Апатичный

Будильник зазвонил в 6:30, как всегда. Антон не сразу понял, что это не шум за окном, не ветер, не что-то важное. Просто будильник. Он тянулся, звенел, будто насмехаясь. Он не выключил его — просто перевернул телефон, уткнулся лбом в подушку. Писк затих сам. Через пять минут снова. И снова. На третий звонок он всё-таки сел. Волосы торчали в стороны, тело чувствовалось тяжёлым, как будто он ночью не спал, а копал могилы. Оделся на автопилоте. Джинсы, футболка, кофта — те же, что вчера. Может, и позавчера. Он не вспомнил. На кухне было светло. Мама уже оделась, торопливо пила чай, проверяя что-то в телефоне. — Доброе утро, — сказала она, даже не глядя. — Ага. На столе — тарелка с кашей. Пар не шёл, но она ещё тёплая. Он сел, взял ложку. Размешал, будто собирался есть. Съел одну. Потом вторую. Потом просто оставил ложку в тарелке. — Антон, ты опять почти ничего не ешь, — обратилась мать, всё ещё не поднимая глаз. — Не хочу. — Ты же в школе потом вообще на ногах не стоишь. — Всё нормально. Она тяжело вздохнула. — Поешь хоть бутерброд, сделаю тебе с собой. — Не надо. Он встал. Пальто, рюкзак, дверь. Весь этот утренний путь прошёл без единой эмоции — как будто не человек, а тень. Дорога до школы была серой. Снег лип к ботинкам, ветер лез за воротник. Слева шли двое парней из его класса, справа — какая-то девочка с плеером. Никто не поздоровался. И не надо. Ему казалось, что он плывёт. Не идёт, а просто скользит мимо всего. Мимо деревьев, машин, людей. Как будто не по улице, а по чужому фильму. Когда он вошёл в школу, тепло не принесло облегчения. Просто исчез ветер. Просто стало тише. Он переобулся и поднялся на второй этаж. В классе было темно, зашёл одним из первых. Сел за парту. Открыл тетрадь — чистый лист. Смотрел на него минут пять. Ни одной буквы не написал. Когда зашла учительница, он не понял, что это звонок. Просто кто-то сказал: «Встали», и он встал. Мир шёл, двигался, что-то происходило. А он — нет. Он остался в стороне. Просто присутствовал. Первый урок — алгебра. Учительница долго чертила на доске формулы, что-то объясняла про квадратные уравнения. Антон смотрел на неё, не отрываясь, но не слышал ни слова. Он видел, как мел крошится в пальцах, как доска скрипит, как кто-то в классе чихнул. Слов — не было. Он открыл тетрадь, написал дату. Ровно, аккуратно. Потом прочертил длинную горизонтальную линию — от края до края. Потом ещё одну, ниже. И ещё. Через десять минут страница была исполосована как грубо отрезанная ткань. — Петров, ты с нами сегодня? — прозвучало от доски. Он поднял голову. Все смотрели. Учительница — с раздражением. — Пример на доске реши. Антон встал. Медленно подошёл. Взял мел. Посмотрел на уравнение. Ничего не понял. Никакой паники, никакого волнения. Просто пусто. Он не двинул рукой. — Не готов, — сказал тихо. — Ты вообще за последнюю неделю хоть что-то делал? Он пожал плечами. — Садись, — вздохнула учительница. — После уроков останься. Мы поговорим. Он вернулся за парту. Кто-то хихикнул. Кто-то переглянулся. Было всё равно. Следующий урок — биология. Потом история. Всё как под копирку. Вопросы — молчание. Тетрадь — чистая. Сосед по парте пару раз пихнул локтем, шептал: — Эй, Анто-о-н… Ты чё? Он не ответил. В какой-то момент в окно ударила ветка — сильным щелчком. Антон дёрнулся. Это было первое, что он по-настоящему услышал за весь день. На большой перемене он сидел один, в конце коридора, за батареей. Там было тепло, и никто не мешал. Никакой еды с собой он не брал. Не хотелось. Просто сидел, прислонившись к стене, будто часть интерьера — серая, ненужная. Кто-то мимо пробежал, кто-то хохотал. Голоса казались чужими, как язык, который он больше не знал. Никто не подошёл. Он и сам бы не подошёл к себе. *** После последнего урока класс зашевелился, как муравейник. Стулья скрипели, кто-то смеялся, кто-то раздражённо пихал соседа: — Ну ты и тупанул, опять двойка! — Да ты сам… — Пошли уже, чё сидишь? Антон остался сидеть. Он не помнил, о чём был последний урок — может, литература. Может, география. Всё прошло сквозь, будто он и не был здесь вовсе. Он сложил тетрадь, не глядя, будто просто закрывал книгу, которую давно не читал. Медленно встал. За спиной кто-то крикнул его по фамилии, но он не обернулся. Просто вышел. В коридоре пахло слякотью и мокрыми варежками. Кто-то бежал мимо в куртке, хлопнув по плечу своего друга. Снег стекал с ботинок прямо на серый линолеум. Он шёл тихо, спокойно, как всегда. Ни спешки, ни цели. — Антон, подожди. Он остановился. Голос был узнаваемый сразу — звонкий, будто из другого времени, из тех дней, когда он ещё умел улыбаться. Полина. Он повернулся. Она стояла рядом, держась за лямку рюкзака обеими руками, как будто это придавало ей уверенности. Лицо серьёзное, но без враждебности. — Можно поговорить? — спросила она. — Ну… чуть-чуть. Просто… Он не ответил. Просто кивнул. Глухо. Механически. Они отошли чуть в сторону, к окну. Люди мимо всё шли, смеялись, шумели, но их будто не было. Полина смотрела ему в лицо, и взгляд у неё был такой, как будто она старалась заглянуть куда-то вглубь. А внутри — пусто. — Ты… странный в последнее время. Пауза. — Молчаливый. Как будто вообще не здесь. Даже на уроках — тебя будто выключили, понимаешь? Он кивнул. Слова не задевали. Они звучали, но не попадали. — Ты не заболел? — Она замялась. — Или, может, просто… ну… у тебя что-то случилось? Он молчал. Смотрел на окно. Снег, запотевшее стекло, серое небо. Мир за стеклом был таким же глухим, как и его собственная голова. — Всё в порядке, — наконец сказал он. Голос — тихий, сухой. — Но… — Она выдохнула, замолчала на секунду. — Ты же понимаешь, я не просто так. Мы же были… ну, друзьями. Ты, я, Рома… Рома. Это слово будто резко толкнуло его под рёбра. — …и мы не хотим, чтобы ты вот так… пропадал. Ты просто стал… другим. Чужим каким-то. Он чуть качнул головой. Не отрицая, не соглашаясь. Просто отметив факт. — Я просто устал, — сказал он. — Бывает. Полина прикусила губу. Смотрела на него с болью — не той, что ранит, а той, что сочувствует. — Ты… не такой. Ты стал… апатичным. Это слово. Оно повисло в воздухе. Тяжёлое, липкое, как плёнка на глазах. "Апатичный" — да. Подходит. Лучше не скажешь. Он кивнул. Не защитился, не оправдался. — Всё нормально, Полин, — сказал он, натянуто улыбаясь. — Честно. — Ты врёшь, — ответила она сразу. Но голос — всё такой же мягкий. — Но… если когда-нибудь захочешь просто поговорить… ну, не вот так, а нормально — я рядом. Я не враг. И не хочу тебе зла. Он не ответил. Просто смотрел, как она разворачивается и уходит. Её шаги были быстрые, но не резкие. Почти лёгкие. И он снова остался один, среди ярких курток, шороха снега и чужих голосов. Шагнул к лестнице. Спокойно. Медленно. Шаг за шагом. Каждый — как будто во сне. Он уже почти дошёл до гардероба, когда услышал за спиной: — Тох… Знакомое, тёплое, как всегда. Только теперь — будто из другой жизни. Антон обернулся. Рома. Тот самый Рома — всё ещё в школьной рубашке, куртка перекинута через плечо, волосы чуть растрёпаны. В глазах — тревога. — Подожди, а. — Он догнал, встал рядом, чуть запыхавшись. — Ты чего такой весь… я не знаю, стеклянный, что ли. Антон пожал плечами. — Всё нормально. — Ну ты, блин, в третий раз за неделю так говоришь, — Рома вздохнул. — А смотришь будто… вообще сквозь. На уроках сидишь, как труп. Классуха спрашивала, не заболел ли ты. И Полина вот — волновалась, говорила с тобой? Антон кивнул. — Ага. — И?.. — Рома вскинул брови. — Ничего? — Она сказала, что я апатичный. Рома прикусил губу. Помолчал. Потом чуть опустил взгляд. — Ты… на нас не злишься? — За что? — Ну… ты сам знаешь. Я ей предложил встречаться. Она согласилась. Я думал… ты уже отпустил. Тогда ещё, в восьмом… Антон долго молчал. Потом сказал: — Я ничего не чувствую, Ром. Просто. Без ярости. Без горечи. Без смысла. Рома нахмурился. — Это хуже. Слушай, если у тебя что-то — ты скажи, ладно? Ну, не молчи так. Ты меня пугаешь. Антон слегка усмехнулся. Почти не заметно. — Всё в порядке. Рома хотел что-то ещё сказать, но только выдохнул. — Ладно. Если что — я рядом, понял? Не уходи в себя вот так. Ты мне не чужой, Тох. — Я знаю. Пауза. — Давай. Увидимся завтра. Рома развернулся, пошёл к выходу, надев куртку на ходу. Антон остался стоять. Глядел ему вслед. Он не злился. Не чувствовал себя преданным. Он вообще ничего не чувствовал. Как будто всё уже случилось, и его здесь больше нет. Остался только кто-то, кто носит его одежду, его лицо, его имя. *** Дорога домой не ощущалась. Снег лежал ровным, нетронутым ковром, и лишь чужие следы — чьи-то, не его — были как вдавленные мысли, забытые, брошенные. Антон шёл медленно, не глядя по сторонам. Шарф сбился, пальцы в варежках окоченели, но он не поправлял, не замечал. Скоро смеркалось. Посёлок тянулся длинными молчаливыми улицами, окна домов светились редкими лампами. Кто-то уже возвращался с работы. Кто-то — не вернётся никогда. Небо нависало, тяжёлое, серое. Будто само мироздание медленно гасло вместе с февралём. Дом выглядел так же, как утром — чужим. Он был новый: не скрипел, не трещал, не нёс запаха старой жизни. Кирпичный, с плотной дверью и окнами, которые хорошо держали тепло. Но холод был не снаружи. Антон вошёл. Тихо. Разделся. Куртка соскользнула на вешалку, ботинки стукнули по полу. В доме никто не встречал, не звал, не спрашивал, как день. Он прошёл на кухню. Сел. Просто сел за стол. Руки лежали на столешнице. Они чуть дрожали — не от холода, от чего-то другого. От внутренней тонкой трещины, что росла. Медленно, без звука. Кухня была стерильно чистой. Мама убиралась накануне. Плита блестела, холодильник гудел ровно. Всё на местах. И всё — не нужно. Он налил себе воды. Не пил. Смотрел, как крошка пыли плавает на поверхности. Открыл тетрадь. Попробовал читать. Буквы слипались. Мысли ускользали. Он просто… не мог. — Я… лягу, — сказал вслух. Его голос прозвучал неожиданно. Глухо. Как чужой. Как будто в комнате был кто-то ещё, и он говорил не себе. Поднялся. Прошёл в комнату. Сбросил одежду. Даже не снял — сдёрнул. Как будто хотел поскорее избавиться от оболочки. Рухнул на кровать. Залез под одеяло. *** Прошёл час. Или больше. Он не заснул. Просто лежал. Глаза — в потолок. Мысли — тонкие, как лёд весной. "Рома с Полиной…" Нет боли. Никакого предательства. Просто факт. Как снег за окном. Как воздух. Как ноль на градуснике. "Бяша, наверное, догадался…" Он всегда слишком много чувствовал. Даже если молчал. Шипилявил, смеялся, но всё понимал. "Мама с папой не звонят." "И не надо." "Скоро выходные. Посплю." "Или не посплю." "Плевать." Он чувствовал себя — гладким. Внутри. Без изломов, без обрывов, без колючек. Просто — никак. И вдруг… Стук. Резкий. Глухой. В стекло. Он резко приподнялся. Сердце чуть дрогнуло — не от страха, а от неожиданности. Стук был человеческий. Точный. Не ветер. Не случайность. Он сидел, не дыша. Несколько секунд. Потом медленно поднялся. Подошёл к окну. Дотронулся до шторы. Сердце — всё ещё ровное, но чуть быстрее. Отодвинул ткань. Выставил лицо к стеклу.