Настоящий дом

Вечер. Тёмный и холодный. Выбитые окна предательски запускают в помещение снежинки, позволяя им упокоиться на человеческих разгорячённых плечах. Это место стало уже роднее дома. Даже запах старых сожжённых обоев проникал в самое сердце, атласными лентами привязывая к любимым частям мёртвого интерьера: старый пыльный диванчик с облезлыми подлокотниками и подкошенными ножками, залепленными стекловатой и с трудом держащимися на нескольких таких же старых книжках; снятая рама с окна, криво висящая на стене и создающая из себя отдельное обрамление для пары рисованных постеров, объединённых в коллаж, окружённая более крупными плакатами, что заполняли всё свободное пространство стен; даже простая масляная лампа, освещающая мглу в комнате, была особенной. Всё здесь навевало воспоминания. Шкаф, перегорождающий дверь, о первой драке после поступления в колледж. На нём до сих пор остались неизлечимые трещины, которые никто никогда не отреставрирует. Уже почти сломанный магнитофон о том, как Саймон украл его у каких-то наркоманов, когда те лежали без сознания, и ещё несколько дней переделывал его, чтобы не дай бог кто-то узнал свою вещицу. Хах. А как они с Софи забрызгали обоих краской, пока вырисовывали на нём разные символы? И именно тогда был момент, когда Хенрикссон не думал ни о чём, ни о своей безопасности, ни о последствиях. Говорят, если парень сделал глупость один раз, то это потому что он парень, а если второй — то всё из-за девушки. Но тогда первокурсник и подумать не мог о том, что когда-то они смогут покинуть друг друга. Эти мысли стали волновать его лишь с поступлением. И что он мог сделать? Всё что угодно, да вот только первые шаги могли ей показаться навязчивыми. И Саймон даже не представлял, как подступиться к этой башне, чтобы, содрав все пальцы в кровь, забраться на её вершину к той, ради кого он когда-то был готов упасть на колени и склонить свою голову как самый верный пёс. Но вновь их отделяет расстояние. Учёба, подработка, новые друзья, что были лучше Саймона. Гораздо лучше. Эти мысли закапывали, но находили покой в самых недрах головы, стоило только немного их притупить. Дымные облака, оседающие в глубине лёгких, и учащённое дыхание помогали в этом как нельзя лучше. Они впрыскивали, подобно змеям, смертельный яд в организм, заставляя руки неметь, а мир терять резкость, окрашивая его в новые яркие цвета. Всё становилось как-то лучше лишь после первой затяжки. Проблемы уходили на некоторое время, как и здоровый цвет глаз, где, подобно незаконченным веткам метро, капилляры тянулись к зрачкам, а весь белок превращался в болезненно красное пятно. Лишь в эти моменты он чувствовал себя счастливым. Когда по венам бушевали сожжённые листья, а рядом находился тот, кто доставал всё это для него. Тот, кто менял всю жизнь Саймона и заставлял сердце биться быстрее. Лёжа на его плече, ноги немели от приятной тревоги, что била в грудь, а после собственными руками ласкала её, уверяя, что всё хорошо. Только он пробуждал в студенте эту пьяную любовь, что закрывала глаза, позволяя потерять сознание и упасть во власть чужих рук. Сильных и до боли красивых. Лишь при виде его грубых пальцев с мозолистыми подушечками, очерченных костяшек, от которых к запястью шли не менее сладкие линии, скрывающиеся под перчатками и так редко оголяющиеся, Саймон был готов стонать и молить небеса о том, чтобы ещё раз почувствовать чужую руку в своей, разглядывая каждый изгиб. Никто не мог так быстро зажечь нутро, чтобы оно пылало в любви и страсти, в тяге и счастье. Никто, кроме Дэвида. Преданного ему так же, как и был предан ему Саймон. Впервые младший по-настоящему поверил в любовь, впервые оголял свои настоящие чувства без капли лжи. И впервые переставал думать о всех невзгодах. Каждое мгновение было подобно дождю в пылающем лесу. Лишь благодаря этим каплям он оставался жив, начиная радоваться мелочам. Стоит только поднять взгляд, как тут же встречаешься с чужим, а на чарующих обветренных губах старшего расцветает добрая улыбка. Когда он был под лёгкой дозой, то всегда казался тем самым пьяным отцом. Но не тем, что бьёт своего ребёнка, а тем, что наоборот от алкоголя становится лишь мягче. Дэвид был таким. И от того порой Саймон заплывал в собственных мечтах, где второкурсник вечно находился под кайфом. Здоровье — совершенно не то, о чём начинаешь думать вместе с ним. Старший убивал себя как только мог и Хенрикссон этим восхищался, ведь благодаря этому он брал всё от жизни. Любые деньги окажутся в его руках по щелчку пальцев, любой препарат будет храниться в тёмном тайнике Стокгольма для него, стоит только пожелать, и любой человек будет покорно прислуживать тому, если Дэвид приложит даже минимум усилий. Саймон попросту ничего не мог. Единственное, на что его хватало — скрываться за спиной, но даже этого Лезерхофф не позволял, при любой возможности выставляя младшего напоказ. И лишь сначала был страх насмешек, но потом возникло убеждение. Убеждение того, что сколько Дэвид этого не делал, первокурсник оказывался в центре внимания, о котором мечтал. Восхищение в чужих глазах разогревало дикую страсть к жизни, а порой даже сторонняя зависть питала тёмную гордыню, заставляя выровнять спину. Но всё это было лишь рядом с ним. Он был не простым временным укрытием, а самой надёжной защитой, что оберегала парня как величайшую ценность. От этих воспоминаний душа начинала пьяно ликовать, заставляя коленям ближе прижаться к чужому бедру, а рукам обнять собственное тело, надеясь успокоить дрожь в груди. Сердце билось быстрее, меняя свой ритм на совершенно нестабильный, рваный. И Дэвид чувствовал его, укладывая пальцы на шее младшего, дыша с ним в унисон. Легкая усмешка, за которой ощущался вялый поцелуй. Каждое касание этих губ рвало на части. Лишь с Саймоном он был так нежен. Никто, кроме него, не получал такой же жаркой ответной любви. Но стоит только их поцелую оборваться, как красные глаза сталкиваются друг с другом, заставляя младшего первым смущённо отвести взгляд. Дэвиду нравился этот стыд, эта жертвенность, подавленность Хенрикссона. От него веяло невинностью, что скрывалась за прочной оболочкой злости ко всему окружающему. Именно Саймон был той особой, которую хотелось изучить, разобрать и, ощущая силу собственных слов, повести на желаемый путь. Какой бы он ни был грязный, какой бы ни был опасный, но лишь факт того, что именно Лезерхофф скажет по нему идти, заставит первокурсника покорно следовать напутствию. Пепел падает на старые ботинки, слегка задевая спортивные штаны, пока музыка растекается по стенам. Всего одна кассетная плёнка хранила в себе все песни альбома, но лишь с одной оба студента были в самом что ни на есть щенячьем восторге — Santana Medley. На лице старшего выступает кривой оскал, заставляя приковать взгляд к первокурснику, замечая, что тот так ни разу и не оторвал с него прицела притупленных глаз после разъединения взглядов, сужая брови к переносице от того, что его опять раскрыли. Лишь факт его бескрайней влюблённости, зависимости не только от веществ, но и от самого Дэвида, стал пробуждать какие-то дикие чувства, растекающиеся по всему телу и отдающие скручиванием в пах. Кровь стала нагреваться и ускоряться, а сам он подался вперёд, прикасаясь к обветренным горячим губам уже не так вяло, как это было раньше. Но единственное, что ценил старший по-настоящему — это ощущения. Поцелуй был поверхностным в желании извести как себя, так и младшего. Плечи Саймона поджимаются, и даже его холодные руки выдают нарастающее напряжение в неокрепшем теле, укладываясь на рёбрах старшего с легким тремором. Во время каждого контакта он был неуверенным, словно мешкался между тем, чтобы оттолкнуть или впустить. Но всегда давал слабину, позволяя управлять собой как только пожелает Дэвид. Буквально мгновение, и они уже лежали на пыльном диване, что казался в этот миг самой мягкой и уютной постелью. Протяжный звук спуска удушающего замка на серой кофте рассекает колеблющие нутро ноты, позволяя ощутить на теле сладкие прикосновения пальцев. Они сжимают слабые рёбра дрожащей от дыхания груди, поднимаются выше и царапают сквозь футболку бледную, ещё незажившую кожу, так и норовят зайти дальше. Судорожный инстинктивный стон разрывает губы, позволяя ощутить на них влагу горячей слюны, мешающейся с собственной. Щёки горят до невозможности, но мир плывёт. Единственное, что видно — это глаза Лезерхоффа. Такие же тёмные, как и его намерения. В эти моменты в них не мог пробиться свет, как ни направляй лампы. Слова комкаются в глотке, перекрывая её и заставляя задыхаться, подняв взгляд выше в попытке найти поддержку собственных сил, но их было слишком мало, чтобы подавить власть старшего. Ухмылка озаряет подсохшие губы второкурсника, и тот, опуская брови, срывает с ладоней перчатки, откидывая их в сторону. Грубая рука укладывается на шее младшего, лишь сильнее сдавливая её, вынуждая схватиться за оборванные ткани дивана, откидывая голову назад и ёрзая макушкой по ним в попытке наконец-то сделать полноценный вдох, но всё тщетно. Вместе с тонкими стонами электрогитары начинают мешаться судорожные хрипы, пока младший хватает воздух губами. Вторая рука касается низа живота, надавив основанием ладони на пах. Из горла вылетает очередной болезненный скулёж, умоляющий старшего прекратить. Только этот садистский взгляд продолжает наслаждаться каждым движением Саймона. Лишь когда мелодия сменяется на более лёгкий, окрылённый мотив, разбавляясь щелчками пальцев, пианино и стучанием бокалов, Дэвид сбавляет хватку, опуская ладонь на солнечное сплетение. Мимика становится куда мягче, и Лезерхофф примыкает к оголённой шее, оставляя мокрые следы на выпирающем кадыке, пока Хенрикссон сбито впускает и нехотя выпускает желанный воздух из лёгких. Обкусанные пальцы хватаются за вечно растрёпанные каштановые волосы, надеясь замедлить второкурсника, но лишь ощущение давления на собственные бедренные кости чужого таза утягивает всё между ног, не давая возможности сопротивляться. Сердце начинает ускоряться, а магнитофон невозмутимо продолжает крутить кассету, чья музыка переходит на привычный тяжёлый лад. Холод проходит своим дыханием по оголящейся груди младшего, но близость разгорячённых тел не позволяет ему зайти дальше, отдавая победу жарким ласкам, что переходили дальше. Руки Дэвида без каких-либо сомнений ложатся на слабо изрезанной коже под плечами, сжимая их и обдирая трением тонкую корочку тромбов, заставляя Хенрикссона нахмуриться. Но старшему нет до этого дела, он лишь подхватывает низ чужого туловища и притягивает желанное тело к себе, укладывая поясницу на коленях, обнимая немного выше. Ощущение грязных прикосновений мокрых губ на центре груди, что вскоре заменялись укусами пожелтевших от сигарет зубов, будоражило сознание первокурсника, заставляя вздрагивать, хватаясь за рукава на предплечьях Дэвида и инстинктивно поджимая ноги, тем самым обвивая ими старшего. Никто до него не был к Саймону так близко, не смотрел на него с таким желанием, как это делал он. Мысль о том, что Лезерхофф такой первый и, возможно, даже единственный, трясла обоих в блаженных судорогах. И вот пальцы проходят ниже, укладываясь немного ниже паха и игриво натирая орган Хенрикссона, заставляя сжиматься изнутри. Он вздыхает, слегка выгибается и дрожит на чужих коленях, чувствуя, как достоинство старшего упирается в его зад. Мгла чужих желаний проползает мурашками по телу, наполняя разум пунцовой дымкой, от которой щёки розовеют. Всё, что их отделяет друг от друга — части одежды, что сейчас казались абсолютно ненужными. Заветное желание исполняется, и, расстегнув ширинку чёрных поношенных джинсов, горячие пальцы залезают под резинку боксёров, стягивая одежду до коленных чашечек, запрокидывая ватные ноги первокурсника, вжимая их в слабое тело. Холод проносится по голой коже, заигрывая и одновременно сурово причитая. Короткая пауза между очередными касаниями тянется длинным шлейфом, который в итоге сжигается новым потоком тяжести ниже живота. Головка члена примыкает к узкому входу, проводя по нему и заставляя, сузив брови, проскулить. — Дэвид... — сдавленно шепчет Саймон, закрывая глаза со страхом и предвкушением. Но уже буквально через мгновение по комнате разносится протяжный тонкий стон. Первокурсник вжимается лопатками в обивку, раздирая её ногтями. В теле словно начал бушевать океан, чьё волнение взмывало волны до небес, кидая их вновь в водяные потоки, чтобы повторять всё это раз за разом, пока сила не иссякнет. Поясница тянется вниз, а позвоночник, извиваясь, надеется успокоить тянущие боли внутренних тёплых стенок. Но старший не позволяет этому случиться, резко толкаясь вперёд и придавив к спинке мебели трясущиеся щиколотки студента. Это вызывает очередной, уже почти отчаянный стон, больше похожий на вскрик, что блаженно разливается по ушам Лезерхоффа, дав волю внутреннему тирану. Саймон хотел отдышаться, понадеяться на милосердие, да только власть сейчас была совершенно в других руках, которые уж точно не подумают сжалиться. Очередной толчок разнёсся по помещению, дав начало грубым ритмичным движениям, вынуждая младшего сжиматься изнутри, прерывисто и громко втягивая леденящий гортань кислород. Вздохи магнитофона мешались со стонами Хенрикссона от грубостей крепких бёдер, что проталкивали с каждым движением достоинство старшего всё глубже. Первокурсник не знал, получал ли он от этого удовольствие в полной мере, ведь оно мешалось с каким-то вязким противным чувством внутри. Но даже оно оседало от ощущения того, как же глубоко входит Дэвид, насколько твёрдым был его член и каков был его размер. Сравнивать было не с чем, но по одному виду было понятно, что удовлетворить он способен лучше всех других. Ведь всё это делал именно Дэвид. Не тот, кто даже не заполучив всецелой любви Саймона уже лез к его интимным зонам, не тот, кто закрывал глаза на его чувства в угоду своим, а тот, кто по-настоящему добился признания и доверия... Дэвид. От всех этих мыслей на губах младшего расцветает легкая улыбка, а зажмуренные глазки слегка расслабляются, как и всё тело. Внизу желанно стягивает, от чего каждое следующее проникновение становится сладким соком на обветренных иссушенных губах. Дэвид... Дэвид... Собственный голос становится нежнее от мысленного шептания этого имени. Горящие щёки начинает покалывать от падающих на них слежинок. Стоит приоткрыть глаза и увидеть лицо старшего, залитое багровым оттенком на скулах, как на душе становится тепло. Наконец-то слышно его дыхание. Сбитое, прерывистое, но такое жаркое. Бледная ладонь незаметно проходит по животу, поглаживая подушечками пальцев розовую мокрую головку, от чего плечи наконец-то опускаются. По кончикам ладони растекается прозрачная смазка, заставляющая в потоке страсти обхватить твердеющий орган, двигая рукой в такт с движениями старшего. Грудь пробивают импульсы, уходящие куда-то вглубь паха и вынуждающие приподнять таз для ещё более глубоких толчков. Лезерхофф смотрит на него со слабой пьяной ухмылкой, прикрывая расплывчатые красные глаза. Его взгляд стыдил, принижал, но тем самым и приносил тревогу, что так редко чувствовал первокурсник. Нет, это была не та рутинная трясучка от банальных проблем, это было ощущение назревающих, возгорающих чувств. Тех самых, от которых в животе раскрывались бабочки, обтираясь своими крыльями о границы тела в попытках высвободиться. И Саймон может по пальцам сосчитать, сколько таких случаев было в жизни, и именно Дэвид выводил это на новый уровень... Его ладонь укладывается на середине бедра младшего, немного сжимая мягкую кожу, где не было тёмных кровавых надрезов. Оставляя красный след пальцев, тот спускает руку, вздёрнув ею нежную часть тела, до которой не смел докасаться никто, кроме него. От всех своих ощущений Хенрикссон поджимает губы, сузив брови к переносице. Ладонь ускоряется, тело вновь выгибается, и, всё же немного оголив зубы, тот прищуривает глаза. Ничто не могло так возбудить, как любимый человек, с которым только возгораются чувства. Саймон стонет, мычит от нарастающего удовольствия, вдавливая пальцы в сосок и стягивая кожу, пока Лезерхофф вдалбливает его в диван, ударяя по заднице до налитых пятен, вынуждая вскрикивать. Младший дёргается от каждого шлепка, вздымая грудь. Дэвид был так хорош в сексе, что Хенрикссон даже и мечтать не мог об этих ощущениях. Вязкая полупрозрачная жидкость заливает торс с нижними рёбрами, сопровождаясь протяжными блаженными судорогами в ногах от того, что старший не останавливался и трахал его даже после оргазма. — Дэвид..! — жалостно прикрикивает первокурсник, жмурясь и стискивая ноги, опуская икры, чтобы старший замедлился. — Хм? — хмурится тот, оголяя зубы в язвительной ухмылке, сбавляя темп и с очередным ударом хватая Саймона за пятую точку. Все тяжести в паху плавно уходили, оставляя на их месте долгожданную лёгкость. Младший хотел закончить это всё, но тут же в голову ударило осознание. Дэвид ещё не кончил. — М... — мешкается первокурсник, поджимая плечи. — Нет... Ничего... Но Лезерхофф не дурак. Он понимает, что чувствует Саймон, из-за чего идёт ему навстречу, медленно выходя из чувствительного места и, отстранившись, садится на край, откидываясь поясницей на подлокотник, опираясь локтями о него. Младший знает, чего он хочет. Невзирая на ощущение склизкой спермы поверх живота, Хенрикссон садится на колени, даже не поправляя спущенную одежду, а лишь наоборот снимает верх, чтобы не запачкать ничего. Холодные ладошки укладываются на чужих бёдрах, неуверенно проходя по внутренним частям и приподнимая их, тем самым укладывая ноги на свои плечи. Саймон боится смотреть в глаза второкурсника, то и дело отводя взгляд в сторону, пытаясь смягчить своё зажатое состояние, но старший кладёт ладонь на его волосы, зарываясь в них и поглаживая. Пальцы спускаются по щеке и укладываются на нижней челюсти, заботливо приподнимая голову, заставляя наконец-то обратить внимание на своё лицо. Притуплённое сознание замирает, чтобы запечатлеть это теплое выражение Лезерхоффа, что распускает всю мешанину в голове. С тихим вздохом Саймон касается губами возбуждённого органа, целуя его и осторожно залезая на головку, мокро задерживаясь на ней. Старший закрывает глаза, приподнимая голову и плывуче улыбаясь от удовольствия. Запястье укладывается на диване, позволяя младшему продолжать свои прелюдии. Тёплый язык скользит по всей длине, лаская кончиком маленькую дырочку, после чего спускается вниз, тягуче проходясь по чувствительным семенникам, вызывая у Дэвида удовлетворённое мычание. Лишь этот звук разжигает в младшем новый приток похоти. Старший так редко стонал, что любой его звук сейчас был так сладок. Первокурсник обхватывает губами половинку желёз, обсасывая её, чередуя с такими же ласками ко второй. Лезерхофф словно бы плавится, растекаясь на диване и спуская голову, вновь смотря на румяное лицо Хенрикссона. Он смотрит в ответ, сузив брови к переносице, замедляясь и сглатывая. Желание было слишком сильно, но лишь вид чужих глаз загнал его в угол, вновь пристыдив. Старший слегка показывает резцы в умилённой улыбке, нежно, даже как-то поддерживающе вновь поглаживая черные пряди. — Продолжай... — блаженно шепчет Дэвид, не сводя глаз. Саймон отстраняется от нежных частей чужого тела, поддавшись чужой ласке и придвигаясь ближе, взявшись за края болотного свитера. Губы ведут по выступающим венкам и, задевая уздечку, обхватывают эрогенную зону, вставляя по самую глотку. Но даже так он входил не до конца. Младший судорожно выдыхает горячий воздух через ноздри, закрывая глаза и начиная медленно двигать головой, ублажая Дэвида. Лишь один вид происходящего пробивал старшего, вызывая неимоверный жар в теле. Но Саймон добивал, выгибаясь в спине и подкручивая копчик, выпячивая зад. Хотелось вновь войти в него и оттрахать так, чтобы бедняжка даже ходить не смог. Как жаль, что руки не могли достать до столь желанных мест, хватаясь за отбитую кожу, где уже вскоре будут синяки, и вставить в него пальцы, вдалбливая их до нового, ещё более яркого оргазма. От всех этих мыслей рука машинально сжимается на голове Хенрикссона, заставляя его двигаться быстрее, а самого же Лезерхоффа приоткрыть рот, соблазнительно и даже немного судорожно дыша, превращая горячие потоки в бледные облачка пара. Саймон вдавливает запястья в выступающие кости таза, оттягивая одежду старшего на себя и переминая её между пальцев. Запах собственной слюны, мешающейся со смазкой, что горчила на языке, всё больше возбуждает, от чего рука вновь обхватывает собственный член, надрачивая его. Второй раз кончить всегда было тяжелее, и тело хотело биться в конвульсиях от удовольствия и чувствительности. Никому Хенрикссон не будет сосать с таким удовольствием, как он делал это для Дэвида. Любимого Дэвида. Вкус его достоинства был потрясающим, как и аромат тела. Трава уже давно выветрилась из комнаты, позволяя чувствовать каждую ноту свежего и разгорячённого воздуха одновременно. Головка бьётся в самую глубь, заставляя глаза закатываться, а Саймона мычать. Но эти звуки с каждым толчком становились всё более невнятными, зажёванными и такими по-блядски грязными. Дэвид перехватывает энтузиазм младшего, накручивая волосы на пальцы и, оставляя парня в таком положении, сам начинает грубо и резко биться бёдрами в чужие щёки. Первокурсник не успевал за этим темпом, закатывая глаза и хватаясь за ноги старшего, чтобы не потерять равновесие. Каждый толчок был болью, смешанной с возбуждением от собственных глухих стонов. И лишь когда Хенрикссон уже почти терял сознание от нехватки воздуха, Лезерхофф останавливается с мягким протяжным выдохом, изливаясь в рот младшего. Тяжело дыша, тот неохотно выходит и расслабленно откидывается назад, свесив голову к столу и закрыв глаза, пытается восстановить дыхание. Саймон с трудом сглатывает всю жидкость, устало припадая к спинке дивана, почти закрытыми глазами смотря на Давида с такой же отдышкой. Он проходит взглядом по всему телу, от подтянутой широкой спины до его влажного члена. Но вновь здесь есть какой-то стыд, и, отведя взгляд, первокурсник придвигается к другому углу дивана, доставая из сумки влажные салфетки и избавляя себя от склизких следов преступления, после чего вяло натягивает нижнее бельё с джинсами, даже не застегивая их от онемения рук. Старший вновь смотрит на него, вернув собственную одежду на место и лениво поманив того к себе ладонью. Саймон слушается и покорно приближается к старшему, после чего его тело обхватывают руки, прижимая к себе. — Мой Саймон... — опьянённо шепчет Дэвид с широкой улыбкой, зарываясь в чужие волосы и слегка растрёпывая их. Младший облегчённо выдыхает, уткнувшись подбородком в чужие ключицы и смотря на Лезерхоффа такими же мутными глазами. — Я... Люблю тебя... — не в состоянии думать, выдаёт первокурсник, немного сузив брови к переносице. Старший лишь усмехается и, закрыв глаза, расслабляется, обнимая одной рукой талию Саймона, а второй гладя того по волосам. — Я тебя тоже...