i wanna fuck you like an animal

Занавешенные мутные окна сквозь тёмные шторы едва-едва пропускали острые тонкие лучи закатного солнца. Они падали на прохладный скрипучий пол, тщетно силясь осветить хотя бы что-то в погружённой во мрак комнате. Мятые простыни глухо шуршали под напряжёнными дрожащими пальцами, кои с каждым новым мгновением сводило судорогой ещё пуще. Они сжимались, обеляя острые костяшки, и безнадёжно разжимались снова, безжизненно отпуская тёмную тонкую ткань. Хотя вся последняя надежда была именно на неё, дабы хоть как-то удержать связь с поплывшей перед глазами реальностью. Горячие губы томно, мучительно медленно плыли по коже, с каждым новым, даже самым малейшим соприкосновением оставляя почти ожоги. В то время, как такие же, до звёзд перед глазами и колючих мурашек, объятые пламенем ладони изучали подтянутое стройное тело под тканью широкой футболки. Грубые пальцы вырисовывали линии на тонкой коже рельефного живота, порою дразняще специально скользя вниз, в то время, как раскалённые уста кропотливо ощупывали вытянутую напряжённую шею. Скользили неторопливо, с наслаждением... Вкушая каждый миллиметр, упиваясь ласкающей язык лёгкой солоноватостью. А после, без церемоний, крадутся назад, и впиваются твёрдыми острыми клыками в чувствительную кожу. И из пересохшего горла против воли вырывается тяжёлый сиплый стон, что сладкой рекой пролился с приотворённых сухих уст. — Нашёл, — упоённым тягучим шёпотом просипел истомленно Рафаэль. И впился в обнаруженное слабое место снова, присасываясь к нему влажными губами, — А ты ведь говорил, что у тебя их нет... — З-заткнись... — сквозь сжатые зубы выдавливает Кейси, сильнее вцепившись подрагивающими пальцами в простыни. Однако, стоически сносить все запредельно наглые ласки юноши с каждой секундой ему было лишь труднее... И напряжённые челюсти безнадёжно слабнут вновь, выпуская наружу сдавленный грубый стон, под конец ставший на ноту выше. — Наглеешь, — усыпляя оставшиеся крупицы внимания, обжигая тяжёлым дыханием раковину, прошептал тот в ответ. И раскалённые хризолиты в одночасье лицезрели, как по коже от шеи рухнули крупные горячие мурашки. А следом за ними — неконтролируемая сладкая дрожь, невольно приотворившая пересохшие бледные губы, — В твоём положении тебе очень невыгодно выёбываться. — Это угроза? — собрав ту ничтожную горстку гордости, что осталась в охмелённом сознании и глотая возбуждённую дрожь в хриплом голосе, рьяно ухмыляется парень. И воспалённые мрачные бездны через плечо сверкнули ответно на пламень ярких изумрудных радужек. — Это голые факты. Я ведь могу просто сделать так. Грубые длинные пальцы фамильярно зарываются в растрёпанную копну пепельных волос, подцепляя попутно и чёрную бандану, крепко завязанную узлом на затылке, и одним рывком тянут податливую голову назад. А в следующее мгновение крепкие острые зубы вонзаются в задрожавшее худое плечо, мертвецки впиваясь в объятую пожаром кожу. — Раф! — закатывая помутнившиеся очи, вскрикивает Джонс, и дрожащей напряжённой ладонью вплетает объятые судорогой пальцы в чужие густые волосы. Может, хотел оторвать от занывшего плеча разгорячённую голову, а может... Хотел прижать ближе, дабы больше никогда, никогда Рафаэль не мог отпрянуть. Но тот это делает. И растягивает пухлые пылающие губы в запредельно довольной улыбке, сверкая злорадно клыками. Тошнотворно. Тошнотворно и обворожительно одновременно. Кейси хотелось его ударить, хотелось стереть эту надменную усмешку с его лица. И в то же время хотелось впиться в эти пьянящие разум губы, обласкать каждый их миллиметр, кусать и оттягивать нижнюю... И оба желания были одинаково сильны. — Ну и где теперь вся твоя гордость? — неуёмно продолжает зубоскалить Раф, щуря пронзительные миртовые очи почти по-лисьи, — Сдаёшься? — Ещё чего, — отсёк неприступно юноша, в то же мгновенье растягивая сухие губы в такой же надменной улыбке. Словно бы та могла как-то перекрыть факт того, что кончики пальцев до сих пор подрагивают. Словно бы та могла как-то отвлечь от безумствующего в груди сердца, что с ненормальной скоростью разгоняла кровь по всем сосудам. Словно бы та могла сбить распалённого Рафаэля с толку. Слишком наивно. — Да ну? — в напускном удивлении вскидывая густые брови, колючим сарказмом отзывается тот. И шибче вплетает крепкие пальцы в чужие растрёпанные волосы, уже ощущая на кончиках пальцев, как взмокли корни, — Тогда пеняй на себя. Вслед этим словам, парень, с немалой силой дёрнув опустевшую голову на себя, стремительно сократил расстояние сам, без церемоний, слов, подготовок, вцепившись в так лелеявшие этого иссохшие губы партнёра. А он тут же отзывается на сию дерзость гортанным низким стоном, что, подобно буйному ключу, пробился в чужую глотку. Рафаэль же упивался каждым миллиметром его уст совершенно вольно. Грубо сминал их под своими, а хват на уже почти ноющем от него затылке усиливал лишь больше, будто намереваясь слить лицо и губы Джонса со своими в единое целое. Прикусывая тонкую нижнюю, при том намеренно чуть задевая острый прохладный шип пирсинга, голодно оттягивал её, неволей заставляя обнажить ровный ряд зубов. А после вонзался снова, гибким горящим языком нахально пробиваясь в мокрую глотку и хватая другой. Но тот также не отставал, быстро втягиваясь в сию безумную борьбу, чему юноша был лишь несказанно рад. Ведь оттого пьяная сласть заведомо известной победы будет только ярче. Пылающие ладони цепко обхватывают тонкие бледные запястья, сжимая их едва ли не до синяков, и крепкий стан подаётся вперёд, без труда роняя объятое мурашками обомлевшее тело на ворчливо скрипнувший матрас. Юноша, не переставая вжимать руки своего дорогого друга в помятые тёмные простыни, со звонким откровенным причмокиванием отпрянул, и первые пару мгновений вдоволь выласканные опухшие губы потянулись следом. Но, быстро осознавши бессмысленность сего действия, Кейси лишь бессильно откидывает пусть и никакими мыслями не заполненную, но до невозможности тяжёлую голову на холодную подушку, закрывая мутные глаза, что уже не смогли, и вряд-ли в ближайшее время смогут различать хоть что-то пред собою. А алые раскрытые губы рвано источали шумные горячие вздохи, в бесполезных попытках хоть немного привести в себя обомлевший от столь резкого напора организм. Только сейчас парень полностью осознал, насколько на самом деле распалился. И наскольно ничтожно мало стало воздуха вокруг, отчего тяжёлое дыхание, сбито вздымающее худую грудь, оборвалось хриплым загнанным кашлем. — А теперь? — столь же нагло вопрошает до невозможности довольный собой Рафаэль, с пленительной сверкающей улыбкою склонясь ближе к багряному лицу партнёра. — Сукин сын, — шипит сквозь стиснутые зубы тот, слабо приподнимая голову, будто бы пытаясь даже угрожать. — Допиздишься щас. И Кейси, будто протрезвев, тут же тянет мокрые губы в ехидной коварной ухмылке: — А я только этого и добиваюсь. — Ты добился. Цепкие пальцы таки выпустили из стального плена ноющее запястья, на бледной коже которых на долю секунды мелькнули выраженные белые отпечатки, что быстро порозовели. На сие Джонс даже вслух облегчённо выдыхает, уже всерьёз запереживав, что после этого вечера будет вынужден отправиться в травмпункт с переломами. Но долгой передышки ему не предоставили. Те же пальцы довольно быстро находят новый объект для истязаний — ни в чём неповинную футболку, явно на несколько размеров больше нужного. — В ближайшее время она всё равно не будет нужна, — просто бросает юноша и, покрепче хватая лёгкую ткань, быстро срывает её с худого тела. Быстро, так, что даже молниеносная хвалёная реакция Джонса сработала не сразу. Но его чуткий слух явно смог уловить едва слышный треск пары швов на бедном изделии, отчего все мышцы вдруг напряглись, а полузакрытые мутные глаза прояснились, раскрываясь шире. — Ещё футболку мне порви, — ворчит он, кривя тонкие губы в исключительном негодовании. — Не о тех вещах переживаешь, — будто бы даже скорбно закачав головой, тянет парень, слегка вскидывая брови. А затем вновь склоняется максимально близко к пылающему лицу, едва ли не касаясь своим носом чужого. Словно держащихся на честном слове швов футболки было мало, уже походящие на голодных змей пальцы вновь оплетают чужие руки, вытянув их в тот же миг высоко над головой. Свободная же ладонь тянется к чёрной узорчатой бандане, украшавшей быстро попытавшуюся отворотиться голову (правда, сие было бесполезно), также легко, как мгновением назад расправившись с ненужным широким верхом, расправляясь и с ней. И та, будто бы уже заведомо поняв, что имевшим на данный момент огромную власть и силу пальцам противиться не стоит, покорно обвила под собою пленённые запястья своего же обладателя, стягивая их практически с той же неимоверной силой. А тот на это сдавленно зашипел, хмурясь до слабых морщинок на переносице. — Вот же подонок, — ядовито процедил Кейси последнее слово, попутно пытаясь высвободить исстрадавшиеся руки из безжалостного плена, — О, неужто ты бы без этой тряпки не справился? На тебя это не похоже. — Не справлюсь. Или ты мне предлагаешь с воздухом потрахаться? — невозмутимо вопрошает Рафаэль, выгнув инстинктивно бровь. — ...Придурок. — Я хотя бы не сосу. И пухлые губы хамовато расплываются в подлой улыбке, обнажившей оскаленные зубы. На столь возмутительное подстрекательство Джонс же отреагирует незамедлительно. Вспыхнет повторно, наверняка покроет пятиэтажным матом, может даже попытается стереть столь самодовольное выражение хлёстким ударом колена. Жаль только, что такой возможности ему не дали. Едва только губы приотворились, дабы сразить пламенной речью из всей нецензурной брани, кою юноша узнал за семнадцать лет своей жизни, как их тут же вновь накрывают чужие, загоняя все слова обратно, поглубже в глотку. Кейси мычит. Мычит что-то нечленораздельное, хмурится, вьётся ужом на калёной сковороде. Попутно старается отпихнуть тяжёлое тело подальше от себя, давя на широкую грудь. А в ней же беснуется разбушевавшееся, горящее тысячами пожаров, сердце. И оно велит обладателю напора не сбавлять. И Рафаэль не сбавляет. Сжимая под цепкими пальцами ткань чёрной банданы, удерживающей запястья, он склоняется только ближе, едва ли не ложась на партнёра всем телом. Он целует до невозможности нагло. В разы, в разы наглее, чем до этого. Врывается в чужой рот языком, вольно изучает влажную полость, ощупывая всё, до чего мог бы дотянуться. Он кончиком проскальзывает по нёбу, спускается ниц и фамильярно хватает чужой язык, утягивая в свой рот. Кусает. Кусает много. Без всякой пощады кусает нижнюю губу, а затем плотно присасывается к ней, смачивая накопившейся горячей слюной. Упивается. Смакует каждый миллиметр, жадно вкушает мутнящие рассудок раскрытые уста, подобно голодному остервенелому зверю, что был лишён всякой еды на долгие месяцы. А Кейси же успевал лишь только стонать, прогибаться, подобно натянутой тетиве, растеряв все те без того ничтожно маленькие силы, дабы воспротивиться. Хотя, втайне... Он ужасно жаждал этого. Жаждал грубости, развязности, которой Раф его немилосердно душит. Только он в этом не признается. Но ему и не нужно. Ибо пальцы снова начали дрожать. Последний томный низкий стон тягучей дымкой обжигает тонкую кожу солёных губ, и Кейси со звонким мокрым причмокиванием отстраняется, приоткрывая затуманенные глаза, заблестевшие рефлекторными слезами в уголках. Но абсолютно провокационно блестел меж зубов его ехидный самодовольный оскал. Кой уверенно держать было практически невыносимо. — Я заставлю тебя визжать, как самую дешёвую и грязную шлюху, — тяжело сглотнув обуревающее всё тело возбуждение, что послышалось бы в неумолимой дрожи охрипшего голоса, не переставая тянуть притворно уверенную ухмылку, сипло цедит юноша, пуще щуря без того почти закрытые глаза. — Попробуй, — тем же тоном отвечает Рафаэль, оскалясь с откровенным вызовом в засверкавших изумрудных радужках. Его и Джонса, несомненно, очень сильно роднила одна черта. Лёгкое воспламенение. Оба, даже при самой малейшей искре, вспыхивали незатухаемым огромным пожаром, стоило лишь услышать краем уха даже малейшее подстрекательство, провокацию. Кейси на неё откликнулся в одночасье. Лишь чуть завидел самодовольную горделивую улыбку на чужом раскрашенном багрянцем лице, тут же пожелав от неё избавиться. Запотевшие ладони упираются в крепкую широкую грудь, грубо сбрасывая даже не попытающееся тому воспротивиться тело на помятую постель. — М-мм... Боюсь, со связанными руками тебе тяжело будет, — глумится вновь Раф, закидывая за голову ладони и сцепляя лениво пальцы в замок, — Или ты настолько хорошо ртом работаешь? — Вот и проверишь, — кратко отзывается парень, уводя хмельной взор вниз, к натянутой плотной ткани широких чёрных джинсов. Та уже довольно продолжительное, оттого и невыносимо мучительное, время стягивала эрегированный затверделый член, бугром проступавший сквозь несколько слоёв раздражающе стесняющей одежды. Поняв без слов, что требовалось, юноша, прикусив чуть дрогнувшую губу, медленно раздвинул ватные ноги, под глухой шорох тонкой ткани простыней. Он в то же мгновение падает ниц, расположив всё гуще наливающееся багрянцем лицо совсем близко, неприлично (хотя приличия не может быть и в помине) близко к застёгнутой серебряной ширинке, что от жёсткого выступа, казалось, вот-вот лопнет и разлетится по всей комнате. Тёплое дыхание шлейфом обдаёт натянутую ткань, и Джонс приливает к ненадёжной молнии губами, легко зажимая меж ними маленький замок. На что в ответ, сверху, слышится шумный отрывистый вздох, понёсший за собою горячую россыпь крупных мурашек. — Я ведь ещё даже не начал… — усмехается хрипловато юноша, — Уже? — Пизди меньше, — глухо рыкнул Рафаэль, нахмурившись, — Я тебя, блять, о каждом сказанном слове пожалеть заставлю. — Жду с нетерпением. Тонкие губы крепче обхватывают замок, и под резким рывком головы тот с сиплым жужжанием соскальзывает вниз, расстегнувши мучительно давящую ширинку. А после, с горячим сухим поцелуем, льнут к тугой бордовой ткани боксеров, поневоле заставляя слабо дрогнуть колени. Затуманенная голова поражённо валится на смятую прохладную наволочку мягкой подушки, и рука сама невольно хватается за край, цепляя мозолистыми пальцами ткань. Тихий удовлетворённый смешок невесомо слетел с мягких приоткрытых уст. И, следом, те продолжили сквозь за последние несколько минут ставшее ненавистным бельё касаться разгорячённой плоти, покрывая медленными поцелуями пах. И каждое тихое причмокивание отдавалось в голове эхом. Каждый горячий вздох, сочившийся между, слал под кожею сотни и тысячи высоковольтных разрядов, от коих позвоночник рефлекторно выгибался. — Кейси... — едва разлепляя губы, хрипит Рафаэль, опустив туманный взор на парня. Но из-за представшей пред очами картины вдруг начала кружиться голова, и тяжёлые веки сами закрываются, а уголки густых бровей сводятся к слабо сморщившейся переносице, — Завязывай... — Что такое? — самодовольно скалится тот, из под тёмных ресниц хищнически сверкая бурыми мглистыми очами, — Так быстро сдашь назад? — и вослед, невзрачные губы с мелкими трещинами, будто окатывая уязвлённые оголённые нервы дымным кипятком, снова прислоняются к напряжённому паху, с двоякой ласкою скользя по ткани выше, к головке. Для беспробудно опьянённого душащим его нетерпением Рафа сие стало подобно яркой искре, что в одно мгновение выбила из пустого черепа былую истомленность. А за искрою вспыхнуло с новой силой пламя, кое зажигалось всегда непременно. Нет… ничего, тем более такая провокация, не успеет прошмыгнуть мимо. Сгорит до серого пепла. Цепкие пальцы, вдруг освобождаясь от всякой мелкой судороги, рьяно зарываются в лохматую копну жёстких обесцвеченных волос, на острые костяшки наматывая растрёпанные пряди. Грубые подушечки передавливают влажный от пота затылок, и одним рывком буйная голова отстраняется от затверделой плоти. Сия развязность в одночасье откликается в чужом гортанном тягучем стоне, откликается россыпью опаляющих тонкую кожу мурашек, что обуяли всё тело вплоть до кончиков задрожавших пальцев. Откликается закатившимися глазами и одурманенно прикрывшимися веками, что скрыли пылающую там, ещё мгновение назад, тёмную древесину. Откликается бессознательно отворёнными потрескавшимися губами, что разлили пару загнанных шумных выдохов, теснившихся доселе в давящей клетке рёбер. — Меньше тявкай, — грубо басит Рафаэль, рапациозно ещё больше сжимая в мертвецком хвате чужие волосы. И тянет упоённо губы в издевательской улыбке, как прежде. Тошнотворно и противно. Чарующе и пленительно. Джонс чувствует эту улыбку. Чувствует каждым миллиметром кожи, слышит в глухом обронённом смешке, даже не раскрывая век видит её. И в висках безрассудно мечется обезумевшее сердце, по всему телу приливными неуёмными волнами обрушая колючие мурашки, сводящую каждую мышцу судорогу, и сгущая в бледной сбито вздымающейся груди густой едкий дым асболютного вожделения, что одурял не хуже табачного. — Какой грозный... — прохрипел он глухо, от кружащего голову пьяного возбуждения едва в силах вообще повернуть язык и разлепить губы. Он прекрасно знает, что ходит по лезвию ножа. Прекрасно знает, что своими словами, действиями, да даже невольно расплывшейся на губах ухмылкой точит лезвие, подливает масла в уже сродни адскому пламя, кое, будь материальным, выжгло бы тело до горстки пепла. Но он того и добивался. — Вынуждаешь, блядь, — рокочет ответно сквозь сцепленные зубы Раф. А после, выдавив из себя злорадную улыбку и покрепче впившись пальцами в чужие волосы, сильнее одёргивает голову Кейси, выгибая его бледную шею, — По самые гланды тебе засажу, сука. — Я возьму сам. Наглая улыбка растягивает губы в последний раз, прежде чем окутанная хмельной дымкой голова падает вниз, вновь приливая к нестерпимо давящей ткани боксеров. Тонкие губы льнули к напряжённому члену, даже сквозь слой злополучного белья явственно ощущая гудящую пульсацию набухших вен. Упивался. Упивался чужой запредельной ненасытностью, кою каждый новый сухой чувственный поцелуй разжигал только сильнее, хотя и своя клокотала и бурлела столь же неистово, заставляя тяжело сглатывать накапливающуюся во рту вязкую слюну. Бледные губы некрепко хватают тугую тёмную ткань трусов, и медленно тянут вниз, наконец освобождая от изнурительного плена разгорячённую плоть. Сверху слышится блаженный тяжёлый вздох, и голова, что на мгновение помутнилась, с глухим стуком облегчённо валится на подушку. Затуманенные глаза с доселе едва открытыми веками на миг раскрылись шире, и чуть-чуть приподнятые уголки губ вдруг опустились от представшей… картины. Даже если подозревал, даже если множество раз мысли брали спонтанный, неясно чем вызванный уклон в сторону чужих габаритов, сейчас изумление нисколько не убывало. Но сие изумление смешивалось, в то же время, с предвкушением, коего Кейси сейчас не стал бы и не захотел отрицать. Острый кадык под тяжёлым слышным глотком дёрнулся, а сухие слепившиеся губы с трудом приотворились, пропуская горячий воздух, чувствительно коснувшийся нежной головки. А следом без того раскалённую плоть обжигает мокрый язык, заблестевший прозрачными каплями слюны. Он расслабляется, лениво проскальзывает по возбуждённому кончику, и специально на миг вновь напрягается, давя на узкое отверстие уретры, вызывая шумный выдох сверху. Ещё один. Снова. Снова... Влажные губы плыли по пульсирующим венам, спускались вниз неровной дорожкой мокрых поцелуев. Прозрачные отпечатки тонкой кожи губ с маленькими трещинками легко холодили чувствительную раскалённую плоть, вытягивали блаженным дурманом влажной прохлады и едкой дымкой возбуждения, что осела в жарком спёртом воздухе ставшей неимоверно душной комнаты, тяжёлые истомленные вздохи и глухие, но столь же неумолимо горячие стоны, что сочились сквозь крепко накрывшую приотворённые губы ладонь. Но неспешная река глухих стенаний, лившаяся мелкими ручьями наружу и постепенно едким дымом оседая на стенах, обрывается и чуть затихает. — Блять... — рыкнул, едва ли не задыхаясь, Рафаэль, хмурясь и закрывая застланные густым туманом, почти слепые от обуревающего возбуждения глаза. Тонкие веки смыкаются с каждою секундой плотнее, и мелкими морщинками покрывается переносица, от коей по лбу ползут неглубокие складки покрывающейся бисеринками пота кожи. Грубые тонкие пальцы слепо нащупывают копну растрёпанных жёстких волос, тут же бесцеременно в неё зарываясь и прижимая податливую охмелённую голову плотнее к налившейся горячей плоти, — Б-быстрее давай... Хорош лизаться уже... Джонс кривит невзрачные губы в странноватом подобии лукавой ухмылки. Жаль, слова Рафаэля его не убедили. Взор опускается ещё ниже, к мошонке, кою эти проклятые губы в то же мгновение мягко обхватывают, от основания шеи до копчика пуская неестественную дрожь. И этой дрожью Кейси более, чем доволен. Продолжает. Мокрыми поцелуями смачивает солёную тонкую кожу, плотно, с упоением к ней присасывается, зажимает меж уст покрепче, и в следующий же миг чуть отстраняется, роняя на особенно нежный покров лёгкий поцелуй. Который после смазывает влажным и горячим языком, нарочито скользит им чётко посередине и, остановившись ближе к основанию члена, вновь примыкает губами, чрез которые проливает низкое, почти утробное приглушённое мычание. И это вконец выбивает из под ватных ног обомлевшего парня и так очень шаткую землю, срывая с одурённо приоткрытых губ протяжный зычный стон, который из тяжёлой груди вырвался безо всяких преград, прорезав сгустившийся смогом удушающе жаркий воздух. — Блять, ещё раз туда замычишь… — едва оправившись, глухо рычит Раф, хмуря дрожащие брови и щуря заметно помутнившиеся глаза, пред которыми всё стало похожим на беспорядочные тёмные пятна безо всяких очертаний. Он хотел, очень хотел сказать что-то ещё, но этой возможности ему, увы, не дали, и все слова, с очень высокой вероятностью, максимально желчные, вырвались новым резким стоном, — С-сука!.. — ватная ладонь тут же накрывает пылающее лицо, пальцами крепче сжимая бордовые щёки. Но, к великому для юноши сожалению, его невыгодное положение это нисколько не спасает. Кейси принимает его слова, как вызов. И оттого не останавливается, прижимается плотнее, мычит вновь, на этот раз позволив себе больше. И чем дольше это длится, тем сильнее и губительнее для Рафаэля эта безнадёжно опьяняющая, уже почти доводящая до оргазма вибрация, что шлёт под кожу губительный ток, сгущающийся липкой колючей массой на кончиках пальцев, и те крепче сжимают в судорожной хватке чужие растрёпанные волосы, на что запредельно довольный мучитель глухо хмыкает. Решив сжалиться, он, всё же, отпрянул от влажной полыхающей кожи, и, ведя по внутренней стороне члена горячим языком, поднялся до розовой головки. Из узкой щели уретры мелкой каплей вытекает прозрачный вязкий предэякулят, и юноша его тут же слизывает, провоцируя отрывистый вздох сверху. А после обхватывает чувствительную головку губами, втягивает щёки, мокрыми стенками сжимает её, образует влажный вакуум, и Рафаэля пробивает на крупную бессознательную дрожь, что прогибает до предела напряжённую поясницу, проталкивая член в чужой рот сразу почти наполовину, отчего Джонс сдавленно стонет, жмурясь до ярких пятен. Горячая струя шумного выдоха вытекает сквозь раскрытые губы, опоясывая член, и в уголках глаз проступают мелкие капли рефлекторных слёз, кои юноша тут же смаргивает. И, вновь выдохнув, раслабляет напряжённое горло, заглатывая член полностью. Раф обеими руками зарывается в его пепельные волосы, и неволей вновь срывается на стон, уже не до конца понимая, жив ли вообще. Он не чувствует земли под ногами, не видит ничего пред собою оттого, что глаза застелила плотная чёрная пелена, кожу обуял едва сносимый жар, от которого та блестела мелкой испариной на лбу и висках. И губы раскрываются в немом блаженном крике, а медная голова откидывается назад, когда тело приливной волной окатывают новые ощущения, от коих сердце бешено мечется в грудной клетке, а низ живота немилосердно тянет. Кейси скользит вверх и вниз по члену, от основания поднимается до половины, мокро причмокивает солёной влажной кожей, намеренно, будто зная, что партнёра это сведёт с ума, тянет упоённые стоны, и вновь заглатывает, одурманенно закатывая глаза. Чрез пару мгновений поднимается снова, доходит до головки, принимаясь описывать её мягким скользким языком. Сначала неторопливо, тягуче, а следом только больше смелея, играя ею так, как только вздумается. Накрывает её расслабившимся языком, сжимает крепче меж влажных губ, а после мягко её целует, отпуская. А в следующий миг, вновь глотая, прижимает её к внутренней стороне щеки, отчего та снаружи проступает бугорком. Тогда Рафаэль понимает, что больше терпеть не способен. И, в последний раз, под чужой звонкий стон толкнувшись глубже в горло, выходит, после чуть ли не набрасываясь на Кейси, тут же в стальной хватке сжав его тонкие запястья, что и так были намертво связаны крепким узлом чёрной натянувшейся ткани расписной банданы. А тот и не противится, расфокусированно, пьяно разглядывая лицо повисшего над ним парня, и упоённо от сего зрелища щурясь, словно ему было лишь всласть наблюдать, как тот скалится, как его тело трясётся от нетерпения, от необузданного желания, что свербит под кожей, стучит в висках и тянет где-то внизу живота. — Презики и смазка в верхнем ящике, слева, — на мгновение метнув мутный взгляд к прикроватной тумбе, поясняет юноша, и нагло скалится, тут же почувствовав, как только сильнее сжались на запястьях грубые пальцы. Свободная рука Рафа тут же ретиво тянется к тумбе, мелко дрожащими пальцами рывком отворив самый верхний ящик, и выудив оттуда бутылёк смазки вместе с глянцевой упаковкой презервативов, что перемещаются на чуть запылившуюся столешницу. Смиловавшись, мозолистые пальцы, всё же, выпускают ватные запястья и опускаются к широким тёмно-серым джинсам, зажимая меж жёстких подушечек холодный металлический язычок и стягивая его вниз, расстёгивая ширинку. После же джинсы, вместе с чёрными боксерами, улетают в пыльный угол комнаты, и перед и так плывущим взором предстаёт абсолютно нагое горячее тело, от вида которого на секунду потемнело в глазах. Под бледной кожей длинными полосами бугрятся рёбра, что сбито вздымаются при тяжёлом дыхании. На впалый подтянутый живот, поневоле напрягшийся, ниспала дымчатая размытая тень, а на натренированных вальяжно раскинутых в стороны ногах вьются тонкие рдеющие полосы света, что опоясывают лодыжки, круглой волною приподнимаясь на выраженных суставах. Внизу живота неровными тонкими линиями пульсируют налившиеся вены, кои закрыл припавший к плоскому животу полувставший член. Пепельные спутавшиеся волосы с отросшими корнями распростёрлись на контрастирующей с ними тёмной наволочке подушки, небрежными слабо завившимися от влаги прядями ниспадая на блестящее горячей испариной зардевшее лицо, что расплылось в хмельной вульгарной улыбке, блестящей острыми клыками. Сквозь тёмные ресницы воспалённой яшмой крадутся прищуренные карие глаза с расширившимися и почти полностью закрывшими радужку зрачками, что замыленным взором скользят по чужому лицу. Выжидают. А следом с задушенным глухим стоном закатываются и вновь скрываются под дрожащими зажмурившися веками, когда Раф в очередной раз за этот вечер накрыл чужие губы своими, срывая с них эту обворожительную и раздражающую улыбку и растворяя её в накатившем приливной волною всеобъемлющем жаре, сдавливая её под невосполнимым голодом. Он зарывается пальцами в густую растрёпанную копну, давит на затылок, пытается почти слиться в одно целое с этими одуряющими губами. И Рафаэль не знает, и не задумается, дурманят они так потому, что насквозь пропахли табаком, или потому, что это губы Кейси Джонса. Он грубо сминает эти губы, хватает их своими, жжёт кончик языка осевшей на чужой тонкой коже сигаретной горечью, и впивается в них без доли милосердия зубами, срывая новый обрывистый стон, тонущий в кипящей пучине меж опухших и алеющих от поцелуев губ. Кейси выгибается почти дугой, словно всё тело поразило прицельной молнией, и закидывает безвольные руки на чужую взмокшую шею, под дрожащими пальцами сжимая прилипшие к горячей коже длинные пряди. С почти утробным рычанием юноша впивается в тонкие губы с ещё большим остервенением, проникнув в горячий влажный рот бойким языком и хватая чужой, плетя беспорядочные узлы, с которых Джонс сбивается, не имея возможности спокойно вздохнуть, и Рафаэль садистски упивается этим. Беспрепятственно ощупывает обратную сторону губ и тянется к ребристому нёбу, после снова хватаясь за чужой язык и утягивая его к себе, пока Кейси под сим необузданным напором бьётся неуёмной судорогой, впиваясь тонкими пальцами в длинные волосы в бесплодных попытках отдёрнуть чужую помутнённую голову. Та не поддавалась. Напротив, будто становилась с каждым касанием только тяжелее. Острые клыки впиваются в тонкую кожу опухших губ, тянут, и поцелуй уже перестает быть таковым, перерастая в попытку съесть заживо, порвать на части. — Блядь, — хрипит, на мгновенье отпрянув, Джонс, хмурясь. А после, тут же рьяно возжелая мести, цепляется за чужие губы снова, отвечая тем же. Той же, если не большей, не знающей границ наглостью. Стягивает языками узлы, ведёт за собою, чтобы следом грубо оттолкнуть, а ещё через миг вновь обвивает чужой язык своим, пробует, задыхается. И тут же, словно вырывая из хмельной дымки, пускает высоковольтный разряд, с ещё большей силою вонзаясь в нижнюю губу, с неё же срывая низкий утробный стон. На уголке губ выступает невзрачная капля вязкой смешавшейся слюны, что горячей липкой нитью тянется вниз, стекая по острому подбородку, и, как кажется, уже высыхающая от неумолимо нарастающего жара спёртого дыхания, чья паутина сплелась намертво, и ни Кейси, ни Раф не знают, кто дышит чаще, чьи рваные вздохи жгут кожу. Наплевать. Сердце дробью беснуется в гудящих висках, голова ощущается медной, а по телу безутешными волнами пробегает крупная дрожь. Сквозь беспроглядный дым, звенящую пустошь в голове, прорезаются раскалённые, как алый металл, касания. Широкая грубая ладонь скользит по светлой коже, на кончиках пальцев тянет за собою мурашки, останавливается на груди, резко сжимая её, выбив резкий вздох, ползёт вниз, к рельефным рёбрам, по неглубоким впадинам пробегаясь шершавыми подушечками, и тянется по втягивающемуся напряжённому животу, соскальзывает, цепляясь за бока, следом прижавши пластилиновое тело к жёсткому матрасу, тянется к паху, инициируя тихий обрывистый выдох. — Псина мартовская, — цыкнул глухо Рафаэль и, почувствовав, как меж зубов парня уже скрежечет желчь, резко сжал в фамильярной хватке чужой уже затвердевший член, большим пальцем накрыв отверстие уретры. Кейси сжимает губы в невзрачную тонкую нить, закидывая голову назад и жмурясь до ярких пятен пред слепыми глазами. Но, даже так, вновь срывается на придушенный вздох, когда чужой немилосердный палец вдавливается в чувствительную плоть сильнее. — Громче, — рыкнул в самое ухо парень, а следом, не давая побелевшим от перенапряжения устам разжаться, чтобы что-то сказать, влетает облитым невесть когда смазкой пальцем в тугой узкий сфинктер, загоняя сразу по костяшку, давя ею издевательски на лихорадочно сдавившее грубые фаланги кольцо. Всего лишь мгновением назад хриплый и томный голос срывается на несдержанный надсадный вскрик, отлетающий скрипящим эхом от стен душной комнаты. Всё тело будто прошибает острой длинной иглою, что от поясницы до загривка проходится по всем позвонкам, выгибая его в почти болезненную дугу, и тянет таз навстречу этим наглым рукам, глуша тупую боль, за считанные секунды становящуюся самым безумным блаженством. Раф ощупывает со всех сторон обжимающие его тонкие стенки, размазывает по чувствительным тканям лубрикант, прицельно и донельзя умело дурманя и так скупой разум своего сходящего с ума партнёра, подушечками прощупывая наиболее уязвимые точки, давя на обнажённые сети нервов, прежде, чем добраться до уязвлённой упругой простаты, под аккомпанемент нового звонкого стона. Хищническая улыбка тянется по устам парня, и он, облизнув запредельно довольно опасно заблестевшие клыки, вытасикивает мокрый палец, издевательски оставив внутри только кончик. Но лишь затем, чтобы следом ввести оба. Лишь затем, чтобы вырвать из чужого горла новый бесконтрольный хлёсткий стон. Методично лишая без того скупого рассудка, вколачивался длинными пальцами в увлажнённые донельзя чувствительные к каждому его движению стенки, вытаскивая наполовину, влетая снова, и неустанно точно, невыносимо метко вбиваясь в простату, не скупившись несколько раз целенаправленно вдавиться в неё жёсткими подушечками слишком, слишком умелых пальцев. В тот краткий промежуток между невыносимыми толчками Рафаэль добавляет третий палец, отчего Кейси с почти умоляющим скулёжем едва ли не подпрыгнул на измятой постели, невольно только глубже насаживаясь на гулко вбивающиеся в него горячие фаланги. В последний раз толкнувшись особенно грубо, юноша неторопливо вытаскивает вымокшие пальцы, отчего Джонс инстинктивно, с неудовлетворённым глухим стоном, тянется вслед за ними, слишком привыкший и слишком одурманенный тем наглым голодным напором. Глянцевый квадратный пакетик с жалобным треском разрывается под острыми цепко впившимися в неё клыками, открывая одурённому взору скатанную белёсую резину тонкого презерватива, коя тут же торопливо обтягивает уже болезненно отвердевший член, смазавши предэякулят, невзрачной каплей выступивший на побагровевшей головке. Раф обхватывает широкими ладонями чужие упругие бёдра, прижимая их к своей пояснице, понудив впиться подрагивающими острыми коленями в широкие бока, не в силах ухватиться хоть за что-то ещё. Следом его рука вновь обхватывает бутылёк лубриканта, выливая на прижатую, но нарочито не входящую плоть несколько тягучих тускло блестящих струй. И те тут же дразняще размазываются по тугому кольцу сбивчиво сжимающихся мышц, вынуждая измождённого Кейси безнадёжно ёрзать, прижиматься ближе, уже едва находя в себе силы терпеть это истязание. Но тот не успевает даже собрать воедино в своём притупившемся сознании ту безумную мольбу, прежде, чем всякий намёк на даже жалкое каких-то слогов в голове вышибает одним резким остервенелым толчком. — Раф!.. — надрывно взвыл в одночасье забившийся крупной дрожью Джонс, в то же мгновение подавшись собственными бёдрами навстречу чужим, бесстыдно упиваясь тем, как глубоко, как блядски хорошо вонзился в его тело этот твёрдый пульсирующий член, с самым первым движением безошибочно ударив по уязвлённой железе. Пальцы Рафаэля цепко впиваются в тонкую пылающую кожу, царапая её крепкими ногтями, почти болезненно притягивая ещё ближе, ещё глубже, выбивая из поалевшей груди стоны, ругательства, собственноое имя, что смешивались с гулкими мокрыми шлепками от каждого нового движения, с хриплым скрипом проминающегося под ними матраса. Едва способный уловить хоть что-то взор скользнул к растянутому розовеющему отверстию, из коего выскальзывала больше, чем наполовину, порой до самой головки налитая разбухшая плоть, следом с вязким хлопком и новым стоном исчезая в чужом ненасытном теле, что лихорадочно сжимало его полыхающими стенками, будто бы вовсе не намереваясь отпускать. — Жёстче, — рывком прижимая партнёра к себе, шепчет аккурат в его губы Кейси, растягивая собственные в дрожащем подобии горделивой улыбки. И, боги, в какую грязную, почти доводящую до оргазма композицию складываются эти закатывающиеся, но всё ещё желающие выглядеть хищными и неприступными глаза, этот придушенный, напускно уверенный тон и столь вульгарное и, казалось бы, невозможное сейчас бессовестное подстрекательство. Но Раф ведётся. Ослеплённый и обожжённый искристым порывом, вдруг сгребает запутавшиеся взмокшие волосы на затылке в стальную хватку, рывком оттягивая медную голову назад и вгрызаясь безмилосердно в дрожащий кадык разморённого парня, в одно мгновение вонзившись в него особенно глубоко, и тот, выругавшись протяжным стоном, впивается в его широкие плечи ногтями, безвылазно пьянея от этой блаженной, с трудом сносимой боли, с каждой секундой желая только больше, больше, больше. Рафаэль оставляет крупные алые пятна своими ненасытными губами, глуша собственные сдавленные стоны, на его выгнутой шее, зубами оставляет всё новые и новые багровеющие впадины на сухой шершавой коже, а следом, с помесью почти сюрреалистичной, такой насмешливой нежности и первобытного голода слизывая солёные капли испарины с пышащего жаром покрова. И туманит тем самым без того спутанные мысли, чтобы, как ножом в спину, впиться в чувствительную пульсирующую жилку, чётко посередине, проступившую выпуклой полосою на вытянутой шее. Ритм становится грубее, отчаяннее, всё безумнее, безумнее, до тупого гула в пояснице и бёдрах от этого невыносимого натяжения каждой мышцы, прежде, чем с самым последним, самым жёстким толчком замереть, войдя до упора. С обкусанных опухших губ срывается дрожащий шумный выдох, и тонкую резину изнутри заливает густым и горячим, только пуще растянув её. И того было достаточно, чтобы Джонс, с последним осипшим стоном, излился белёсыми струями на собственный судорожно втягиваяющийся живот, сжимаясь рефлекторно вокруг ещё не вышедшего горячего члена. Но тот вскоре выскальзывает, и Рафаэль, найдя в себе силы только на то, чтобы опереться на секунду на дрогнувший локоть, падает сбоку, ртом хватая отяжелевший разряжённый воздух. Никто из них двоих не знает, сколько они так лежали, пытаясь унять бешеный стук сердца и наполнить ставшие бездонными лёгкие кислородом, вдохнуть полной грудью, что вмиг показалось чем-то невозможным и невыполнимым, прежде, чем Раф, всё же, сумел найти в себе силы немного пошевелиться. Провести ладонью от лба до подбородка, медленно стирая с горящего лица крупные капли липкого пота. А следом, приподнявшись на локтях, стянуть использованный презерватив и, завязав его в узелок, на удивление метко бросить его в небольшое мусорное ведро поодаль. После взор его, всё ещё только пытающийся сфокусироваться, скользнул по безвольному телу, растёкшемуся по мокрым простыням недвижимым разморённым желе, что не смогло так быстро оправиться, глядя слепыми глазами в произвольную пустоту над головою. Ватные пальцы, раздражающе вдруг ослабшие, уцепились за затянутый ими же тугой узел на чужих тонких запястьях, после нескольких неудачных попыток наконец развязывая его и освобождая онемевшие руки, на что Кейси облегчённо вздыхает. И, следуя примеру куда более живого, в сравнение с ним, юноши, предпринимает попытку чуть приподняться, но в тот же миг со сдавленным шипением сражённо откидывается обратно на постель, закрывая свинцовые веки. — Сука... — вновь приоткрыв чуть больше прояснившиеая очи и мельком уловив на себе настороженный взор, хмурится Джонс, опуская негодующий болезненный взор на исполосованные чужими ногтями бёдра и колени, на коих краснеют расплывчатые следы безудержно сжимавших их ладоней, — Я ни ног... ни задницы не чувствую из за тебя, кретин... — досадливо проскрежетал он, наконец полностью обернувшись к пусто смотрящему на него парню. Тот лишь приподнял вопросительно бровь, а следом, неожиданно даже для самого себя, лениво оскалился. — Не благодари.