Доступ разрешён

Когда устанешь, приходи, приходи, приходи

на кухни в бережных и нежных хрущевках, хранилище надежд для потомков

      Время уже сильно за полночь, когда Паша с Фомой выходят из клуба, тяжелая дверь захлопывается за их спинами, отрезая от бьющей по ушам музыки и человеческой толпы. Фома на ходу застегивает пальто, а Паша лезет проверить телефон. Открывает первое же сообщение — и не верит глазам своим. На всякий случай перечитывает дважды. Если бы кто-то сказал Паше лет пять назад, что он однажды будет рад информации о совершенном убийстве, Семёнов бы серьезно задумался о психическом здоровье этого человека.       — Ты уже в курсе? — задавать такие вопросы Паша не любит в целом, но Фоме — особенно, потому что у того политика «я тебе не солгу, но и всей правды не скажу, особенно если вопрос поставлен так, что от ответа можно уйти».       — Ты о чем? — Фома оглядывается, замирая на ступеньках.       — Баркас застрелен в Тюмени. Стрелял Архитектор. Фома несколько раз оторопело моргает.       — Неожиданно. Может быть он и правда не при делах, этого не узнаешь, и Паша поспешно отбрасывает свои подозрения. У него появилась неожиданная и потенциально самоубийственная идея минут пятнадцать назад, они с Фомой еще сидели и выпивали в клубе. Паша оглядывается по сторонам, убеждаясь, что их никто не услышит, и негромко спрашивает:       — Помнишь, ты как-то сказал, что, если мне понадобится помощь с Архитектором, ты поможешь?       — Да, конечно, — с готовностью кивает Фома. — Просто скажи, что нужно делать.       — Нужно найти одного человека, — и Паша открывает в телефоне фотографию Семенчука. Показывает её Фоме, не сомневаясь — поймёт. Тот недолго всматривается сначала в снимок, потом — в Пашу, проверяя, видимо, что не сошел с ума, и кивает, но ничего не говорит. Паше ой как не нравится, когда Фома затихает, становясь молчаливо-замкнутым, уходит в себя, как в панцирь, и взгляд у него медленно стекленеет. В клубе, перед Танком он еще держался, но на улице они сейчас одни, и Фома всё дальше забирается в свою ракушку. В прошлый раз такое было недавно совсем, после того, как Архитектор застрелил Анну возле ангара. Они втроём — Паша, Фома и Вася, — стояли около брошенной винтовки и буквы «А» на ней: лицо Тучкова было мокрым от слёз и крови, лицо Фомы же было застывшей маской, он смотрел сквозь людей вокруг и до самого возвращения в Петербург ни слова не проронил — и начал пить на следующий день. Паша не представляет, что у него в голове прямо сейчас: последние два дня были смертоносно-разрушительными — взрыв в «Трёх кабанах»; потом чертов парк, где всё едва не закончилось самоубийством Фомы; перестрелка с тюменскими в отеле. Это даже для самого стрессоустойчивого человека чересчур. Паша практически не сомневается, что, оказавшись в одиночестве своего дома-склепа, Фома снова будет искать спокойствие в алкоголе.       — Можем у меня посидеть, — предлагает Паша в попытке хоть немного его растормошить. — Таня в командировку уехала. Фома чуть оживает, встряхивается, сгоняя поволоку с глаз, и кивает со словами «поехали», улыбки только не хватает, но Паша и не рассчитывает особо. Лёха у него давно не был, последний раз — после всей этой истории с Лесником, а потом как-то не получалось встретиться вдвоём. Они оба выпили, но Фома свою машину здесь точно не оставит, да и Паша на службу завтра тоже не собирается ехать на метро. Маловероятно, конечно, что их рискнет остановить патруль — слишком уж приметные номера машин, поэтому Фома говорит «езжай, я за тобой». Паша всё время дороги поглядывает в зеркала: представительный мерседес едет следом за ним, как кортеж. Со стороны, вероятно, так и выглядит: никто не пытается перестроиться и влезть между ними. Двор забит, на Пашино парковочное место никто не претендует — все прекрасно знают, чья машина здесь стоит, а Фоме приходится парковаться поодаль. Паша ждёт его, грея руки в карманах и пряча нос в воротник. Ветер закручивает мелкие падающие снежинки спиралью, утром обещают настоящую метель. У Паши горят от холода кончики ушей, когда Фома подходит к нему, и в свете фонаря, под которым они оказываются, накатывает воспоминание. Много лет назад они точно так же стояли: Фома тогда вышел по УДО после первой своей отсидки, через несколько месяцев после Пашиного дембеля. Паша его не стал встречать, смалодушничал, боясь, что тот, кого он увидит в воротах колонии, уже не будет Фомой. Слишком много ребят из тех, с кем они вместе выросли, к тому времени успели вернуться с зоны жестокими отморозками. Но Фома нашёл его сам, вечером того же дня: окликнул издалека и не сразу подошел, выдержав дистанцию. Настороженный, дёрганый, с несколькими заживающими отметинами на лице он казался старше своих лет. Семёнову хватило простого «привет, Паш», сказанного Лёшиным простуженным, севшим голосом — и носом он шмыгал, и на порывистое Пашино объятие сильно сжал его в ответ горячими ладонями. Он температурил — и все равно пришёл к Пашиному дому, прождав под снегом не один час. Паша позвал его к себе, не мог не позвать, и они сидели на кухне, ели жареную картошку прямо со сковороды, сталкиваясь вилками — Фома ел торопливо, жадно, ребра и ключицы у него светились при каждом вдохе — он признался, что до самого своего освобождения просидел за драку десять дней в карцере — начальник оперчасти пожалел, чтобы не портить условно-досрочное, просто закрыл там, нигде это не отметив, — но с кормежкой было грустно. Они были трезвые в тот вечер, трезвее некуда. Первый поцелуй вышел мокрым, с горьким привкусом анальгина, и Лёха ждал, что Паша ему просто даст по морде, но Семёнов поцеловал в ответ. Бритый затылок Фомы кололся под пальцами, от его тела веяло нездоровым жаром, но, видит бог, ни с кем больше Паша не был так близок — не физически, а где-то на уровне самой души, — и его кожа помнила тот вечер, и Лёху, уткнувшегося лбом ему в солнечное сплетение и обнимавшего двумя руками. Он остался ночевать, спал на диване под двумя шерстяными одеялами, свернувшись угловатым клубком, а Паша сидел рядом на полу и клял себя за трусость. Спать не хотелось, вернее — бурный поток мыслей-самоедов не позволял. Паша помнил, как в прихожей поднял неаккуратно брошенную куртку Фомы: из кармана выпала початая пачка дешевых сигарет — и следом высыпались тонкие пластинки жевательной резинки, завернутые в бумагу. И нет уже того нескладного пацана — вместо него криминальным миром Петербурга рулит влиятельный бизнесмен со стальным взглядом, и обычные сигареты он бросил — ходит, как все, с электронной, и всё так же старательно не курит при Паше, тот не любит запах. В квартиру к Паше они поднимаются молча, встречают припозднившуюся соседку — на Фому она смотрит с подозрением, но ничего не говорит. Тому, кажется, всё равно, слишком он известная в городе личность, чтобы на все косые взгляды внимание обращать. Раздеваться в одной прихожей, сталкиваясь локтями — давно забытое старое, непривычное новое. От пальто Фомы и Пашиной куртки пахнет порохом — фантомно или нет, но в химчистку определенно стоит сдать. Паша вскидывает брови, когда Фома снимает пиджак, под которым оказывается кобура — вот что значит костюм, сшитый на заказ, ткань перекроена так, что наличие оружия со стороны просто не определить. Оба пистолета — и свой и чужой, — Паша забирает в сейф, до утра. На часах семнадцать минут второго — ночи, естественно, — и как назвать этот прием пищи, человечество пока не придумало, но Паше, который последние сутки перебивается одними шоколадками и кофе, всё равно. Таня благоразумно готовит на три дня вперед, если куда-то уезжает, зная прекрасно, что Паша с готовкой не заморачивается, если остается один. Он сейчас ставит рюмки и наливает в каждую стылой водки прямиком из холодильника, пока Фома хозяйничает с тарелками возле плиты. На Танину запеканку с мясом и овощами а-ля советский санаторий оголодавший Паша накидывается, стараясь хотя бы не чавкать. А Фома ест скорее из уважения к нему, из тарелки до рта доносит совсем чуть-чуть, то и дело замирая с зажатой в левой руке вилкой. И на водку не смотрит — Паша, недолго думав, забирает у него рюмку, ставит вместо нее кружку с чаем — хорошим, он его еще из Минусинска привёз, купив перед самым самолётом. Они с Фомой тогда ржали: один два ведра помидоров в Петербург везёт, второй — мешок чая, два сапога пара. Фома делает пару глотков и сжимает кружку в ладонях, грея руки. Мыслями он где-то далеко, но взглядом здесь, глядит в упор, и Паше от этого не то непривычно, не то неуютно: в обычной жизни — да и на службе, — никто не смотрит на него так: если только вскользь, мельком, быстро теряя интерес. Паша отодвигает тарелку и встаёт, колеблясь. Фома сейчас — открытая книга, каждая эмоция на лице написана, только из Паши чтец никакой, он и свои переживания-то с трудом распознает. Но и оставлять его в таком состоянии нельзя, а что делать — непонятно.       — Лёх, — осторожно начинает Паша. — Если я чем-то могу… Он не договаривает, Фома качает головой и одними губами произносит «сядь», и он все еще единственный человек, которого Паша слушается с первого раза: когда Фома вчера сказал «посмотри на меня» — и его собственный пистолет был прижат к его же груди Пашиной рукой, — Семёнов не мог не посмотреть. Несколько часов назад в глазах Фомы была отчаянная решимость — и яркая, яркая боль; мучительно искаженное лицо его и ломкие, отрывистые фразы: «мы с тобой это уже проходили» и «беречь мне нечего». То, как его ладони в перчатках держали Пашино лицо, как Фома гладил его по голове, по шее, сминая капюшон, словно в последней попытке выразить нежность — а он ведь всерьёз был уверен, что это конец, и из маленького сквера возле Новой Голландии он уже не уйдёт. Паша поэтому садится. Фома наклоняется к нему и целует: мелко, бережно, не напирая, крадёт Пашино дыхание своими губами — у них обоих они обветренные, чуть шелушащиеся. Паша закрывает глаза и позволяет себе ответить мягко, осторожно, чтобы не напугать и не оттолкнуть, и не видеть в чужих глазах отчаяние, которым прошедший день буквально был пропитан. Паша не отталкивает, но приятная тяжесть чужой ладони пропадает с его затылка, когда Фома отстраняется первым. Взгляд его бегает по лицу Паши — который за годы непростой службы привык поддерживать свои две с половиной эмоции — чтобы в конце концов забыть, как открыто выражать что-то, кроме вспышки яростного гнева или, наоборот, сильной радости. У Фомы же потрясающе живая мимика, и на лице его сейчас сменяют друг друга такие разные выражения, что Паша невольно засматривается, приоткрыв рот — Сашка в детстве с таким упоением мультики смотрел. Но Саня вырос, и Паша повзрослел вместе с сыном; мультфильмы закончились, в программе нынче беспросветный фильм ужасов, который тянулся с того самого момента, когда семью Рамона спас Паша, а Фома не сдал его самого тюменским, и закончился сей триллер гибелью Баркаса от рук Архитектора.       — Мне уйти? — прямо спрашивает Фома, и каждая буква в этом коротком вопросе истекает тупой безнадёжностью.       — Даже не мечтай, — Паша горько усмехается, понимая — попал. И пропал: как в старой компьютерной игре, не прошел точку автосохранения, к которой можно было бы вернуться и начать заново. Не влезать в чужие разборки, не оказываться в ситуации, когда придётся выбирать между Таней и Фомой. Но можно ли считать всё это ошибкой, если каждое крошечное действие и решение в итоге привело их сюда, на кухню? Паша всё-таки снова встаёт — Фома на контрасте теперь садится сам и тянет Семёнова ближе за шлёвки ремня — тот послушно шагает вперёд, позволяя обнять себя за пояс. А потом Фома запрокидывает голову и смотрит Паше в глаза — вот так, снизу вверх — открыто, уязвимо и настолько преданно, что горло перехватывает спазмом. В его взгляде Паша все равно видит занесенный снегом сквер, где Фома стоял напротив, бледный до синевы, приставив пистолет к виску. Про «не страшно» он врал, Паша успел увидеть это в его взоре прежде, чем Фома закрыл глаза. Паша думает, что очередную Лёшину смерть он не простил бы ни себе — ни Тане. После двух лет длиной в вечность, когда он снова и снова возвращался мыслями на дачу, к окровавленному, умирающему Фоме, просившему остаться с ним, Паша не готов вновь увидеть его гибель, только не теперь.       — Пойдем спать. День был долгий, — зовёт Паша, и неожиданно Лёша утыкается лицом ему в живот, жаркое дыхание обжигает Пашину кожу даже через два слоя ткани.       — Мне бы умыться, — глаза он вытирает так быстро, что Паша предпочитает сделать вид, что не заметил. Фома исчезает в ванной, а Паша идет в спальню. Встряхивает головой почти яростно, отгоняя обжигающе-тревожные мысли, и тянет через голову свитер, избавляется от джинсов и футболки, запихивает все в шкаф и тянет покрывало с кровати, чтобы скорее нырнуть под одеяло, ёжась от внезапной прохлады. Комнату разрезает полоской света из коридора, когда возвращается Фома; дверь он захлопывает, и в спальне теперь полумрак. Он садится на край кровати с Пашиной стороны. Через плечо у него переброшено полотенце, чуть влажные волосы зачесаны назад, одна прядка свисает на лоб. Фома её не убирает, сидит, устроив локти на коленях, и смотрит в одну точку. Успел ведь загрузиться — или загнаться, десяти минут не прошло. Паша касается его плеча, ведет раскрытой ладонью вверх, по надплечью, гладит по напряженной шее и просит:       — Разденься. Фома, замерший как античная статуя, не моргает и, кажется, даже не дышит несколько мгновений — а потом вздрагивает и кивает. Полотенце он вешает на стул и начинает расстегивать рубашку — просто, не красуясь, но Паша не может не смотреть: кожа Фомы в мягком свете уличного фонаря отливает бронзой — а потом он, уже полуобнаженный, полностью задергивает шторы, и в комнате становится совсем темно. Паша перестает различать очертания и контуры вокруг, но ему не нужно видеть, когда Фома ложится рядом с ним лицом к лицу, тянет себе часть одеяла и подгребает поближе подушку. Паша довольно давно уже не засыпает один, но таким расслабленным, как сейчас, он себя, кажется, никогда не чувствовал. И на алкоголь ведь не спишешь, сколько они там выпили в клубе, пару рюмок. Сон не идёт, Паша ощущает на себе чужой взгляд и, как только глаза привыкают к темноте, видит, что зрачки у Фомы широкие, он сам как черная кошка в темной комнате: не разглядишь, пока их высочество не изволит пошевелиться и показаться хозяину. Затаился и ждет. Паша ему не хозяин, он и над собой прямо сейчас не властен, и только поэтому — кого ты хочешь обмануть, Семёнов? — приподнимается на локте, подается к Фоме всем телом и сам целует раньше, чем успевает испугаться. Фома отвечает с болезненной готовностью в любой момент отстраниться, Паша чувствует прекрасно, что Лёха до конца не уверен в реальности происходящего. Хочется убедить, что всё это — серьёзно, серьёзнее некуда, и Паша проталкивает колено между его бедер, жмется ближе — и его ловят за бок, останавливая.       — Это не обязательно, — хрипло говорит Фома, и предупреждающий тон его голоса на миг напоминает Паше, что он вообще-то женат. Паша думает, что его глупое сердце давным-давно выбрало, кому принадлежит, а он годами бегает от этого решения, прикрываясь нормами, скрепами и моралью.       — Я хочу, — возражает Паша: это обещание, это разрешение, это — карт-бланш, и Фома через секунду накрывает его губы своими: Пашу, кроме него, никто так никогда не целовал — как величайшее сокровище, редчайшую драгоценность. Хочется большего, и Паша толкается языком в чужой рот, срывая последний стоп-кран: Фома отвечает ему с жарким исступлением. Его много, он жадный и, кажется, тоже дорвался. Целует Пашу, куда придется: в щеку, шею, скулу, подбородок, гладит бережно пальцами по лицу, нежно обводит грубые морщины у рта и едва ощутимые шрамики над бровью. У Паши начинают ныть стертые в уголках губы, чужой язык хозяйничает во рту, пробуя его на вкус, и это томно, сладко, но у Паши немеет рука, на которую он опирается, и у него не выходит придумать ничего лучше, кроме как перекатиться на спину и потянуть Фому на себя за локоть — тот понятливо ложится сверху, горячий, тяжёлый — и Паша бедром чувствует чужое возбуждение. Когда длинные пальцы проворно забираются под бельё, Паша тонко стонет, неожиданно даже для самого себя. Губами он чувствует, как улыбается Фома — и ведёт плотно сжатым кулаком вверх и вниз по всей длине Пашиного члена, заставляя толкнуться навстречу. Выходит сухо, остро — Паша тянет к себе Лёшину шершавую ладонь с ощутимыми мозолями — из-за бесконечной комбинации спортзал-тир-бассейн, ему жизненно необходимо поддерживать форму, чтобы не «посыпаться» после всех ранений, — и широко лижет пальцы. Слюна не самая лучшая альтернатива смазке, но прерываться и искать ее кажется кощунством — Фома сам сплёвывает в ладонь и возвращает ее вниз. Цель у него одна: довести Пашу до невменяемого состояния, с этим он прекрасно справляется. Паша вцепляется в него, как в спасательный круг, и держится, не в силах отпустить. Мажет от того, насколько Фома больше него, шире в плечах, правильно обмускуленный, как римский бог — и совершенно точно знающий, что делает. Паша глушит стоны, прихватывая зубами кожу на его груди и шее, оставляя красноватые метки, пока Фома ласкает его всё в том же ровном темпе, растирает головку и давит большим пальцем на уздечку, вырывая из Паши новые и новые звуки. Фома чуть приподнимается, позволяя и Паше протолкнуть руку между их животами — гладкий член приятно ложится в ладонь, Паша с каким-то исследовательским интересом ведет кончиками пальцев вверх по извилистой вене до самой головки — Фома сдавленно ахает и подаётся вперёд. Он очень отзывчивый — телом, а не словами, и по одной его дрожи и напряжению мышц Паша понимает, как ему нравится: где надавить и как погладить, чтобы доставить еще больше удовольствия. Поцелуи выходят смазанными, Паша не может практически ни на чем концентрироваться, кроме уверенных прикосновений Фомы, и спустя пару минут едва ли помнит о том, что все еще держит пальцы у того на члене — каменно-твёрдом и уже роняющим капли предэякулята. Паша то и дело замирает, внизу живота у него разрастается вязкий жар, лижущий от паха вверх по позвоночнику, бедра подрагивают. Мозги плавит только в путь, он утыкается губами Фоме куда-то в скулу, в нос, как аквариумная рыбка, и не может ничего больше, все силы уходят на желание продержаться еще немного, выиграть в негласном ребяческом соревновании — и это бесполезно абсолютно, Фома может долго — всегда мог, его выдержке и марафонец позавидует, а Паша вечный спринтер — и его тело слишком хорошо изучено Фомой: под конец тот почти не двигает рукой, позволяя Паше самому толкаться в нужном ритме. Шумный вдох, резкий выдох — и Паша отлетает, перед глазами у него пляшут яркие пятна. Фома все еще нависает над ним, торопливо ласкает сам себя, сильно спеша — рвано, размашисто водит ладонью по члену, — Паша накрывает его пальцы собственной рукой, и Фома позволяет ему задать темп, легко переключаясь — снова целует, пока им обоим не перестает хватать воздуха. Паша сильно сжимает кулак вокруг чужого ствола, ощущая, как содрогается Фома в предоргазме — он проезжается членом по Пашиному животу и наконец кончает с долгим, низким стоном. Двигаться откровенно не хочется, а уж идти до ванной — особенно, и Фома проявляет чудеса ловкости, добыв для них забытое на стуле полотенце, все еще влажное. Паша вздрагивает от холодного и мокрого на животе, вытирает липкую ладонь о ткань и сбрасывает полотенце на пол — утром разберется. Фома собирается было лечь рядом, на соседней подушке, но Паша против — и со словами «не отпущу, даже не надейся» только сильнее притягивает Лёшу к себе, для надежности устраивая подбородок у него на макушке. Фома, кажется, только этого и ждет, сразу расслабившись в Пашиных объятиях. Паша гладит его по голове, пропуская волосы между пальцами, водит подушечками по выбритому виску, утыкается носом в шею возле уха — здесь сильнее всего ощущается запах кожи, ничем не перекрытый, насыщенно-густой. И Паша не может отказать себе в удовольствии провести там языком, собирая мелкие капли пота — Фома ежится от щекотки и в ответ мстительно прихватывает Семёнова подмышкой. Паша чуть ли не взвизгивает совершенно по-девичьи от неожиданности — а потом смеётся. Прав был Фома, жизнь — удивительная штука, и сколько же всего должно было произойти, чтобы они вдвоём оказались здесь и сейчас, в одной постели. Паша просыпается ночью — Фома спит у него под боком, обняв одной рукой, и с лица у него пропало всё напряжение, не отпускавшее до этого, чему Паша тихо радуется. Он как можно аккуратнее выбирается из постели, чтобы проследовать по известному маршруту туалет — ванная, и, прибыв по месту последнего назначения, разглядывает себя в зеркало, пока моет руки. Результат налицо, точнее, на лице у Паши в виде припухших алых губ — и сыто блестящих глаз. Засосов нет, но Паша прекрасно знает — это исключительно потому, что Леха себя сдерживал. Иначе Семенов был бы, как леопард, в пятнышко и со следами от зубов с головы до ног. Или как посуда из Гжели: на Пашиной светлой коже любые отметины быстро наливались всеми оттенками синего и фиолетового и долго не сходили. Паша возвращается в комнату и забирается обратно под одеяло — но все-таки недостаточно грациозно, — и Фома вскидывается, бестолково-полусонный, озираясь по сторонам. Он явно не помнит, где находится, обводит взглядом спальню, пока не останавливается на Паше — который со вздохом облегчения замечает, когда в чужих глазах появляется осознанность.       — Что?.. Паш? — Фома потерянно тянется к нему, словно желая убедиться, что не спит — и все по-настоящему, трогает горячими пальцами, постепенно успокаиваясь.       — Ничего, — Паша мягко целует его в лоб, ложится ближе, снова позволяя себя обнять. — Спи. fin.