Чудо-городок

Заступая на дежурство Хорошенько всё проверь В Городке гуляют дети Охраняй наружу дверь Из книги «Вредные советы для дежурных по КПП» издательство ДетВерЛит за 757 год. Вместо эпиграфа. Сержант Седрика Регелюн встречала каждое лето с чувством предвкушения трибунала. В кого она была такая невезучая? Не ладилось с начальством, не ладилось с сослуживцами, не ладилось со службой, не ладилось с мужчинами. Последнее было особенно обидно, потому что если бы не её настойчивые, на грани с преследованием, ухаживания за ротным — лейтенантом Смоллетом, она бы сейчас находилась в расположении части и орала на рядовых, а не стояла на КПП, охраняя главный вход в Фарбштайн, в первую очередь, от самих его обитателей. Несовершеннолетних. Да, больше всего у Седрики не ладилось с детьми. В Фарбштайне был негласное правило «Что сказал император — мы сделаем ещё лучше, чтоб проверки не заругали», так что стоило выйти всеобщему имперскому постановлению о запрете телесных наказаний и вообще вербального воздействия на детей со стороны общества, как подключились даже родители, которым император раздавать подзатыльники и шлепки так-то не запрещал, но военные умеют читать между строк, и раз уж императору надо чтобы в эпоху мира и благоденствия, когда меч Янеша в ножнах, а все границы открыты — ходи не хочу, любое насилие было сведено к минимуму — значит надо! Это же император! Он умный и святой! Или святой и умный. Регелюн плохо разбиралась в религиозной тематике, ей это было не интересно. А вот то, что на детей рвущихся наружу запрещено поднять руку, это разнообразило. «Да меня в детстве пороли как грюнитского шпиона и ничего — выросла!» — думала Седрика, с тоской глядя в сторону Пушки Густава. Там опять собирались тучи сине-жёлто-розового цвета. Тучки такие. Женского полу, класса пятого. Нет. Детей бить нельзя. Только орать. Но если орать на каждого кто хочет просочиться сквозь КПП можно и голос сорвать, а как она тогда вечером будет на построении бодро и любовно рапортовать ротному о дне без происшествий? Нет уж, придётся поддаться времени и изучить что такое вежливость и милосердие, авось в любви повезёт… Но оставим сержанта Регелюн наедине с её тоской, тем более скоро к ней прибудет компания, которая её очень весело разбешакает и будет уже не до этого. Но почему Фарбштайновское дети при наличии двух парков, трёх стрельбищ, хим-полигона, автопарка, аэродрома, секретного бункера и сотен складов на обширной территории Городка рвались Наружу? Что они в этой Наруже забыли? Начнём с того что от Фарбштайна до Маклербурга было всего два часа пешком — а для Верлинцев это не расстояние, а плевок в лужу. Для маленьких ещё что похуже. Потому что их деды исходили весь материк! Чем они хуже? Но не это главное! По сути — другая страна! Остхалия стала частью Эделтихаусрайха — Верлинской империи только тридцать два года назад, по результатам Янешбургской Конференции, что называется. До этого здесь была тирания Гайбургов, Папы без мамы и каких-то там курфюрстов, мучивших кур, а потом пришли Верлинцы и всех освободили, даже кур, заодно построив очень красивый Военный Городок, каких тут никогда и не видали! И, конечно, дети этого городка хотели посмотреть в глаза благодарным жителям Маклербурга. Только вот командование почему-то было против. Хотя родителей вот к примеру в отпуск выпускали наружу погулять! И если бы только родителей — по пропускам от комендатуры из кусочка Верлины в большую Остхалию выпускали и подростков, по поручениям там, просто за примерное поведение, для расширения кругозора ещё на экскурсии по местам боевой славы. Какими же они важными и гордыми потом ходили! Будто на луну слетали! Но детям до тринадцати лет путь на ту сторону был заказан. Как и контакты с «Осси» — жителями Остхалии, которых в виду различия диалектов общего языка (Верлинский похож на Халлийский, только там больше шипящих и слов с ум-лаутами, от того его ещё называют змеиным, между прочим обидна, да) некоторые склоняли чуть ли не до «Ощи». — Вы Янешевы, а они Ощевы — зачем вам с ними водиться? — спрашивали родители у детей строго, а те и не знали что ответить. Интересно же. А какие они — эти Осси? В Городке они могли увидеть их только мельком — на гауптвахту Фарбштайна колоннами пригоняли заключённых из Маклербурга. Так вышло что в Верлине запрещены не только телесные наказания, но и тюрьмы. Янеш завещал свободу, а значит… А значит на освобождённой от всяких Гайбургом территории тоже тюрьмы не будет! Как пелось в кадетской запрещённой всеми комитетами песенке — «И не будет зоны, лагерей и тюрем — все враги Верлины будут изгнаны». Но до этого все злыдни и негодяи будут отбывать заключение до суда в военном узилище, которое не тюрьма! Это очень комфортные камеры на двоих с раздельными удобствами и кормёжкой три раза в день, баня раз в неделю, библиотека, театр там, стенгазета! Но что-то мы отвлеклись… Так вот — загадочная Наружа, отделённая КПП! — А может не надо! — стонала Юля, соприкасаясь с лбами подруг своим. «Военный совет» Дурацкого патруля выглядел типично — они останавливались в зоне видимости «дежурки» и собирались в заговорческий клубок из рук и голов как хоккеисты перед матчем. Поскольку они все были разного роста половину объёма этого круга занимала Картоха, нависавшая над маленькими подружками. Как серый карбюратор она сжимала в руках мастерски подделанный пропуск «туда». У них была цель, они хотели в неё попасть. — Надо, Юля, надо! — припечатала Констанция и ещё раз озвучила план: — Подходим, извиняемся за тот раз с противопехотной миной, предъявляем пропуск, выходим, получаем приключением на пятнадцать минут, возвращаемся до заката, родителям говорим что заблудились на минном поле! — Генетально! Саня в восторге! — только и выдохнула Саша и тут же получила лёгкий подзатыльник от покрасневшей Картохи. — Сколько раз тебе говорить — ге-ни-аль-но! Генетально это про другое! — ругучим шёпотом заметила она. — А про что — другое? — обиженно спросила Саша, потирая затылок. Констанция было собралась ответить, но, заметив круглые полные интереса глаза Юли тактично, промолчала. Дёрнула щекой — мол потом расскажу. — Давайте уже в бой! Саня сейчас от нетерпения одна убежит! — Опять в кусты? — изогнула бровь Картоха, напоминая о вчерашнем испорченном моменте, но Саша и бровью не повела, а только нежно боднула Юля лбом и сказала: — Веди нас, Гай Юля! Легионы хотят в Маклербург — гладить варваров! — Не гладить, а глядеть! И не варваров — а братьев младших — Осси! — поправила Сашу Картоха и решительно добавила: — Но согласна — пора! — Хорошо… — выдохнула Юля и, протянув руку к центру их кружка, тихонько пробормотала: — Дурацкий патруль в деле! Ей! — Ей! — хором откликнулись подруги и кружок тут же распался. Прохожие с интересом следили как три девочки в разноцветных нарядах самым невинным образом строем идут прямо к КПП. И никто не окликнул. А вдруг им разрешили? Даже если нет — а вдруг у одной из этих девочек папа-полковник и вот доказывай ему потом что ты не верблюд. — Интересно какие эти Осси? Вдруг у них по три уха! — мечтала как будущий врач и художница Констанция. — Ой, страшно! — пискнула Юля. — Неее! Папа брал Саню в Маклербург на склад с продовольствием, там у всех по два уха! — заспорила Саша. Картоха сразу поверила, её, папа, наружу пока не брал, но надо же было немного поспорить… — Значит внутри что-то не так! Вдруг у них четыре сердца как у грюнитов? Или желудок перевёрнутый кверху ногами? Надо будет вскрыть какого-нибудь Осси перочинным ножом и посмотреть… — Ой, ужас! — окончательно побелела Юля и с таким личиком юной-покойницы, выбравшейся из гробика и склепика, на правах лидера и той-кто-меньше-всего-виноват-в-том-самом-случае-с, подошла к дежурной по КПП и протянула листок. Речь предстояло тоже держать ей, лидер как-никак, поэтому она, натянув улыбку как у сумасшедшей, чтобы все зубы было видно, дрожащим голосом сказала: — Фрей сержант! Простите нас за тот случай с противопехотной миной — мы случайно! Выпустите нас наружу, у меня поручение от папы, а девочки со мной… Сержант Седрика Регелюн устало вздохнула. Про мину и вспоминать не хотелось. В остальном… При том что Картоха с Сашей делали самые невинные лица и строили умильные глаза сельских-дурочек, но пущенная ими «торпеда» прошла мимо. Врать Юля абсолютно не умела. У неё всё было на лице написано, а от того как она дрожала можно было подумать что поручили ей уйти в лес и больше не возвращаться. Да и при чём тут стук зубов дочери секретаря самого коменданта, когда пропуск это… это какое-то долбанное произведение искусства! — Ах поручение… — наконец проговорила Седрика и, откинув голову назад, вдохнула столько воздуха, сколько позволяла внушительная скрытая под кителем грудь. Это был знак. Девочки тут же врассыпную бросились наутёк, а вслед им нёсся громовой вопль дежурной: — Я вам покажу поручение! «Поймать руанского шпиона»? «Проверить работу полицейского управления»? «Передать письмо бургомистру»? Девочки, а вы не охр… Но дальше троица не дослушала, потому что уже заворачивала в переулок, подальше от места их позорного поражения этому стражу врат. На этот раз огрызаться было опасно. В руках сержанта остался «пропуск», что же теперь будет? Девочки, опасливо выглянув из своего укрытия, выстроив пирамиду из голов по росту, лицезрели как дежурная, бешено вращая глазами и злобно скалясь, не обращая внимания на людей вокруг, самозабвенно облизывает край листка и сворачивает из него «собачью ножку». Когда щёлкнула зажигалка и над головой покрасневшей от вопля Регелюн пошёл белый дымок стало понятно — пронесло… — Вот же сфинкс-сисястый! — злилась Картоха, громко топая по мостовой, рядом, подражая её широкой походке, стучала своими ботиночкми-евриками Саша. За ними виновато плелась Юля, пытаясь решить что делать — подражать подругам, или же сделать дистанцию чтобы казалось что она одна гуляет и вообще просто рядом стояла? — Седурика! Саня так старалась вырезая из картошки печать комендатуры! — просопела Саша и вдруг остановилась и обернулась. Юля, застыв как вкопанная, старательно изобразила что засмотрелась на солнышко. — Картоха, у нас ЧЮПе… Операция по уравниванию плитки на мостовой тут же была свёрнута. ЧЮПе переводилось — что-то Юля опять плачет. Констанция быстро извлекла из сумочки носовой платок и бросилась на выручку — где Саша уже обнимала Юлю. Та, пускай и обещала себе что этим летом больше плакать не будет, тоже нашла лазейку на КПП совести… — Ты чего, Юль? — тихонько спросила Картоха. — Да просто что-то в глаз попало… — пробормотала Юля, которой было совестно что из-за неё подруги не увидели, не познакомились с Наружей. А ведь столько готовились — бланк подделывали, почерк папин из Юлиного городского пропуска копировали, печать с орлом вырезали. Что же всё зря? — Попало в один, а течёт из двух… — констатировала Констанция и дала Юле высморкаться. Всё это время Саша гладила её по спине и волосам и что-то шептала. Что-то очень важное и секретное, то от чего на мертвенно-бледное лицо подруги вернулся румянец, а в глазах загорелся свет. — И совсем нам не хотелось наружу! Просто интересно! А так: не нужна нам эта Остхалия — нас и здесь неплохо кормят! — потешно суровым голосом заявила Картоха и Юля тут же рассмеялась, то ли от тона, то ли от щекотки в ухе, к которому прильнула Саша. Короткие волосы той тоже щекотались, как будто лучики солнца целовали кожу. О чём она шептала? О неизбежности, боли и нежности… — Отлично кормят! Саня считает мы ничего не потеряли! Все Осси — дураки! — авторитетно заметила, отпустив Юлю, Саша и, сунув руку под «панцирь» из пробкового шлема, вытащила хлеб. Глаза Картохи загорелись. Это был «тот-самый-знаменитый-Тётитанин-чёрный-хлеб-с-чесноком». Теперь глаза слезились у всех. До ближайшей колонки, которые были понатыканы чуть ли не на каждый квартал неслись наперегонки. Нет. Чеснока не было слишком много, просто хорошо и весело. Ржаной хлеб в сочетании с остротой и пряностью мелко растёртого чеснока создавал во рту не пожар, но приятный костерок детства, которое ещё не кончилось, но отчего-то девочки уже по нему скучали и преломляя этот каравай, чувствовали что они — как взрослые, ностальгируют по каким-то чудесным временам, даже не осознавая, что они в них так-то живут… — Мне такое дома не разрешают — мама говорит вредно для желудка! — блаженно улыбаясь и растирая ледяную сладкую железистую воду по лицу, сказала Картоха. Это тоже было чудным ощущением — ловить искристую на солнце струю в ладони и потом из них же и пить и мыться. Смывать это глупое поражение на проходной. Саша конечно же брызгалась, но Констанция отвечала взаимностью. Они были свободны творить что угодно в этих границах. Сегодня у них было ещё куча приключений… — Опять на КПП ходили? — вдруг послышался оклик с забора. Троица мгновенно развернулась и поняла куда это они прибежали за водой — к сержантскому дому, где жили семьи и дети сержантов, капралов, старшин и прочих кто ещё не унтер, но уже не солдат. Это было длинное многоквартирное здание напоминавшее по форме «сопли» на воротниках младших чинов. И вот на заборе этого дома сидела сопливая наглая маленькая девочка в шортах и одной майке, сверкая острыми синими глазками, голыми пятками и ощетинившись высоким совсем-как-у-взрослой пучком. Как её было не узнать? Это же была Сюзи Релегюн! Сестра той самой — сержанта Седрики, с которой девочки были в жутких контрах ещё до случая с противопехотной миной… Но с Сюзи как ни странно дружили. Ей было всего семь лет, но она была не по годам развита и сразу поступила в третий класс, так как умела и считать, и писать, и орать по-сержантски, чем купила директора началки со всеми потрохами. В своём доме командовала даже соседями-подростками. Знала много умных слов и была мудра. Сюзи-Визи так её звали за острый ум и прямоту будущей прапорщика. А то что она далеко пойдёт ни у кого сомнений не вызывало! Сюзи жила на заборе и забором. Сюда к ней приходили сверстники за советом и лечить детские болезни. Она умела исцелять своими воплями икоту, родимчик и даже ночные неожиданности. Сюзи справедливо разрешала споры солдатских детей, была что-то вроде судьи и пророчицы на своей улице. Если она говорила что кому-то поставят «неуд» так и случалось. Ей приносили пожертвования и подарки. По слухам она приносила удачу. Сама же Сюзи к детям сержантов относилась с снисхождением, унтерских недолюбливала, а офицерских откровенно презирала. Вот и сейчас, при всей теплоте их отношений, она явно хотела сказать какую-то гадость! — Ходили, Сюз, что за вопрос? — откликнулась первой Саша, подходя к забору, чтобы не орать через всю улицу. Тем более она знала что если малютка-Виз зацепится с Картохой языками их будет уже не растащить, а Юля узнает много нового и интересного, чего дочерям секретарей комендантов знать не положено… — Да так, — ощерилась Сюзи, надувая самодовольный сопливый пузырь, и выдала: — А вы знаете что на КПП ходят только проститутки? Повисшую тишину не спас проезжавший мимо капитан Бисмарк, который никогда не делал Сюзи замечания, потому что боялся и уважал. Сюзи вылечила его лошадь от неизвестной болезни (бедное животное почему-то боялось детей, но после встречи с Сюз, ограничилась ею), чем заслужила вечное прощение грехов и доброе поминание в фамилии жандарма. Стоит ли говорить что он не слышал вырвавшееся словечко? А вот девочки услышали… — Прости кто? — наконец спросила Картоха, пытаясь вспомнить значение. Не получалось. Она не знала этого слова. И судя по тому как распахнулись глаза и рот Юли, та тоже не имела представления что это за Прощённая утка, или кто там? Проблему осознания слова дополняли проблемы с дикцией у Сюзи-Визи. Она как и все верлинские малышки плохо произносила звуки на «ст» и «т», срываясь на шипящие или свистящие. В итоге вместо «Проститутки» она на самом деле сказала «Просшисушки», но девочки, отчего-то, составили в голове правильную транскрипцию слова и тут Саша вспомнила почему… — Этим словом папка Эрнст воображал-выпускниц называл! — восхищённо выдала она и тут же, с самыми добрыми намерениями без намёков и язвительности, прямо спросила: — И что — и Седурика проститутка? — Конечно! — тут же согласилась малютка-Виз и, подняв сопливый палец вверх, заявила: — Все кто ходит на КПП — проститутки! Мне так мама сказала… Сванхильд Регелюн знали вообще во всём Фарбштайне и пользовалась она авторитетом даже у коменданта. Она умела сказать так, что хоть стой хоть падай. Мать пятнадцати детей, младшей из которых как раз была Сюз, она не дослужилась и до старшины, уйдя в своё время в бесконечный «родильный отпуск», за который имела пять медалей и один имперский орден, но это не мешало ей влиять на процессы в городке. Её дети — сержанты, старшины и прапорщики, заполонили все инстанции от каптёрок до складов. Была даже поговорка Регелюны — регулируют Фарбштайн. Сомнительный каламбур, если знать значение фамилии, но у военных свой юмор. Если фрау Сванхильд чем-то была недовольна — она просто шла в Церковь Янешевой Главы и, становясь у входа на паперти, клала под ноги свою туберкулёзную шляпу и смотрела со значением. Ни сторож Клаус, ни отец Брайан Маршал не могли её сдвинуть. В итоге через минуту приезжал лично комендант, или его заместитель, и мать-героиня уезжала на служебном авто в комендатуру. А потом чудесным образом в сержантском доме случался ремонт, кто-то находил все зарплаты и посылки с Родины. Письма начинали приходить к сроку, как и пенсии, пособия и премии, на стенах появлялись награды и картины, в школе сержантские дети начинали получать нормальную пайку. А герр старший сержант Нэт Регелюн ходил по Фарбштайну с видом триумфатора. Ведь это его жена такая пробивная, что ему можно вообще ничего не делать, а спокойно сидеть у себя в взводе и курить самокрутку из газеты. Ну и как было спорить с таким авторитетом? — Проститутка… — ещё раз распробовала на зуб слово Саша и заулыбалась. Интересно! Это что получается что и папка Эрнст, выезжающий за КПП на своей служебной машине… — А что это такое? — не успела тихонько спросить Юля — она побаивалась Сюз, которая явным образом выказывала своё презрение к большой Картохе, а значит и к ней, как вдруг Саша с хохотом ринулась с места и побежала по улице, раскинув руки, изображая аэроплан. Аэроплан, который вместо того чтобы жужжать выдавал громкое и весёлое: — Прости-утка! Прости-утка! Саша на бегу глотала буквы, чем спасала ситуацию, но не полностью. Так бывает у детей прапорщиков — когда они узнают какое-то новое слово им тут же хочется им поделиться со всем миром, даже если мама против, а папа белеет как мелок для тараканов. Но то родители, а как быть подругам? — Юля, у нас ЧП! Саша опять сошла с ума! — оценив по прильнувшим к окнам сверстникам и младших, масштаб разрушения психики, заметила Картоха и, не прощаясь с Сюзи, бросилась с места бодрой рысцой. Юля же слегка задержалась, думая что ей всё-таки ответят, но малютка-Виз была слишком занята ковырянием в носу и её похоже крайне забавляло получившееся. Только по её злорадной угрожающей щербатой ухмылке Юля осознала весь ужас Саней сказанного и тоже припустила за подружками. Если бы кто-то из наблюдавших умел рисовать — он должен был запечатлеть это для истории. А если бы этого никогда не было, это бы стоило придумать. Вот представьте себе — однообразный квартал военного Городка, приглушённые тона, казармы, заборы, склады, указатели, колючая проволока, дорога с редкими автобусами и автомобилями, а по тротуару несётся весёлая девочка-солнышко в жёлтой юбке и рубашке в рыжую клетку и что-то громко и задорно выкрикивает на бегу, что — непонятно, ветер уносит половину слогов, но вот, наступая ей на пятки, спешит девочка куда крупнее в тёмно-синем одеянии с чудном романтичной панамкой и военной сумочкой на поясе и голосит уже разборчивей: — Мы её не знаем! Мы её не знаем! Она не с нами! Ну и замыкает эту развесёлую процессию летящая словно розовый метеор тонкая девочка, своим визгом и бегом медленно переходящая на сверхзвуковую скорость и вот её тоненький голосок звучит отчётливей всего: — В небе утки! Просто утки! Кажется дождь собирается! Кажется дождь собирается! Утки летят! Просто утки! Они обогнали капитана Бисмарка на его больной лошади. Они сами не поняли как пронеслись мимо Пушки Густава и злополучного КПП, где облокотившись о стену стояла сержант Седрика и не представляющая, что выкрикнутое про прощение и уток, как раз про неё. Они не попались ни одному патрулю. Они миновали Главный парк, Неглавный и, кажется уже удалились от дома настолько далеко, насколько позволяли детские лёгкие ноги и вот когда вдалеке показалось очертание Госпиталя на холме, Картоха вдруг затормозила и, подхватив уже еле плетущуюся, но однако догнавшую Юлю, заметила трагически: — Мы сделали всё что могли, лидер Юля! Она сама выбрала этот путь. Там её вылечат! — Бедная Саня, сойти с ума в таком возрасте… — было заплакала Юля, как вдруг обнаружила что Саня уже бежит в обратном направлении, выпучив глаза как кошка, которой наступили на хвост, при всём этом нарочито молча. Через мгновение стало понятно почему. Констанция обрадованно замахала рукой — вдоль забора к ним спокойно шла её сестра Кейт — курсистка медицинского училища, в свои пятнадцать уже подрабатывающая медсестрой в детском отделении офицерской больницы. Она умела делать уколы безболезненно и совсем не страшно, но однажды показала Саше шприц для лошадей чем окончательно отбила у той любовь к отечественной медицине. — Добрый день, девочки! — поздоровалась она, непонимающе глядя на то, как Саня прячется чуть ли не под юбкой у Картохи. Юля тоже решила укрыться за широкой спиной подруги. Какой у неё наверное был неподобающий вид! Она на бегу чуть не потеряла туфельку, пару раз упала, а ещё волосы её окончательно расплелись и сейчас напоминали хвост кометы. Какой позор! Так предстать перед дочерью целого капитана! Знаменитого доктора Аффенмана! Про то что Констанция тоже его дочь, Юля почему-то постоянно забывала… — Привет-привет, врачиха-вредительница, ты куда? — начала родственный диалог в свойственной язвительной младшей сестре манере Картоха, желающая спасти Сашу от расспросов про то что это она там пару метров назад орала на весь город про птичек и прощение. Орнитологша фигова… — На КПП, отец просил оставить там пакет для одного сослуживца… — пропуская мимо ушей всё обидное, мягко произнесла Кейт, явно гордясь своим образом идеальной старшей сестры, которая такая вся в белом халате медсестры поверх кителя, в юбке и берете санитарных частей, всё понимает и знает и вообще. Увы, через секунду, ушам её пришлось покраснеть вместе с кончиком тонкого носа, потому что Саня высуналсь из-за спины Констанции и выпалила: — На КПП? Значит проститутка! Картоха за секунду ощутила что за спиной у неё медленно седеет Юля, а по загоревшимся глазам сестры и изменению прикуса, догадалась о сущности нового слова и его моральной коннотации. И только Саша дерзко улыбалась всем видом говоря — это тебе за шприц лошадиный! Больше не будешь прапорских дочек пугать! Знала ли Саша значение слова? Конечно нет! Но судя по изменившемуся взгляду Кейт обидное! Ура-ура! Саня попала! Попала… — Кто прости? — пытаясь сохранить спокойный тон медсестры, готовящейся ставить укол, спросила Кейт и тут же сама получила укол лошадиным шприцом прямоты Саши. — Про-сти-тут-ка! — по слогам и очень громко, теперь уж точно на всю улицу проговорила Саша и радостно рассмеялась, будто с днём ангела человека поздравила. Прогадала. Кейт в отличии от остальных сестёр по мнению Констанции, конечно, была ангелом, но ангелы бывают разные… «Заложит. Как родную мать с её самолечением наливками — заложит. И придётся опять партизанить…» — пронеслось в голове у Картохи, а где-то за спиной Юля решила спасти ситуацию по свойски — и, картинно махнув крылом словно лебедь, грохнулась о мостовую. Саша стоя у колонки упорно кусала кусок клубничного мыла. Рядом стоящая Констанция с Юлей с восхищением наблюдали за этим героизмом подруги, которая спешила очиститься от всего плохого и вновь стать приличным членом общества, в которого никто пальцем тыкать не будет и здороваться не прекратят. События развивались стремительно. Юля спасла Сашу от ангела-смерти в форме медсестры. Кейт диагностировала у лидера патруля солнечный удар и быстро отвела их, нет, не в госпиталь, в парк. Главный. Форма медсестры действовала на часовых лучше любого пропуска, особенно узкая юбка. А Констанция радовалась что её сестра не предательница-вредительница, а ещё помнящая о детской солидарности девушка. С собой у неё оказалось всё потребное для лечения. И нашатырь, и уксус, и даже деньги на мороженое. Пока Юля, сидя на скамеечке и лупая глазами, задумчиво кушала мороженое, запивая лимонадом, пытаясь понять как она оказалась в парке и кто это такой заботливый наклеил ей на коленку пластырь, Кейт проводила воспитательную беседу среди личного состава. Стоящие по стойке смирно Саша с Констанцией выслушивали матерный шёпот и белели. Лица вытягивались вместе с позвоночником. Ну откуда они знали что это настолько нехорошее слово? Сюзи-Визи же целительница-пророчица, а не маленькая сопливая грязноротая сквернословка, или же… Проходившие мимо офицеры с семьями умилялись. Со стороны наверное выглядело как мастер-класс по первой помощи, или что-то на вроде того. Уж больно активно жестикулировала Кейт. Ну заигрались девочки маленькие, растрепались все, но пришла старшая сестра-медсестра и всех спасла и поправила причёски! Хоть на плакаты её рисуй, блин! Лавочку с Юлей никто не торопился занимать, а уж тем более делать Кейт замечание за нарушение территории — медсотрудники в Фарбштайне имели абсолютным иммунитет во всех политических подковёрных дрязгах офицериата. Тем более по точёной фигурке и тонким чертам лица, все быстро понимали чья это дочь и только уважительно приподнимали кепи, здороваясь с юной-воспитательницей. — Ну я же не знала… — когда речь зашла про подлый донос, а вернее про осведомление родителей о поведении их дочери, законючила Саша и попыталась даже заплакать, но не вышло. Она была втайне слишком довольна, что так ловко отомстила Кейт. Констанция же больше переживала за Юлю и свои отношения с Сашей, чем за какое-то наказание… — Кать, может не надо? Она всё поняла! Она просто услышала как Его Превосходительство Герр Эрнст так говорит и напридумывала себе, ты же знаешь как она его любит и уважает, прямо как наш с тобой отец… — попыталась вывернуть ситуацию без сдачи одной сержантской-пророчицы Картоха, но Кейт и бровью не повела. Отец, конечно, уважал коменданта. Уважал за то что тот не мешает ему и медперсоналу лечить солдат. В остальном герр Хоннкер в глазах герра Аффенмана оставался типичным пережитком военного времени, который наводит больше суеты, чем порядка. А беспорядок капитан Константин Аффенман не любил. И его дочь Кейт тоже. — Саня всё сделает! Саня извинится и будет лёжа умолять! — решила разыграть карту жалости Саша, пытаясь бухнуться на живот, но и тут прошло мимо. Поскольку в объяснениях Картохи часть про логику малышки-Виз выпала, было непонятно почему плохое слово упало именно в Катин огород с лекарственными травами. — Не надо! Янеш завещал не унижаться, а отвечать за свои проступки! Судить будут твои родители! — отчеканила Кейт и, вдруг вспомнив что так-то шла по поручению, заторопилась уходить. Это значило что трибунал превратится в скорый военно-полевой суд и не поздоровится никому. «Опять запретят общаться с такой хулиганкой и придётся тайно встречаться по ночам, а ещё переписываться и оставлять условные знаки…» — уже начала готовиться к самому худшему Картоха, а заодно с ней и Саша, как вдруг помощь пришла откуда не ждали. Скамейка опустела, Юля заслонила подруг от Кейт и уверенно пролепетала: — Тогда и моим родителям скажите что я ругалась! Ведь я же слушала! А значит знаю это слово! А значит думаю его! А значит ругаюсь! Пусть и меня родители судят тогда! Я готова разделить ответственность с Сашей… Кейт ошарашенно нагнулась к Юле и проверила губами нет ли у той температуры, потом пульс, быстренько измерила давление, фонариком проверила глаза. Закончив медосмотр, ей ничего не оставалось кроме как пересмотреть свои намерения. Аффенманы знали Шильдкрёте много лет и могли разобраться с любой конфликтной ситуацией, но вмешивать в это ещё и Лангоура, того самого — который секретарь у коменданта и «Ледяной летун». А что с ней самой — Кейт, тогда будет? Окажется что она сама ещё и виноватая — ведь это её сестра в подлом сговоре с дочерью одного прапорщика фото-модели, чьё лицо смотрело с плаката «Лучший выпускник школы» на школе прапорщиков, испортила, научила плохим словам дочь офицера из очень приличной военной династии, значит Кейт не доглядела и вообще. А родители? Ладно отец, но что скажет мама с её давлением и сердечной недостаточностью? Помотав головой, Кейт быстро нашла решение в мыльных пузырях, которые из трубочки блаженно выдувал генерал-пенсионер, сидевший на соседней скамеечке. Покидали парк молча. Уговор был простой, а Саше было не впервой есть всякую гадость. Тем более смилостивившаяся Кейт купила всем перед этим мороженого. Картохе было очень стыдно, но она таки поставила сестру перед вилкой — потому что Кейт выронила оружие шантажа слишком опрометчиво. Так что Констанция, изображая честную девочку выиграла подругам всего один кусок мыла, намекая сестре, что раз уж на то пошло, то всё это должно остаться тайной, иначе рискуют узнать вообще все родители трёх семей и тогда плохо будет вообще всем и коменданту тоже. А как можно согласиться на плохо в летние каникулы? Кейт ретировалась в сторону КПП, надеясь на честность. Саша оказалась слишком совестливой и когда подруги предложили разделить мыло, показала кулак. И вот новая чудная картина, которую стоит запечатлеть или придумать — жёлто-красная, убегавшаяся девочка ест клубничное мыло и пускает носом пузыри, а рядом стоят подруги и вместо сочувствия давятся со смеху. Потому что Саша только первое время изображала страдания, потом, когда распробовала вкус стала корчить рожи и выдувать пузырики покруче чем какая-то сопливая малютка-Визи! А что Картоха с Юлей? Они съели мороженое и теперь смаковали приключение как делают все дети — обсуждая то что было пять минут назад, так, будто это было лет сто назад и все уже забыли, но надо срочно напомнить! — А здорово ты в обморок придумала броситься, лидер Юля! — восхищалась находчивости лидера Картоха. Саня, запивая очередной кус мыла, благодарно закивала и запузырилась. — Да ерунда, вы так бежали быстро, вот я и подумала… — смущённо шаркала туфелькой Юля, которая и сама не ожидала от своего организма такой полезной военной хитрости. А если бы не упала — заругали бы и мороженого не дали! Удобно… — Это ещё что, Гай Юля, как ты её ловко заткнула — мол наказывайте меня! А ты же и значения то этого слова не знаешь… — прошамкала Саша и, быстро оглядевшись, стала растирать обмылок по своей голове, носу и ушам. В её мироощущении это считалось за «съесть кусок мыла», подруги были солидарны, но помогать не спешили, кулачки у Сани были маленькие, но остренькие. — Да, но что это, и вправду? — в очередной раз попыталась перелезть через этот таинственный забор вопросом Юля. Подруги переглянулись. Стоит не стоит? А вдруг она снова того? — Это очень плохое слово! — начала Констанция нравоучительным тоном, но Саша успела раньше, выпалив заученное давно: — А значит оно человека, который продаёт данные о военной инфраструктуре предполагаемому противнику в мирное время для нагнетания агрессии в границах империи для развязывания крупномасштабной материковой войны! Фух… Глаза Юли стали похожи на большие циферблаты с дрожащими стрелками. Она вся побледнела, сжала кулачки и вновь застучала зубами, только не нервно а угрожающе, от злости… Как это кто-то хочет устроить войну, чтобы её папа работал ещё больше и вообще дома не появлялся? — Вот-вот! — подхватила Картоха, — А мама Сюзи так говорит не про всех, а только про тех кто «сливает» информацию про наш Городок злыдням-забугорным! — И что же сержант Седрика одна из них? — разгневанно просипела Юля, чьи, только-только вновь заплетённые убранные волосы вновь стали нехорошо топорщиться. Она стала похожа на натянутую тетиву. Приладь стрелу и со звоном отпусти — готов покойник. Подруги редко видевшие Юлю в гневе тут же бросились спасать собственноручно построенную правдивую версию. — Нет конечно! Сюзи пошутила! Просто Седрика слепая и пропускает кого-не-попадя кроме нас, вот и всё… — А генерал Эрнст, зачем так про выпускниц говорил? — хмуря бровки и делая очень страшное, но при этом очень смешное лицо допытывалась Юля. Когда не надо у неё была прекрасная память и слух. Может она и объяснение Кейт слышала, а сейчас просто шутит над ними? Саша и Картоха не знали. Дунке-Юля (тёмная Юля) появлялась крайне редко, но метко, Саша и то с ума чаще сходила, но метод работы с ней был отработан. Здесь же… — А потому что они возможные потенциальные! Знаешь же — сегодня юбку укоротит, завтра накрасится, послезавтра вино пить, послепослезавтра революция, а потом бегом в руанскую разведку докладывать сколько сапог на складе у прапорщика Циркуля! — бросились на все лады придумывать оправдания аж целому коменданту Картоха с Сашей и вроде как у них всё получилось. Папка Эрнст был спасён. Тоже весёлая игра — враньё называется. Через минуту Саша опять выдувала мыльные пузыри из носа, Юля смеялась над какой-то её новой шуточкой, а Картоха степенно сидела рядом думая: вот какая прекрасная штука — газон. Можно сесть в метре от колонки прямо на траву (и плевать что рядом знак это запрещающий), не боясь никаких жуков и сидеть, болтая обо всём на свете. Уже сто раз забыв о позорном бегстве с КПП, догонялках по Фарбштайну, и удару возмездия от Кейт. Какая прекрасная штука — избирательная память. А время? Оно всё излечило вмиг и только пена на губах у Саши, которая во всю изображала бешеную собаку, пытающуюся загрызть Юлю, напоминала что недавно они трепетали от страха наказания, расставания и партизанщины. А что теперь? Саша потешно рычит, Юля весело визжит, сама Картоха хохочет до слёз, потому что это невозможно наблюдать без смеха. В небе ярко светило летнее солнце, которого её подруги совсем не боялись. Через неделю Саша опять загорит и станет «молочно-шоколадной», а Констанция будет ходить красная, обмазанная сметаной. Но всё это будет потом. Завтра. А сейчас только плоды приключений, которые так интересно перебирать и выслушивать версию каждой. Даже немного обидные, но зачем обижаться на верных подруг, которые готовы встать стеной? Может не просто так они с Сашей выбрали Юлю своим лидером? Может правильно? Смогла ли сама Констанция вот так встать поперёк сестры и взять на себя часть вины? Без отговорок и хитростей, просто взять — и всё? Нет. Не такая простая девочка — эта Юлия Лангоур… Старший лейтенант Август Лангоур привык возвращаться домой за полночь, но сегодня ему «напекло» голову во время очередной комиссии «смешанного» полка и он отпросился домой пораньше. Отпустили без вопросов. У коменданта самого взлетело давление и пропал голос. Так что он покинул комендатуру в сторону дома — пить коньяк и отсыпаться ещё раньше. Надо было видеть лицо герра Эрнста когда он отчитывал офицеров очередной роты, где солдаты с солдатками слишком забыли о том что в первую очередь должны любить Отечество и Императора, а только потом друг друга. Комендант размахивал над головой грязными кальсонами, топтался по простыням и рвал любовные записки. Если бы это было на глазах у роты, офицеры на следующий же день обнаружили бы себя посмешищем всего Фарбштайна, но нет. Цивильно, в каптёрке. Герр Хоннкер взывал к морали и совести, бессовестно используя аморальные термины и нецензурную лексику, от которых у Августа сворачивались уши, а лицо дочери-адъютанта коменданта становилось пунцовым и взгляды в сторону секретаря становились всё менее неоднозначными. Она стояла рядом и её астматическое тяжёлое лошадиное дыхание и вздымающиеся под кителем груди, заставляли бесконечно молить Янеша, чтобы он сделал так, чтобы Август сегодня вернулся в семью целым, а не по частям. Есть такая традиция у Верлинок — оставлять себе что-то на память о возлюбленном… — Срывают пуговицы! Пуговицы! Священный символ верности Янешу — носят на шее рядом с жетоном и крестиком! И ладно бы верхние пуговицы с кителя — от сердца! Нет — нижние! Это безобразие! Это стыд! Это проституция какая-то! Солдат превратили в проституток! Армию в дом терпимости! Не потерплю! — орал герр Эрнст, не понимавший такой романтики и даже не догадывавшийся сколько на этой казарменной любви делает военторг, продающий запасные форменные пуговицы с двуглавом. Но это вторично. Это хотелось поскорее забыть, но будь проклята система в которой надо было ещё и написать рапорт на эту тему. Другой бы воспользовался и в четыре руки написал такой, со всеми подробностями в сцепке с адъютантом, но Август справился один и быстро ушёл домой. К семье. А дома его ждала дочка с очень странным счастливым взглядом, непривычной причёской и пластырем на коленке. Подставляя щёку под поцелуй, он сам не заметил, как Юлия обхватила его своими тоненькими ручками за шею, обняла со всей силы и приблизилась губами к отцовскому жилистому уху. — Не бойся папа, мы с подругами защитим тебя от всяких проституток! — сказав это, она ещё раз чмокнула его в щёку и бросилась по коридору в сторону гостиной с звонким смехом да задорным криком: — Мама-мама! Папа пришёл пораньше! Ура! «Откуда она узнала? И что это за пластырь? Подменили…» — ошеломлённо подумал было Август, но тут же обнаружил на тумбочке в прихожей записку, от которой доносился невероятно знакомый аромат. Где он его слышал? Да только что! Так пахло от… Прочитав содержимое записки старший лейтенант Август Лангоур окончательно выпал в осадок. Его дочь признавала вину в произнесении нехорошего слова, услышанного от его начальника и сама выполняла вынесенный самой собой самой себе приговор в виде истреблении куска клубничного мыла. Правда не всего — в ванной был лишь обмылок, а новое мыло ещё не купили. Потерев щеку, Август, усталым мозгом понял что это не розыгрыш и присел прямо на низкую тумбочку, над которой висел телефонный аппарат. Что ему как отцу было делать? Опять звать врача, только теперь уже дочке — чтобы желудок промыли? Может это был тонкий намёк судьбы? В его форменном портфеле как раз была пачка мыла, купленного по дороге домой в военторге. Может стоило взять две, чтобы завтра сделать коменданту подарок с намёком? «Сама себе приговор вынесла! Сама себе трибунал! Откуда? Я её такому не учил… или же…» — и тут в голову приходил тысяча и один случай когда сам Лангоур брал всю ответственность на себя, прикрывая перед начальством и инстанциями соседей, немногочисленных друзей, семью. Подставлялся за само начальство перед более высоким начальством, и сами инстанции перед вышестоящими инстанциями. Всё это было похоже на странный сон, но он всё никак не мог проснуться. Будто сон снился не только ему. Может было пора взять отпуск? — Юния, не вставай! Я сейчас приду… — когда в гостиной послышалось едва слышное шевеление и упреждающий оклик Юли, заботливо заметил Август и, быстро сунув записку в внутренний карман — от греха подальше, весело добавил: — Просто день такой сумасшедший — вымотался! Ещё на полигоне уши заложило — сейчас промою с клубничным мылом и всё пройдёт!