Апатичный

Тихий, почти хрупкий стук в стекло — как будто не рукой, а ногтем. Антон не вздрогнул. Он просто встал. Потому что знал. Шторы не были плотно задернуты, и свет уличного фонаря нарисовал за окном её силуэт. Чёткий, недвижимый. Она не махала рукой, не звала — просто стояла. Алиса. Та самая. Та, что приходит по ночам — не каждый раз, но всегда вовремя. Та, с кем они уже говорили. Может быть, когда-то. Может быть, недавно. Может быть, вообще не во сне. Она стояла у крыльца. В длинной тёмной куртке, до самых голеней. На ней был капюшон, натянутый низко, скрывая не только волосы, но и половину лица. Из-под ткани виднелись только глаза. Большие, серые, смотрящие прямо в него. Они не сверкали. Они ждали. Антон оделся в полутьме, чтобы не разбудить родителей. Дом был новый, и пол не скрипел. Он был другой, не как тот прежний, где стены дышали гнилью. Этот — ровный, сухой, светлый. Но тишина в нём была густая, глуше, чем в лесу. Он накинул куртку, ботинки без шнуровки, капюшон. Не брал ни фонарика, ни телефон, ни нож. Он не шёл — подчинялся. Как будто снова был мальчиком в сказке, где на каждую ночь есть своя тропа. *** Алиса не обернулась, когда он открыл дверь. Просто сделала шаг, и он пошёл за ней. — Ты снова пришла, — сказал он в спину. — А ты снова вышел, — ответила она. Голос — глухой, без интонации, как будто покрытый ватой. Он не знал, слышит ли её по-настоящему, или только в голове. — Зачем? — Они ждут, — сказала она. — Кто? — Волчик. Совушка. Медвежутка. Снег под ногами был мягким, как вата, и тёплым. Воздух казался неснежным — будто бы весенним, тяжёлым. — Я не хочу. — А ты и не хотел. — Я просто... иду. — Это всё, что нужно. Когда они миновали окраину посёлка, начался лес, которого по логике не должно было быть. Он тянулся не вширь, а в глубину. Деревья стояли, как стражи — и у каждого была тень, даже без света. В воздухе пахло конфетами. Старой бумагой. Дымом от свечей. — Мы почти пришли, — сказала Алиса. — Куда? — Туда, где тебя называют по имени. Он хотел спросить, какому, но язык сам прилип к нёбу. *** В лесу стоял огонь. Низкий, будто костёр горел не на дровах, а на чём-то невесомом. Огонь не грел, но освещал — ровным янтарным светом, в котором почти не было теней. Антон остановился, и Алиса — рядом. Она посмотрела на него и чуть толкнула локтем. — Иди. Они ждут. — Кто?.. Он уже знал. И всё же шагнул вперёд. Первой к нему выскользнула Совушка. На ней была маска — картонная, с огромными глазами и перьями, нарисованными фломастером. Глаза маски чуть светились — или это только казалось. — Зайчииик, — протянула она, смеясь и покруживаясь. — У-у-у нас гость! У-у-у! За ней медленно вышел Медвежутка. Толстый, сгорбленный. На голове — меховая маска, почти шапка, с круглой мордой. Он тяжело сел прямо в снег и уставился на Антона снизу вверх. — Се-едь... бли-иже... — Куда? — Антон всё ещё стоял, не двигаясь. — К на-аам, — протянул Медвежутка, опираясь на лапу. — К у-у-угощению, — пропела Совушка и захихикала, пролетая мимо. — Зайчик п-р-р-ишёл, — донёсся голос третьего. Волчик. Он стоял поодаль, облокотившись на берёзу. Маска волка была вся исцарапана, а из-за прорезей видно: он улыбался. Губы тонкие, зубы белые, глаза — живые. — Смот-р-р-ите, он нас не узнаёт, — протянул Волчик. — Словно п-р-р-оспал... Антон открыл рот, чтобы сказать что-то — может, спросить, что происходит, но Алиса уже стояла у него за спиной. Близко. Слишком близко. Он почувствовал, как её рука касается его щеки. — Не волнуйся, — шепнула она. — Это просто вечерняя игра. И в следующее мгновение её пальцы — холодные, но мягкие — осторожно вложили что-то ему в рот. Конфету. Обёртка была уже снята. Он не видел её, не знал, откуда она. Но когда язык коснулся — он понял. Ананасовая. Его любимая. Тот самый вкус, который он ел в прошлом летом. Один раз. Запомнил навсегда. — Зайчику сладкого, — сказала Алиса и, наконец, улыбнулась. Волчик захлопал в ладоши, Совушка кружилась в воздухе с уханьем, Медвежутка лениво ткнулся мордой в снег. — Зайчи-ик, поиграааем? — у-у-у-укнула Совушка. — Пооостри-и-им, как ты бегаааешь, — медленно добавил Медвежутка. — Или м-р-р-азим тебя как снежинку, — ухмыльнулся Волчик. — Хи-хи. Антон сглотнул конфету. Она обожгла горло — не от сахара, а от чего-то непонятного. Он сделал шаг вперёд, в круг. Костёр трепетал, маски смеялись. Снег под ногами был очень белый. Слишком белый. Они смеялись. Все вместе. Совушка кружилась между стволами деревьев, то поднимаясь, то почти касаясь веток — как будто и вправду могла летать. — У-у-у, догоняяяй, зайчииик! — звенел её голос. Маска слетала, едва держась на резинке, но ей было всё равно. Медвежутка лениво барахтался в снегу, валяясь на спине и ковыряя пальцем в пакете с конфетами. — Эе-э, Ан-то-он, хочееешь... шоколадку-у?.. — тянул он, вытаскивая прямоугольник в красной обёртке и протягивая. Антон взял. Без слов. Без улыбки. Откусил. И — как всегда — ожог. Никакой боли, но горло обдало жаром. Словно проглотил кипяток. Он кашлянул, но никто не заметил. Волчик скакал по кругу на четвереньках, улюлюкая: — Кто п-р-р-ячется за ёлкой, кто п-р-рячется в тени? Не ты ли, зайчонок? — У-у-у, не зови его зайчонком, он же большой! — закружилась рядом Совушка. — Большоооой... но слаааадкий, — потянул Медвежутка. — Ещё карамельку?.. Антон съел. И снова — обожгло. Будто горло напоминало: это не то, чем кажется. *** Костёр не затухал. Он не трещал, не дымились ветки. Он просто был. Как часть пейзажа, нужная только для сцены. Алиса сидела чуть поодаль, на упавшем бревне. Молча. Не смотрела — просто присутствовала. Иногда кивала, когда кто-то звал: — Лисица, смот-р-р-и, как он к-р-р-утится! Или: — У-у-у, он снова конфетку хочет! Антон ел. Ему не хотелось. Он просто не мог не брать. Шоколадка. Ириска. Карамель. Ананасовая. Гранатовая. Медовая. Невозможное смешение вкусов, каждый раз — обжигающий ком в горле. И вдруг... Вдалеке — в самой глубине леса — прозвучало: «А-а-а—...» Мягкое, тянущееся. Половина — плач, половина — песня. Звук, который невозможно спутать. Чужой голос. Человеческий. Но непонятный. Антон застыл. Повернул голову. Замерли и Волчик, и Совушка, и Медвежутка — но иначе. Как будто только реагировали на его движение, а не на звук. — Вы это... слышали? — спросил он. Тихо, почти шёпотом. Но тишина вдруг стала глухой. — Чего? — протянул Медвежутка, даже не повернув головы. — У-у-у тебя что-то в ушах, зайчи-ик? — засмеялась Совушка, покрутив пальцем у виска. — Никакого звука не бы-р-р-ло, — Волчик усмехнулся, — ты, может, шуршание с чем-то спутал. Антон снова посмотрел в сторону леса. Там ничего не было. Только чёрнота между стволами. Он сглотнул. На языке — вкус клубничной конфеты. В горле — ожог. В голове — вопрос. Но задавать его больше не хотелось. Снег начал падать. Мелкий, сухой, как песок. Он ложился на одежду и не таял. Костёр горел всё тише, хотя не трещал и не уменьшался. Просто… становился менее важным. Совушка сбавила темп — теперь она больше не летала, а просто ходила кругами, следя за снегом. — У-у-у нас уже вечер, зайчик, у-у-у, — её голос звучал сонно, будто тянуло в зевок. Медвежутка, зарывшись в сугроб, зевнул, не прикрывая пасти. — Пораааа бы... домойыы... — пробормотал он, вяло маша лапой. Волчик молчал. Он смотрел в костёр, потом на Антона. Его маска чуть сползла набок — из щели виднелся один глаз. Он не моргал. Антон сидел на снегу. В руках — ещё одна карамелька. Он не ел её. Он не думал, зачем она. Просто смотрел, как блестит фантик в свете странного костра. Рядом опустилась Алиса. Тихо, спокойно. Она не говорила ни слова. Протянула руку, осторожно смахнула снежинку с его плеча. И — так же молча — прикоснулась пальцами к его виску. Холодно. Осторожно. Почти ласково. — Пора, — прошептала она. — Спатеньки. --- Он не шел. Он не выбирался из леса. Не говорил «пока». Не спрашивал, кто они. Он просто отплыл. Как будто кто-то медленно опустил занавес, закрыл глаза за него, убрал звуки, убрал снег. И — оставил только пустоту. Тихую, прохладную, белую. --- Антон очнулся в кровати. Света почти не было — лишь от окна отражался слабый лунный отблеск. Он лежал, не двигаясь. Сердце билось ровно. Одежда сухая. На руках — ни следов снега, ни грязи, ни царапин. Под подушкой — ничего. На тумбочке — стакан воды. Рядом — тишина. Он попытался вспомнить, как вернулся. Не смог. Вообще ничего. Будто вырезали. Он даже не знал, было ли это. Скосил глаза на окно. Снаружи — только темнота. Но на стекле, ближе к центру, запотевшим узором, была нарисована... морковка. Пальцем. Изнутри. Он закрыл глаза. Не вздрогнул. Не испугался. Просто позволил себе уснуть. И всё.