Апатичный

Понедельник начался тише обычного. Тишина была не в звуках — во дворе под окнами всё так же рычали моторы, где-то вдали лаяла собака, радио у соседей пробивалось глухим эхом через стену. Но всё это будто заглушалось одной-единственной вещью: тишиной телефона. Катя не писала. Вчера — ни одной буквы. Ни смайлика. Ни «привет». Ни даже случайного «я занята». Он ждал. Смотрел в экран, обновлял. Проверял, не выключен ли звук, не ушло ли сообщение в спам, не оборвалась ли сеть. Он не спал почти всю ночь. Сначала — лежал с телефоном на груди. Потом — просто лежал. Потом — сидел, уставившись в стену, пытаясь придумать причину, которая не звучала бы пугающе. «Может, болеет… Может, обиделась?.. Может, родители не разрешили?..» Ни одна мысль не звучала убедительно. Ни одна не давала покоя. Когда он шёл утром в школу, небо было слишком светлым, а снег — слишком хрустящим. Всё казалось натянутым, как во сне, в котором ты понимаешь, что это — сон, но выйти из него не можешь. Он шёл медленно. Долго стоял на остановке. Смотрел, как другие дети идут с портфелями, смеются, толкаются. Словно в другом мире. В том, где всё в порядке. Катя не появилась. И на остановке её не было. И у школы — тоже. Он уже почти собирался придумать себе объяснение — ещё одно, менее глупое — когда взгляд наткнулся. На доске у входа в школу — среди объявлений о кружках, потерянных варежках и предстоящем собрании — было новое листовка. Свежая. Белый лист, приклеенный в спешке, криво. На нём — жирным чёрным шрифтом: ПРОПАЛ РЕБЁНОК Смирнова Екатерина, 15 лет. В последний раз была замечена вечером субботы. Приметы: светлые волосы до пояса, голубые глаза, рост 165 см, одета в серое пальто, белую шапку. Просьба сообщить любую информацию по телефону… Он застыл. Словно кто-то отключил воздух. Снег под ногами перестал быть холодным. Шум машин стал тише. Мир — расплавился. Он не сразу понял, что сжал пальцы до боли. Бумажные краешки в кармане куртки — листочек с её номером, давно мятый, — будто жгли кожу. — Антон, ты чего? — кто-то хлопнул его по плечу. Одноклассник. Он даже не посмотрел, кто. Он не ответил. Просто шагнул в здание, будто в вакуум. *** На уроках он почти не слышал слов. Голоса преподавателей сливались в гул, как ветер за окном. Он смотрел в окно — на снег, на деревья, на проходящих мимо старшеклассников. Катя не могла просто так исчезнуть. Она бы написала. Хоть что-то. «С ней что-то случилось.» Эта мысль не хотела уходить. Она сидела в затылке, как ледяная игла. Каждый раз, когда он пытался её вытеснить — чем-то, кем-то, хоть чем-нибудь — она возвращалась. Глубже. Громче. Катя пропала. А он — ничего не сделал. Он вспомнил, как она смущённо смотрела в сторону на прогулке. Как держала руки у груди, будто пряталась. Как её длинные светлые волосы блестели на солнце, как она поправляла прядку, залетевшую в глаза. Как часто молчала. Как будто хотела сказать — но боялась. И теперь — тишина. Абсолютная. Пугающая. Оцепеневшая. *** За школой было тихо. Голые берёзы скрипели под холодным ветром, а асфальт, словно натёртый воском, поблёскивал от недавнего инея. Антон стоял, опершись плечом о кирпичную стену, и смотрел в мутное небо — как будто надеялся, что оно ответит. Но оно молчало. Катя пропала. Не вчера, не утром. Весь день воскресенья она не отвечала на сообщения, и теперь, когда всё стало яснее, холод внутри только усилился. — Эй, на, — послышался голос за спиной. Антон обернулся. Бяша, в чёрной куртке и с капюшоном, накинутым поверх вечно небритой башки, шагал к нему с каким-то странным выражением — будто хотел пошутить, но знал, что не время. Рядом с ним шёл Рома — молчаливый, руки в карманах, тень от капюшона закрывала глаза. — Ты чего такой? — спросил Бяша, хлопая Антона по плечу. — Ещё хуже, чем обычно выглядишь, на. Как будто духами по лесу бродил. — Катя пропала, — сказал Антон. — Ну да… — Рома вздохнул. — Я утром видел это объявление. Антон ничего не ответил. Он чувствовал, как сжимается сердце. Как будто что-то цепкое и липкое тянется изнутри, откуда-то из груди, туда, где был ком из страха, боли и ярости. — Я думал, она просто заболела, — продолжил Рома, — но… — Ты ж сам говорил, что она не из тех, кто будет вот так пропадать, — бросил Бяша. — Ни с того, ни с сего, на. Рома молча кивнул. — Мне не нравится всё это, — пробормотал он. — Всё слишком… правильно. Слишком похоже на другие случаи. — Какие ещё случаи? — спросил Антон. — Ну… — Рома на секунду задумался. — Летом, помнишь, девочку из четвёртого класса искали? Лиля. Её так и не нашли. Только рюкзак в лесу. Имя кольнуло. Антон вспомнил, как стоял у доски объявлений, вцепившись в краешек гнилого деревянного щита, и смотрел на фото — светловолосая девочка, в косичках, с застенчивой улыбкой. Исчезла без следа. — Всё это… — Антон сглотнул. — Это не просто так. — Да ну, на, — Бяша замотал головой. — Ты серьёзно хочешь сказать, что это всё связано? У нас тут не город. Тут вообще ни хрена нет, кроме снега, на. — Именно, — Антон посмотрел в сторону леса. — Ни хрена нет. Кроме них. — Кого — них? — Рома чуть нахмурился. Антон замолчал. Он не мог сказать. Не мог описать, что творится в его голове. Кто такие «они» — звери с масками, с кукольными голосами и липкими конфетами, с чужими глазами и липкой угрозой в каждом жесте. Он чувствовал, что если начнёт говорить, то не остановится. Или сойдёт с ума. — Слушайте… — Бяша вдруг потёр руки. — Может, ну его, на? Может, не будем просто ждать, когда очередного ребёнка найдут в овраге, на? Пошли сами искать, на. В лес. Рома посмотрел на него с сомнением. — Мы же не следователи. Не спасатели. У нас даже фонарей нет. — Но у нас есть ноги, на, — буркнул Бяша. — И глаза. — И интуиция, — добавил Антон. — У меня есть подозрения, где она может быть. — Откуда? — Рома вскинул бровь. Антон вновь промолчал. Не мог же он сказать, что чувствует внутреннее присутствие — Зайчика, духа, тени, чего-то хищного и голого внутри. Что этот голос в голове ведёт его куда-то — в самую гущу их страха. — Я просто знаю. — Мда, — протянул Бяша, почесав висок. — Ну, а мне чего? Мне всё равно делать нечего, на. Батя опять пьяный, мать орёт, сестра сидит в телефоне и слушает какого-то рэпера, на. Хоть лес проветрю, на. Рома опустил взгляд. — У меня свидание с Полиной… — Серьёзно? — удивился Антон. — Ну… Она сказала, что надо «обсудить субботу». Не знаю. Думаю, она просто хочет убедиться, что я не обиделся. — И ты реально пойдёшь? — спросил Бяша. — Я… Не знаю. Антон стиснул зубы. Не хотелось слышать о Полине. После того вечера в кафе что-то в нём надломилось. Катя тогда выглядела такой хрупкой, такой близкой — а сейчас её нет. А он стоял здесь, с чужими голосами в голове и чужой злобой под кожей. — Слушай, — обратился он к Роме. — Мы же друзья, да? — Конечно. — Тогда помоги мне. Найдём её — и ты идёшь куда хочешь. Рома долго молчал. Потом кивнул. — Хорошо. После школы. — Идёт, на, — подтвердил Бяша. — Берём еду, воду, ножи — и топаем, на. — Ножи? — усмехнулся Рома. — А вдруг медведь, на? Или… хуже, на. Троица замолчала. Снег начинал сыпаться всё гуще, и ветер налетал с севера, обжигая лица. Антон смотрел в сторону леса. Он чувствовал, как внутри шевелится что-то… нет, кто-то. Зайчик молчал, но его присутствие чувствовалось — как напряжённая струна, натянутая до скрипа. Лес ждал. И они тоже. Они отправились сразу после последнего урока. Дорога от школы до опушки заняла меньше получаса, но казалась длинной — потому что никто не говорил, потому что каждый шаг отдавался тяжестью в ногах и давлением в груди. Небо уже было мутно-серым, рыхлым, как вата, что вот-вот прольётся слякотью или снегом. В воздухе стоял влажный холод, такой, что казалось, будто и лёгкие покрываются инеем. Антон шёл первым, не оборачиваясь. Он знал дорогу — или ему казалось, что знал. Внутри что-то дрожало, пульсировало, сжималось в комок. Рядом шагали Рома и Бяша: первый — молча, сжав кулаки в карманах куртки; второй — шаркал ногами и тихо сопел, словно от обиды или страха. — Странно всё это, на, — пробурчал Бяша после долгого молчания. — Вот просто — взяла и исчезла? Так не бывает. — Не бывает, — хрипло подтвердил Рома. — Если бы она… Ну, если бы решила уйти, она бы хоть написала. Или кому-то сказала. Хотя бы Полине. Хотя бы мне. Антон ничего не ответил. У него внутри уже всё слиплось в узел. Он не хотел слышать их версии. Не хотел думать, что всё это — случайность. Он знал, что это не так. Он чувствовал это так же ясно, как холод на щеке. Катя не могла просто исчезнуть. Он знал её — не громкую, не смелую, но добрую, тихую, словно сотканную из чего-то прозрачного и нежного. Её смех был будто шорох тонкого ветра, а походка — лёгкая, неслышная. Она не была из тех, кто устраивает сцены. Если бы ушла — оставила бы след. Хоть тень. Хоть знак. Но следа не было. Только её отсутствие — тяжёлое, как груз на сердце. Они свернули на лесную тропу. Узкую, подмёрзшую, засыпанную неравномерно выпавшим снегом. Ветки низко свисали с елей, словно хотели коснуться лиц. Тропинка змеилась вглубь, в серую чащу. Деревья стояли, будто молчаливые свидетели. Антону стало не по себе. Он уже был здесь. Недавно. Но… не с ними. Не в этот день. Не с этой целью. Он помнил снег — тогда он был мягче. Помнил темноту — тогда она была плотнее. Помнил её — ту, что вела. Слова её уже стёрлись, но тень осталась. Как остаточный свет после лампы, выключенной ночью. Их было четверо. Тогда. А теперь — трое. И никто, кроме него, не знает, что было на самом деле. Он не мог сказать. Не мог объяснить. Не мог признаться. Он не знал, как. — Ты уверен, что мы туда идём? — спросил Рома, немного отстав. — Что это не просто блуждание? — Здесь всё… похоже, — ответил Антон, глядя вперёд. — Но, кажется… кажется, здесь. Они шли ещё дальше. Молчание сгущалось, словно становилось вязким. Телефоны в карманах будто тяжелели — и не хотелось доставать их, не хотелось тревожить это место искусственным светом. Лес был… живой. Он наблюдал. Птицы молчали. Ни одного звука, кроме хруста шагов по снегу. Даже ветер казался в этом месте иным — осторожным, скрытным. Они остановились на небольшой поляне, где земля была утоптана. Старая костровая яма, пара обломанных веток. Всё покрыто тонким слоем инея. Антон вгляделся. Не та поляна. И всё равно внутри дрогнуло что-то — как будто память пыталась что-то выцарапать из глубины: лица в масках, конфеты, голос, называющий его "зайчиком"… Но всё смазано. Всё — как сон. — Здесь? — спросил Рома. Антон кивнул, неуверенно. Он не знал, где именно. Всё и правда было похоже. Всё и правда сливалось. Бяша сел на поваленное дерево и закурил. Затянулся, выдохнул в ладонь. — Хрень какая-то, на… — пробурчал он. — Мы просто ходим по кругу. Тут всё одинаковое. Даже если она и была здесь — теперь её точно нет. Рома смотрел в лес, вглубь, в темнеющие просветы между деревьями. Его лицо было напряжено. — Может, она… может, её забрали. — Кто? — спросил Антон. Голос у него прозвучал слишком резко. Рома пожал плечами. — Не знаю. Кто-то. Что-то. Мало ли… Звери. Антон вспомнил их. Маски. Плавные движения. Конфеты в ладонях. Голоса. Тонкие, вкрадчивые, будто из сказки. Катя не знала про них. Катя не должна была знать. Но если она пошла в лес сама… Если её нашли… Он почувствовал, как у него сдавило живот. Как будто изнутри кто-то сжал мышцы в кулак. — Я вернусь сюда. Позже. Один. Он сам не заметил, как произнёс это вслух. — Что? — обернулся Бяша. — Я говорю… мы уже ничего не найдём сегодня, — тихо сказал Антон. — Надо идти. Темнеет. Рома взглянул на него пристально. Будто что-то почувствовал, но не сказал. Они вышли на дорогу, уже почти в полной темноте. На обратном пути никто не говорил. Ни словом. И каждый из них уносил с собой только тишину. Но Антон знал — это не конец. Это только вход. Он вернётся. Ночью. Когда лес снова примет его. Когда он будет один. Потому что именно тогда начнётся правда. *** Ночь была глухой, как закрытый гроб. Ни ветра, ни звуков — только хруст его шагов по обледеневшему снегу. Он не включал фонарик. Не хотел. Свет мог разрушить хрупкую паутину тишины, в которой пряталось что-то важное. Лес пах холодом и сосновой смолой. Деревья, как сторожевые псы, молча расступались. Тропинка вела глубже, будто помнила его. Он не думал, не колебался — шёл, будто во сне. «Ты идёшь правильно, зайчик.» — голос в голове был спокоен. «Ты готов. Почти.» Он увидел поляну не сразу. Её не было — и вдруг она возникла, будто выросла из тумана. Снег здесь лежал неровно, вмятый, будто кто-то здесь плясал или бился. Или умирал. В центре — тело. Он замер. Глаза расширились, дыхание застряло. — …Катя. Она лежала в неестественной позе, как кукла, которую бросили на пол. Одна рука отсутствовала — обрубок аккуратный, как после хирургии. Волосы, белоснежные, как иней, разметались по снегу, слиплись от крови. Глаза полуоткрыты, и в их стеклянной глубине застыло последнее — ужас? недоумение? прощание? Он не смог двинуться. Колени дрожали. Горло пересохло. > «Не отворачивайся. Смотри.» — Зайчик дышал в затылок. — «Ты должен помнить. Она не случайная. Они взяли её. Поиграли. Как с тобой хотели.» — Кто? — выдохнул он, но уже знал ответ. Шорох. Слева. Потом справа. Снежинки закружились. Темнота сгущалась. Из леса вышли они. Волчик — в серой маске с торчащими ушами. Хищная пластика, движения быстрые, как у юркого зверя. Совушка — в маске совы с чёрными глазами, одета в длинный плащ, движения тихие, словно скользит. Медвежутка — массивный, в коричневом, с перевязанной рукой, на которой проступила свежая кровь. И… она. Четвёртая. В маске, похожей на лису. Форма тела — тонкая, почти грациозная. Пальцы — как у пианистки. Движения — выверенные. Она стояла чуть поодаль, но в упоре её взгляда было что-то, от чего внутри всё закололо. Алиса. Он не видел лица — но знал. Он всегда узнавал бы её, даже в самой чудовищной личине. — …Зачем вы… — голос сорвался. — Зачем вы это сделали с ней?.. Волчок усмехнулся — или показалось. — Потому что она пришла. Мы не звали. Но она пришла. А те, кто приходит — остаются. — Она не была для этого, — прошептал Антон. — Она была… — Слабая, — сказала Совушка. — И красивая. Мы хотели поделиться. С тобой. Ты ведь хотел делиться? Хотел. — Молчи… — прорычал Медвежутка. — Ты пришёл сам. Так и играем. Их окружение сжималось. Антон отступил на шаг, а потом что-то щёлкнуло внутри. Зайчик вышел. Не физически — но полностью овладел движениями, голосом, дыханием. Антон стоял внутри себя — в уголке, как в капсуле, и смотрел изнутри, бессильный, как зритель. «Дай я разберусь, зайчик. Только на минутку…» Он сделал шаг вперёд — и в тот же миг воздух разорвался. Они рванули с разных сторон — все сразу. Волчик — сбоку, резко, как лезвие. Совушка — сверху, будто бросилась с ветки. Медвежутка — напролом, всей тушей. Не было времени думать. Удар в бок сбил дыхание — Волчик пробил肋ку локтем, и Антон согнулся, а следом Совушка прыгнула на спину. Ногти — как когти — впились в кожу. Боль обожгла. — Гррр… — хрип из его горла вырвался уже не его голосом. «Пусти меня, я покажу.» — прохрипел Зайчик. Антон отдался. Их тела слились. Границ не осталось. Он стал ими обоими. Колени рванули вверх — подбив Совушку. Та захрипела, упала, и Зайчик в нём сразу развернулся — и укусил Волчка за лицо. Сквозь маску. Кровь пошла из-за стекла. Медвежутка налетел, как снаряд. Грохот. Они упали в снег. Лёгкие не могли вдохнуть. Кулак — в челюсть. Второй — в живот. Третий — по затылку. «УДАРЬ! УДАРЬ! НЕ ДУМАЙ!» — вопил Зайчик. Рука сама нашла палку из снега. Тяжёлая. С сучком. Он врезал ей Медвежутке в висок — хрустнуло. Второй удар — по пальцам. Хруст. Крик. Третий — по маске. Она треснула пополам. Кто-то — Совушка — царапала шею сзади. Он заревел, откинулся назад — затылком в лицо. Удар. Хрип. Снег — алый. Её голос — сдавленный: — Он… зверь… он не человек… — ДА! — закричал он. — Я — НЕ человек! Он вгрызся в руку Медвежутки — кожа прорвалась. Кровь — горячая, мерзкая — залила губы. Но он не отпускал. Он рвал. Волчик снова бросился — сверху, с палкой. Та ударила по плечу — оглушительный звон боли. Зайчик в нём взвыл, тело качнулось — но остался стоять. Он зарычал, прыгнул, опрокинул Волчка в снег, врезал кулаком в горло. Один, два, три… Пока тот не затих. Он задыхался. Все трое валялись рядом — живые, но сломанные. Совушка кашляла кровью. У неё было вывихнуто плечо. Медвежутка — хрипел, держа перебитые пальцы. Волчик — дрожал, прижимая живот. И тогда он обернулся. Алиса всё ещё стояла. Не шелохнувшись. — Тебе мало? — прохрипел он, кровь текла по губам. — И ты — одна из них? Ты просто смотрела, как они убивают её? Она не ответила. Только подошла ближе, сняла маску. И всё равно не сказала ни слова. Лицо было как камень. Холодное. Смотрела — как на дичь. «Она — часть их. Прими это. Не ищи в ней того, чего нет.» — Зайчик шептал устало. Он рухнул на колени. Всё болело. Руки — в ссадинах. Кожа — разбита. Зубы — покрыты чужой кровью. И где-то в стороне, в снегу, всё ещё лежала Катя. Белая. Хрупкая. Как ангел, на которого сорвались звери.