Апатичный

Перемена была как сотни таких же до этого — гул голосов, запах хлеба и пластиковых лотков, чужие шаги, сливающиеся в неразборчивый фон. За окнами вяло кружился снег, оседая на облупленных подоконниках. День будто застрял между глотком и выдохом — ничего не происходило, и ничего не должно было происходить. Но всё изменилось, как только Рома дёрнул Антона за рукав. — Слушай, Антоха... — начал он, опуская глаза куда-то в пол. Голос был тише обычного, будто опасался потревожить что-то хрупкое. — Я, ну… хотел сказать, пока не поздно. Антон смотрел на него, слабо приподняв бровь. Что-то в желудке сжалось. Рома почесал затылок и выдохнул. — Я с Полинкой теперь… ну, встречаюсь. Типа... вместе. Секунда. Другая. Будто бы всё тело стало ватным, а мир — чуть прозрачнее. Антон не сразу понял, что отвечает: — А, ясно. Он попытался улыбнуться, но это больше походило на непроизвольный тик уголка губ. — Ты как? — спросил Рома. — Всё нормально? — Да. — короткий вдох, отрывистый выдох. — Всё в порядке, чё. Рад за вас. Он не врал — он просто говорил то, что должен был сказать. То, что обещал сказать. Когда-то, в восьмом, между смешками и откровениями, он ведь сам признался: «Да, мне она нравится тоже, но не буду мешать, если ты...» И теперь… теперь всё шло как по плану. Верно? — Точно? — Рома чуть склонил голову. — А то ты как будто... — Всё ок, Ром. — перебил Антон, уже вставая. — Я просто есть хочу. Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. За спиной Рома остался стоять с подносом, на котором давно остыл борщ. *** Коридор встретил его прохладой — не ледяной, но ощутимой. Окно было приоткрыто, и сквозняк гулял меж стен, тихо пощёлкивая жалюзи. Антон подошёл ближе и уставился в стекло. «Ну и что. Ты ведь сам знал. Ты же не идиот. Она красивая. Добрая. Улыбчивая. А я? А я... просто ты. Друг. Альбинос, которому “повезло” не быть совсем один.» Он провёл пальцем по стеклу, оставляя мутную линию. За окном всё было таким же, как и вчера. И именно это пугало. *** После школы он не сразу пошёл домой. Медленно брёл вдоль забора, пока снег не начал проникать в кроссовки. Капюшон был натянут на голову, но не спасал — ветер проникал под одежду, залезал под кожу, словно хотел добраться до самого нутра. — Эй, стой, подожди меня, на! — послышался сзади знакомый голос. Бяша догнал его, запыхавшийся, с румянцем на щеках. Его шарф болтался неаккуратно, ботинки были в разводах от соли, но глаза сияли как обычно. — Ты чего такой... хмурый, на? — Я не хмурый. — Да ну брось, у тебя лицо как у варёной картошки, на. Без вкуса и без формы, на. Антон не ответил. Просто пожал плечами. — Он тебе сказал, да, на? — Угу. — Ну, типа... про Полинку, на? Он снова кивнул. В груди зашевелилось что-то тёплое и одновременно отвратительное — раздражение, усталость, и какое-то почти виноватое смирение. — Ты не злишься, на? — Нет. — Ты врёшь, на. — Я просто... не злюсь. — Тогда тебе больно, на? Антон чуть сжал плечи. — Не знаю. — Блин... ты как будто не ты, на. Как будто кто-то влез в твою шкуру, на, и просто молчит теперь, на. Он не выдержал и остановился. — Всё по-честному, Бяша. Я же знал, что так может быть. Он не виноват. — Но ты всё равно как пустой, на. Я ж вижу, на. Ты не такой был. Антон посмотрел ему в глаза. Долго. Потом просто кивнул — не согласившись, не возражая, а как будто подтверждая, что всё, что сказал Бяша, теперь и правда. *** Дом, в который они переехали прошлой осенью, всё ещё пах новизной. Не свежей краской — она давно выветрилась, — а чем-то другим: может, ламинированным деревом, пластиком окон, запахом новой мебели. Всё здесь было чужим и правильным. Идеальным. Без скрипа, без трещин, без истории. Родители радовались. Мама часами мыла окна, натирала плитку до блеска, щебетала, как им повезло. Отец с утра до вечера сидел с ноутбуком на кухне и шумно пил чай. Антон пытался встроиться в эту картину, но всё, что получалось — это молча проходить мимо, не оставляя следов. На кухне стояла тарелка с едой. Пар уже рассеялся, но картошка была ещё тёплой. Он посмотрел на неё. Потом на часы. Потом снова на еду. — Садись, остынет же, — донёсся голос матери из комнаты. — Не хочу, — тихо ответил он. — Что значит "не хочу"? Ты весь день в школе был. — Не голоден. Я… пойду спать. Молчание. Потом — вздох. Не сердитый — усталый. — Ладно, только потом разогрей. И домашку не забудь. — Угу. Он поднялся по лестнице в свою комнату, на ходу расстёгивая молнию на толстовке. Свет не включал — всё и так было видно. Улица давала ровно столько света, чтобы предметы казались не вещами, а тенями. Его комната в новом доме была светлой, с большим окном и новой мебелью. Всё в ней было удобным. Чужим. Он лёг, не раздеваясь. Сапожным движением скинул кроссовки. Руки скрестил на груди, глаза — в потолок. Там ничего не было. Минуты тянулись. Потом часы. Время не тикало — оно текло, вязкое, как сироп, заливающее разум. «Он сказал. Просто сказал. Словно ничего страшного. "Мы встречаемся". Всё спокойно. А ты должен улыбнуться. Должен пожелать счастья. Должен быть рядом.» Он не плакал. Даже не дрожал. Ничего не болело. «Так и надо. Сам сказал, сам виноват. Это честно. Всё честно. Просто… ты вне. За кадром. Не часть картины.» Он попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал что-то по-настоящему. Радость. Тепло. Интерес. Даже страх. Всё это как будто выгорело, остался только серый пепел — лёгкий, сухой. Им уже не дышишь. Он просто есть. Он повернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Та пахла порошком. Всё в этом доме было чистым. Даже слишком. Не оставляло пространства для грязи, для слабости. Для боли. Он сел. Комната была тихой. За окном кружился снег, лениво, как в застывшей открытке. Всё выглядело как из чужого фильма. Он тихо встал и вышел в коридор, стараясь не скрипнуть половицей. Вниз спускался на цыпочках, держа за перила только двумя пальцами, чтобы не стучать. Кухня встретила его тишиной и лунным светом, падающим с окна. Всё будто остановилось. Он открыл ящик и достал нож. Простой, острый, тяжёлый в руке. Холодный. Прошёл в ванную. Закрыл за собой дверь. Повернул щеколду. Включил тусклый свет над зеркалом. Посмотрел на себя. Бледное лицо. Красные уголки глаз. Сломанный взгляд. Пустой. Он присел на край ванны, держал нож на коленях. Пальцы сжимали рукоятку крепко, но без напряжения. Он приложил лезвие к коже — не сильно, просто чтобы почувствовать металл. Сердце не колотилось. Руки не дрожали. В голове было пусто. «Это ничего не изменит. Ни тебе, ни им. Ты просто исчезнешь. Тихо. Без смысла. Без следа. Как и жил.» Он медленно опустил нож. Сидел так ещё минуту — две? Может, больше. Потом просто встал. Всё так же медленно вернулся в кухню, оставил нож там, где взял. Поднялся. Лёг обратно в кровать. Не закрывал глаз. Не укрывался. Смотрел в потолок. «Я больше не хочу ничего. Не злюсь. Не жду. Не думаю. Просто… ничего. Пусть будет как будет.» Он выдохнул. Медленно. И замер, как выключенная лампа. *** Школа встретила запахом мокрых курток и разогретой пыли. В раздевалке стояла каша из голосов и шагов, снежинки таяли на полу, оставляя под ногами лужи, будто растекшиеся пятна бессмысленных карт. Антон переобулся, перекинул сменку за спину и пошёл к лестнице. В груди — пусто. В голове — ровно. На втором этаже его догнал Рома. — Эй. — Голос каштанового был тихим, почти осторожным. — Ты рано сегодня. Антон кивнул. Плечи — вяло дёрнулись. Шаг не сбавлял. — Всё нормально? — Рома не отставал, старался подстроиться под шаг. — Да. Ответ был слишком быстрым. Сухим. — Слушай, — Рома потёр затылок, слегка улыбаясь, но как-то сдержанно. — Я хотел сказать… Ну, чтоб ты знал не от кого-то со стороны. Они остановились у окна. За стеклом медленно валил снег. — Мы с Полиной теперь… ну… вместе. С понедельника, — Рома отвёл взгляд. — Я бы раньше сказал, но не знал, как… Антон молча смотрел в окно. — Я не хотел, чтоб ты узнал от кого-то другого, — повторил Рома. — Всё в порядке, — выдохнул Антон. Рома пригляделся. — Точно? — Угу. Рад за вас. Голос — ровный, лицо — пустое. Как будто это говорила не живая кожа, а стекло с налётом инея. — Ты как будто… — Рома чуть наклонил голову. — Я не знаю. Апатичный какой-то стал, не? — Просто не выспался. Антон отошёл первым. Не сбежал — именно спокойно, с тем особым холодом, что возникает после слишком долгой ночи. Шёл по коридору, как по серому тоннелю — шаги глухо отдавались в груди, как будто откуда-то издалека. *** Позже, в классе, когда первые уроки прошли сквозь уши, а в тетради — осталась одна пустота, к нему подсел Бяша. — Ты чё такой, как обтекавший, на? Антон медленно перевёл взгляд. Бяша смотрел с тревогой — искренней, хотя и смешной. Его шепелявость звучала особенно резко на фоне общей тишины класса. — Всё нормально. — Ты весь урок как стеклянный сидишь, на. Ни туда, ни сюда. Вчера тоже молчал, на. У тебя чё, в голове пусто, на? — Почти. Бяша прищурился. — Ты так не шути, на. А то я Роме скажу, на. Он волновался, между прочим, на. Антон отвёл взгляд к окну. — Пусть не волнуется. — А мне ты чё, не скажешь ничего, на? Молчание. Бяша поёрзал на стуле. — У тебя лицо как у кирпича, на. Ты не злишься, не грустишь, не ничего, на. Мне не по себе, на. Антон чуть качнул головой. — Просто так. — Ты как в воду нырнул и сидишь там, на. Мы тут — а ты там. Вниз ушёл, на. — Может быть, — выдохнул Антон. Он больше не смотрел в окно — теперь просто смотрел в стол. Через него. Сквозь. Бяша вздохнул и потёр шею. — Я тут, если чё, на. Всё равно, на. И остался сидеть рядом.