плотная, что поначалу казалось — он действительно один. Ни шагов, ни дыхания, ни шороха одежды. Даже техники, кажется, нет — будто кто-то выключил электричество во всём доме специально, чтобы создать иллюзию пустоты. Или музейной экспозиции.       А экспонат — он. Раненый, беспомощный, растерянный идиот с паникой, которая уже расползалась под кожей ледяными волнами. Он сглотнул — горло было сухим, словно его набили ватой и стеклом. Не зная, слышит его кто-то или нет, он всхрипнул, выдавил:       — Рич… ты… тут?..       Голос сорвался так, будто он несколько часов орал в пустоту. Вышло жалкое, дрожащие хрипение — не угроза, не ругань, а что-то на уровне «помогите, я котёнок, которого помыло в стиралке». От одной мысли об этом хотелось провалиться в пол. Ещё противнее стало, когда он понял, что это был максимум, на который способен.       Ответа не последовало. Тишина словно уплотнилась вокруг него, села на грудь тяжёлой плитой. Не уютнее, не спокойнее — просто глухая, давящая, как перед землетрясением. Гэвин судорожно втянул воздух, зажмурился, будто мог сморгнуть собственную беспомощность, и решил: к чёрту всё. Плевать на разум, на швы, на слабость — надо валить отсюда, пока этот кибернетический психопат не решил, что ему нужно профилактически распилить второе лёгкое «на всякий случай».       Он скривился, сжал простыню, попытался подтянуться на руках — мышцы отказались работать, как будто вместо них в тело засунули мокрый картон. Ноги попытались согнуться, но вышел какой-то вязкий, жалкий рывок. Он поднялся от матраса ровно на три сантиметра, прежде чем тело снова сложилось обратно, как рухнувшая палатка под дождём. Комната поплыла. Всё вокруг стало густым, водянистым, будто он нырнул с головой в аквариум. В висках застучали молотки, пот выступил мгновенно.       — Блядь… — выдохнул он, хватаясь за воздух. — Давай… давай, сука… ну же…       Он попробовал ещё раз. И ещё. Каждый раз — одинаковый итог: падение, тупое, тяжёлое, как мешок с тухлым цементом. Он даже стонал не от боли — от унижения. От собственной смехотворной беспомощности.       Квартира оставалась той же — мёртвой, вылизанной, беззвучной. Ни шороха, ни щелчка, ни признака движения. Казалось, он действительно один. И это чувство уверенности, спокойной тишины — хищная ловушка. Именно она его и погубила.       Он повернул голову — медленно, осторожно, потому что любое движение отдавалось в черепе гулким эхом. Попытался вдохнуть чуть глубже, сглотнуть металлический привкус на языке — и краем зрения уловил что-то тёмное, неподвижное в углу комнаты. Ну да, он туда даже не смотрел и не пытался.       Сердце врезалось в рёбра, будто кто-то швырнул его изнутри. Он резко вскинул взгляд — и застыл. В нескольких шагах от кровати, в кресле, которое он раньше принял за часть унылого интерьера даже не разглядывая, сидел Ричард. Сидел так неподвижно, что его можно было перепутать с чёртовой восковой фигурой. Он не шевелился. Не моргал. Не дышал даже — симуляция дыхания была отключена. Он сидел настолько тихо, что казался частью мебели, встроенным элементом этой стерильной декорации. И взгляд — спокойный, ледяной, направленный прямо на Гэвина. Пронзающий, оценивающий. Опасный.       Гэвин вздрогнул всем телом, прогремев коротким, сорванным, позорным вскриком:       — Чёрт! — сердце рванулось вверх, в горло, и едва не выскочило через зубы.       Ричард моргнул. Один раз. Потом второй — медленно, как будто кто-то только что нажал кнопку «включить». И продолжал смотреть. Ни эмоций. Ни удивления. Ничего.       — Ты… ты чего молчишь?! — выдавил Гэвин, почувствовав, как дрожь пробегает по плечам, по рукам, по всему телу. Было ощущение, что андроид наблюдал за ним вечность.       — Ждал, когда ты закончишь пытаться съебать, — сухо, без всякого интереса произнёс Ричард, даже не меняя позы. Его голос был хирургически ровным, будто читался с монотонного диктора. — У тебя ушло на это почти четыре минуты. А точнее три минуты и сорок семь секунд. Разочаровывающе медленно.       Гэвин бы с удовольствием швырнул в него хоть табурет, хоть собственный ботинок, хоть что-то, что произведёт звук удара по наглой морде, но он едва мог поднять руку — тело отказалось сотрудничать, словно решило массово бойкотировать любые попытки выглядеть бодро. Ричард медленно, почти с ленивой хищностью поднялся с кресла; каждое движение было таким плавным, будто он не вставал, а перетекал в вертикальное положение, и от этого Гэвин ощутил себя мелкой дрожащей мышью, на которую посмотрел кот, выспавшийся, голодный и раздражённый. И кот явно не против перекусить.       Ричард подошёл ближе, шаги тихие, но тяжёлые, словно он не шёл — приближался, как неизбежность. Остановился у кровати, склонил голову чуть набок, изучая Гэвина так холодно и сосредоточенно, будто выбирал, какой орган у него сейчас слабее — будто думал, стоит ли перекинуть его на бок, чтобы он хотя бы выглядел более функциональным. И только после этой тщательно выверенной паузы он произнёс своим фирменным, убийственно спокойным голосом, от которого хотелось одновременно дать в морду и провалиться сквозь пол:       — Ты идиот.       На это Гэвин лишь фыркнул, хотя от этого фырканья ему захотелось сдохнуть второй раз подряд, настолько больно кольнуло в боку. Сил у него хватало примерно на то, чтобы моргнуть и как-то держать глаза открытыми, но сарказм — вечный паразит — выжил.       — О, началось. Спасибо, доктор, блядь, диагноз дня. Может, ещё справку выпишешь? С печатью и подписью: «Пациент — долбоёб».       — Ты ходил с пулей в спине почти час, — отрезал Ричард, взглядом ковыряя в его сознании дыру. — Это не просто идиотизм. Это… статистическая аномалия выживаемости. Такой, как ты, должен был сдохнуть трижды, желательно без свидетелей и с меньшим драматизмом.       — Ага, звезда, — прохрипел Гэвин, пытаясь оттолкнуть его взглядом, который всё равно отскакивал от Ричарда, как резиновый мячик от бетонной стены. — И кто, блядь, виноват, что я вообще в это говно влез? Хм? Может, тот, кто решил эффектно "сдохнуть", а потом через полгода вылезти как ебаный хоррор-скример из темноты?       Ричард моргнул — медленно, обидно элегантно, будто его вообще не касалось, что его сравнивают с монстром. Хотя, учитывая его поведение, сравнение было почти комплиментом.       — Я не "вылез". Я вернулся.       — Да ты не "вернулся", — огрызнулся Гэвин, чувствуя, как злость сжирает остатки сил. — Ты ворвался, как ебаный Иисус! Как синий троянский конь! Я что, виноват, что решил пару раз подраться, будучи… хрен знает в каком состоянии? Я, может, умирал, между прочим!       — Ты сам полез к танатовцам, — напомнил Ричард так равнодушно, что Гэвину захотелось укусить его за руку. — Сам. Я тебя не заставлял. Ты еще и драться со мной удумал.       — Потому что ты провоцируешь! — взорвался Гэвин, и это «взорвался» звучало слишком громко для того, кто едва дышал. Он зашипел от боли, сжав простыню в кулаке. — Ты… ты ходячая провокация, понял? Ты просто появляешься — и всё идёт по херам. Всегда. Статистика, блядь.       Ричард чуть наклонился вперёд, и тень от его корпуса легла на Гэвина, как крышка. В глазах у него промелькнул раздражённый отблеск — холодный, игольчатый.       — Потому что ты ведёшься на всё, как неконтролируемый подросток, — парировал он. — Эмоциональная нестабильность, иррациональные решения… и полный, абсолютный, концентрированный идиотизм. Ты живое воплощение "хуже некуда".       Гэвин попытался приподняться, чтобы хотя бы показать ему средний палец, но тело напомнило, что оно формально ещё не подписало договор о возвращении к жизни. Он снова рухнул на подушку, будто кто-то сверху нажал на кнопку «отмена».       — Пошёл ты… — выдохнул он, задыхаясь, но всё же ухитрившись вложить в слова достаточно злобы, чтобы можно было считать их полноценным оскорблением. — Ты тоже идиот. Причём сертифицированный. Робот-идиот. Из всех андроидов мне достался самый ёбнутый экземпляр, спасибо, судьба, спасибо, Фаулер, я так рад.       Ричард посмотрел на него снисходительно, как на сломанный стул, который ещё можно починить, но, если честно, проще выкинуть. Его взгляд был холодным, точным и почему-то особенно раздражающим — из той серии, когда даже молчание собеседника хочется прибить.       — По крайней мере я не пытался сбежать, когда еле держался в сознании, — заметил он хладнокровно, так буднично, будто говорил о надписи на коробке хлопьев, а не о попытке самоубийства, которую Гэвин едва не устроил.       — Да блядь, да! — рявкнул Гэвин, голос тут же сорвался в рваный хрип, будто лёгкие решили на секунду отключиться. — Да, я пытался. Потому что ты сидишь в углу как маньяк, не дышишь, пялишься и молчишь! Я думал, ты ушёл! Я думал, ты… исчез, как обычно!       — Я бы тебя не оставил, — спокойно произнёс Ричард, и это «спокойно» звучало так, будто речь шла о незыблемой константе вселенной. Гэвин чертыхнулся. — Ты был слишком нестабилен.       — Охренеть, спасибо, — Гэвин закатил глаза, но из-за слабости получилось скорее трепыхание ресниц. — Меня охраняет психопатический холодильник. Отлично. Мечта идиота, блядь.       — Ты бы умер, если бы я не зашил рану, — продолжил Ричард тем же ровным, раздражающе незатрагиваемым тоном. — И, к слову, я потратил на это больше ресурсов, чем ты заслуживаешь. Намного больше.       — Ох, держите меня семеро… — пробормотал Гэвин, чувствуя, как злость сквозь боль превращается в тупое раздражение. — Ты можешь хоть раз не быть таким занудным куском железа? Хоть раз, ради разнообразия?       — Могу, — ответил Ричард так искренне, что Гэвин почти поверил. — Но ты всё равно останешься идиотом.       Гэвин выдохнул — зло, устало, почти безнадёжно. Выйти в окно он бы сейчас не смог, даже если бы оно само открылось и пригласило его жестом. Все силы стекли куда-то в матрас, и даже мысль о том, чтобы продолжать спор, вызывала внутреннее «да пошло всё нахрен».       — Знаешь что? Мне плевать. У меня нет сил спорить. Вообще. Ноль. Отрицательное количество.       Ричард кивнул так, будто именно этого ждал — будто это было не признание, а долгожданный логический вывод, которого он с самого начала пытался добиться.       — Наконец-то, — сказал он. — Рациональное решение. Хоть одно за сутки.       Гэвин закрыл глаза, потому что спорить действительно было бесполезно, но ещё и потому, что веки казались тяжелее, чем вся ситуация целиком. Если бы прямо сейчас потолок заговорил голосом Маркуса, он бы даже не удивился — только сказал бы «позже». Он просто лежал, чувствуя, как злость постепенно превращается в уставшее бессилие, а сарказм застревает где-то под языком, не желая оформляться в слова.       — Всё ещё идиот, — буркнул он напоследок, скорее для собственного морального равновесия. — И... спасибо.       — Взаимно, — спокойно ответил Ричард.       И эта спокойная, идеально ровная взаимность почему-то вывела Гэвина из себя сильнее любого крика. Настолько, что он даже попытался бы швырнуть в него подушку, если бы мог поднять хотя бы палец.