Апатичный

Антон проснулся медленно. Словно сквозь вату. Голова пульсировала тускло, как лампочка в подъезде. Глаза не хотели открываться. В теле — тяжесть. Будто его всю ночь таскали по снегу, неся на руках — и несли неправильно. Он не сразу понял, что его тошнит. Резко, тупо, без предупреждения. Желудок скрутило. Он сдёрнул с себя одеяло, нащупал тапки и, не вставая толком, пополз к двери. Коридор был тусклым, запахи кухни бил в нос. Он еле добрался до уборной и… встал на колени. Желчь, вода, воздух — всё вырывалось, будто из глубины. Тошнило долго. Тошнило без смысла, как и всё остальное. Он не слышал, как подошла мама. Только её голос: — Тошнит? Господи… Ладно, не иди сегодня в школу. Полежи, Антон, слышишь? Он только кивнул. Отошёл от унитаза. Сполоснул рот. Посмотрел на себя в зеркало. Отражение было чужим. Щёки впали, глаза — мутные, под ними тени. Волосы слиплись. Кожа казалась сероватой. Как будто он не спал, а где-то блуждал. Он вернулся в комнату. Сел на кровать. Потом лёг. Одеяло было холодным. Он смотрел в потолок и пытался вспомнить… лес. Алису. Зверей. Маски. Снег. Конфеты. Что-то в этом было тёплое. Что-то в их голосах — странное, но обволакивающее. И даже сейчас, несмотря на головную боль, ему казалось: на мгновение он почувствовал себя нужным. Им. Хоть кому-то. И почти — почти — ему стало легче. Но… Полина. Полина смеётся, держит Рому за руку, смотрит ему в глаза. Не в Антона. Никогда больше не в него. Апатия снова легла на плечи. Тяжёлая. Неподъёмная. Как будто наволочку наполнили мокрым снегом и положили сверху. Он закрыл глаза. День полз мимо. Он спал, просыпался, лежал. Иногда — снова вставал в туалет. Воды пил мало. Еда не лезла. Ничего не хотелось. Ничего не нужно. Зайчиком его называли только во сне. Здесь — он никто. Когда Антон снова открыл глаза, было уже светлее. Где-то капало — из крана, наверное. Шумела вентиляция. И в этом доме, новом и будто слишком пустом, вдруг раздались шаги. — Тооооня! — в комнату почти влетела Оля. Младшая сестра. В толстом розовом свитере, с хвостиком, который болтался, пока она лезла с ногами на край его кровати. В руке — какая-то фигурка из «Киндера», а щеки пунцовые от утреннего бега по лестнице. — Тебе мама сказала не ходить, — выдохнул он. — Ну я тиихо. Просто посижу… — Она шмыгнула носом. — Ты болеешь? — Типа. — Антон отвернулся к стене. — Тошнит. — А-а… А меня сегодня ведут на русский, ты же говорил, что он скучный, да? — Говорил. Он почти усмехнулся, но быстро сдержал это движение губ. Оля замолчала. Посмотрела на него. Подвинулась ближе. Потрогала его руку. — Холодный ты какой, как снег, фу, — шепнула она. И замерла. Потом вдруг прижалась к его боку. — Я не хочу, чтоб ты болел. Он ничего не ответил. Только прикрыл глаза. Тепло её худенького тела ощущалось рядом. И — почему-то — не раздражало. Но долго так быть не могло. — Оля! — раздалось с первого этажа. — Собирайся, уже пора! — Я пойду… — девочка нехотя сползла с кровати, обняла брата на прощание и ушла, громко топая по ступенькам. Антон остался лежать. Слушал, как она разговаривает с мамой, как хлопает дверь шкафа, как скрипят половицы под её весом. Звук уходящей жизни. Он пролежал ещё минут пятнадцать. Потом всё-таки встал. На кухне было пусто. На плите — каша. Уже холодная. Он наложил себе пару ложек, сел за стол, но съесть не смог. Каждый кусок будто комком вставал в горле. Желудок вздрагивал. Тошнота возвращалась. Он отодвинул тарелку и просто сидел, положив подбородок на руки. Хватит. Всё, хватит, сколько можно… В этот момент раздался звонок. Домашний. Глухой, резкий. Мама выглянула из комнаты: — Антон, подойди, пожалуйста. Это тебя. Он нехотя встал. Снял трубку. — Да? — Привет… Это Катя. Пауза. — Староста. Из девятого «Б». — будто он забыл. Антон сжал трубку сильнее. Привычная волна неприязни мелькнула где-то в животе, но — странно — тут же растворилась. Катя всегда была из тех, кого Антон мысленно называл гадюкой. Ядовитый шепот за спиной, ехидные взгляды, обидные полуправды. Но… После того, как её мама, Лилия Павловна, их бывшая классная, ушла в другую школу, Катя будто сменила кожу. Перестала перешёптываться. Не косилась на Рому и Полину. Сидела спокойно, даже… милая стала. Обычная. — Ты сегодня не пришёл, — продолжила она, чуть неуверенно. — Я просто… ну, думала, вдруг ты заболел. — Угу. Тошнит. — Он сказал просто. Не добавил ни сарказма, ни раздражения. Ни одного лишнего слова. Катя замолчала, потом тихо: — Понятно… Ну, я могу потом скинуть тебе, что задавали, если хочешь. — Не надо. Он чуть подумал. Потом, сам не зная зачем, добавил: — Спасибо. — Ладно. Поправляйся. — Её голос стал мягче. — Если что, звони. Я просто… ну… так. Щелчок. Разговор закончился. Антон стоял, глядя на трубку. Словно не поверил только что услышанному. Катя… заботливая? Что дальше? Бяша станет президентом? Он поставил трубку на базу и вернулся в комнату. На душе снова скреблось — не апатия, нет. Скорее, какая-то незнакомая усталость, будто душа, как и тело, вырвала что-то лишнее. Он лёг и снова закрыл глаза. Пусть всё само идёт… хоть куда-нибудь. *** Солнце опускалось за крыши. Небо наливалось мягким лиловым светом — будто кто-то медленно стирал дневной шум, закрашивая всё полупрозрачной гуашью. На крыльце нового дома, с которого открывался вид на замёрзшую улицу, сидели трое: Антон, Рома и Бяша. Крыльцо поскрипывало под их движениями. Из дома доносился глухой звук включённого телевизора — мама смотрела какой-то сериал, перемежаемый рекламой. Но здесь, снаружи, было тихо. Даже слишком. Рома что-то рассказывал, жестами подчеркивая фразы. О математике. О новом учителе физики. О Полине мельком — совсем мельком. Антон слушал, кивал. Но как будто вполуха. Бяша сидел ближе к перилам, обхватив колени руками, и шмыгал носом — у него по привычке не было шапки. Он говорил мало, зато ловил каждое слово. — Ты точно в порядке, Антон? — спросил вдруг Рома. Второй раз. С таким голосом, будто пытался попасть внутрь, под кожу. Антон не ответил сразу. Раньше бы отмахнулся. Сказал бы: всё норм, чего ты лезешь, забей. Но теперь… после того, что было ночью, после рвоты, Оли, звонка Кати… Он впервые помолчал. — Мне… не очень, — выдохнул он наконец. Голос будто прошёл через внутреннюю ржавчину. — Не так чтоб плохо, просто… Я немного устал, наверное. Рома кивнул. Медленно. Не стал переспрашивать. Просто сел ближе, так, что плечи почти соприкоснулись. Тепло его куртки ощущалось через ткань. Антон не отстранился. — Ты… если что, скажи, на, — шепеляво вставил Бяша. — Мы ж как бы не чужие, на. Мы ж… ну… вместе росли, на. — Знаю, — кивнул Антон, и впервые это не было пустым словом. Молчание стало тише. Не гнетущим — просто… присутствующим. Как если бы мир позволил им немного отдохнуть, прежде чем вновь заберёт внимание, силы, и душу. Антон посмотрел в небо. Над домами тянулись тонкие перья облаков. Ледяной воздух щекотал щёки. И всё же… Я ведь здесь. Пока что здесь. *** В доме было темно и тихо, как в пустом ящике. Даже обычные звуки будто исчезли: не хрустели половицы, не гудел старый холодильник на кухне, не скрипели стены от зимнего ветра. Дом будто затаился. Как и сам Антон. Он медленно поднялся по лестнице, опираясь на перила. Ноги были ватными, будто он не просто гулял вечером, а прошёл десятки километров по вязкой грязи. Тело горело внутри — не от жара, а от чего-то мутного, холодного. Живот тянуло, тошнота накатывала лёгкими, вялыми волнами. Каждый шаг казался лишним. Он прошёл в свою комнату, не включая свет. Свет уличного фонаря резал окно тусклым треугольником, вырезанным из холодной мглы. Мягкий и жёлтый, но вместо тепла приносил только ощущение мнимой защищённости. Как свет фонаря на пустой остановке — виден, но бесполезен. Сначала он просто собирался лечь. Просто лечь, укрыться и больше ничего не делать. Но взгляд случайно зацепился. Остановился. Замер. На подоконнике что-то стояло. Прямоугольная коробка. Белая. Чистая. Без украшений, без ленты, без надписей. Как будто аптечная. Как будто её оставили специально, чтобы он заметил. Но не сразу. Антон подошёл. Никаких мыслей. Только холод в пальцах. Только звон в ушах. Он протянул руку. Крышка легко поддалась. Конфеты. Слишком много конфет. Шоколадные, глазированные, в разноцветных фантиках. Мягкие, желейные. И — ананасовая. Его любимая. Ярко-жёлтая, с блестящей обёрткой. Всё будто бы правильно. Но что-то было не так. Сначала — запах. Едкий. Густой. Он не просто был рядом — он наполнял воздух. Будто кто-то проткнул пленку между мирами, и оттуда полился запах сырого, гниющего мяса. Приторный, влажный. Такой, от которого воротит, даже если ты ничего не ел целый день. Антон сделал один шаг назад. Рука дёрнулась, будто хотела закрыть коробку, но осталась висеть в воздухе. Конфеты не двигались. Просто лежали. Как будто они знали, что он смотрит. Как будто ждали. И он тоже ждал. Не думая. Не понимая. Ни страха, ни паники, ни ужаса. Только пустота. Холодная, ровная. Как в те утренние минуты, когда ещё не проснулся, но уже и не спишь. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, вечность. Он стоял. И тогда, когда дыхание начало выравниваться, когда грудь перестала сдавливать, прямо у него за спиной, почти в самое ухо, раздалось: — Съешь же их, Антоша… Шёпот. Медленный. Влажный. Густой. Как будто его выдохнули из мёртвых лёгких. Как будто это говорило нечто без рта. Или с ртом — но не человеческим. Он не обернулся. Он не дрогнул. Даже не вдохнул. Просто стоял, позволяя словам впитаться в кожу, в волосы, в кости. Словам, которые были слишком близко, чтобы игнорировать, и слишком чужими, чтобы принять.