Чудо-городок

Благочестие — это когда сам император ставит вас в пример своим подрастающим детям! Из книги «Хрестоматия о благочестии Детей Янеша» Вместо эпиграфа Солнце среды светило с средней степенью счастливости. Фарбштайн сонливо приближался к самому тихому на неделе полудню. Неглавный Парк купался в затишье, никто не бегал по тропинка и не орал песни, а низкие ивы молча купали свои ветви в небольшом прудике, который вся детвора меж собой нарекли «Оазис ангелов». Чудное тихое местечко в это время превращалось в абсолютно райский пейзаж. Птицы молчали здесь, как будто боясь нарушить чей-то покой и только кузнечики в траве стрекотали, неумолимо напоминая что абсолютная тишина будет только на том свете, да и то не факт. Но как было не наслаждаться хотя бы таким маленьким парадизом? Прудик был чистым как слеза, никакой тины и мусора! Только железная труба, торчащая из того-самого-с-сгоревшей-хижиной-холма слегка портила вид, но ей всё прощалось — ведь это она питала этот водный раёк водой из ливнёвок со всего Фарбштайна. Вообще на этом месте раньше был нелегальный отстойник для сброса химических отходов, но когда Неглавный Парк стали облагораживать всё вскрылось. Кому-то влепили премию, кому-то статью, но командование очевидно не стало ждать пока какой-нибудь солдат или ребёнок отравится, искупавшись в таком месте. Полк хим-защиты как главный виноватый в «деле об отстойнике» провёл пару учений в парке и в итоге из «Зоны опасности», бывший отстойник превратился в «Зону безопасности», так как всё вредоносное было вывезено за тридевять земель и похоронено в саркофаге; а чтобы возобновить природу в местечко провели проточную воду, таким образом ещё и избавившись от проблемы — Куда девать дождевую? Но не только интересная история, тишина и виды, притягивали сюда ребят. Прудик был хилым в сравнении с настоящим озером буквально через пару перелесков, но зато в центре него был высокий камень, по легенде упавший с неба прямо на противного загрязнителя из хим-полка и погрёбшего под собой целую кучу злыдней. С него было здорово прыгать в воду — глубина была плёвая, но с высоты ведь веселее? А ещё летом у него происходили всяческие чудеса. Вот об этих чудесах и будет эта история. Дурацкий патруль знал о камне больше всех, потому что от их базы он находился совсем недалеко. Конечно, для всех, считая Саню, было очевидно что никакого злыдня им не придавило, и что прилетел он не с неба, а был прикачен, чтобы создать ориентир опасной зоны, на время учений полка химзащиты. Так и остался. Но ещё они знали главную тайну этого камня — как раз по средам на него… Хотя сами всё увидите! Прятаться в зарослях ивы — такое себе удовольствие, особенно в непривычной одежде. Саня Юля и Картоха щеголяли не в своих разноцветных нарядах, а в чёрных загадочных робах. Это были не какие-то там траурные мантии (В Верлине вообще траурный цвет белый, никак у других), нет! Это была великая верлинская тайна и традиция! Костюмы состояли из широких штанов и свободных рубах, но главной их загадкой, конечно, было полное отсутствие пуговиц! Все соединения от горловин рубашек, до манжет были выполнены с помощью завязок. В таком костюме можно было, пожалуй, смело идти в любые колючие кусты, не боясь потерять пуговицы, или что-то порвать. Плотная грубая ткань немного топорщилась, а девочки не собирались ни в какие колючие кусты. Они смотрели на камень. Вернее — на того кто на нём сидел. Скрестив ноги и положив руки, сложенные в «чашу из пальцев», на камне, закрыв глаза, сидел абсолютно рыжий рябой худой длинный мальчик. Кроме такой же чёрной грубой одежды на завязках на нём был вечный вязанный белый шарф с узором из чёрных шестиконечных янешевых крестов. Веснушки на щеках тоже пытались составить какой-то узор, вздёрнутый нос терялся среди огненных бровей, ресниц и противоречиво бледных губ с белым чистым подбородком с характерной ямочкой. Большие красные уши и округлая стрижка делали его похожим на хитрого лисёнка и даже при полном умиротворении обстановки, выражение лица при закрытых глазах всё равно было подлое. — Как думаешь, он молится или спит? — тихонько спросила Юля, хватаясь за чёлку из ветвей ивы, которые были их укрытием. Картоха нахмурилась и пробубнила: — Скорее всего он притворяется что молится и спит. Либо притворяется что спит — и молится. А вообще вполне возможно что он притворяется что спит и что молится, чтобы нас запутать, а сам задумывает какую-нибудь гадость! — Да! Все мальчишки дураки! — подтвердила Саша и восхищённо добавила: — Но как красиво! Он так похож на Янеша-Молящегося! Картоха только цыкнула, хотя её давно подмывало достать блокнотик и чёрный карандаш, чтобы зарисовать эту картину. Вот только ничего этого у неё с собой не было и вообще пришли они сюда не за этим, а по делу. По очень важному Юлиному делу. — Тоже мне — древнейшее благочестие! — хмыкнула она и подняла со дна у берега камушек потяжелее. Юля испуганно пригнулась, а Саша обрадованно бесшумно захлопала в ладоши. Известная Верлинская мудрость — чтобы поговорить с Богом, нужно сперва разбудить, хотя бы одного его слугу… И тут следует сделать небольшое лирически-историческое отступление. Вообще среди народов, исповедующих Единого Бога, Верлинцы выделяются очень кудрявыми религиозными традициями. Никак-у-всех, возведённое в абсолют. Кто-то отдал Богу Субботу, кто-то Воскресенье, кто-то Пятницу. Верлинцы же освятили Среду как центр недели и дань прошлому. Поэтому вполне очевидно, что девочки даже на каникулах в первую среду задумались о вечном и общении с высшими силами. Про настоящую причину потом, а то неинтересно. Правда и тут стоит отметить пару важный моментов: Никто не знает как на самом деле Верлинцы молятся. И никогда не спрашивайте у Верлинцев где и как. Вам не то что не ответят. Вас на смех подымут, будут пальцем тыкать. Для Верлинцев испокон веков молитва была таинством-таинств и тайной. Личным делом каждого человека и при этом всеобщим верлинским способом объединиться. Собраться в единое целое, как завещал Янеш, а кто же ещё? Это было давным-давно, но все верлинцы знают и передают из уст в уста, из поколения в поколение — они были в рабстве двести лет у злобных противных грюнитов, они были оставлены Богом и ещё им не давали нормально общаться и молиться. Грюнитский плен был таким себе времечком и местом. Бьют и плакать не дают. А ещё было нельзя писать, считать, говорить, молиться и думать без разрешения надсмотрщика. Но Верлинцы выдержали — они собирались тайно по ночам в пещерах, пока никто не видит, ведь все подлые Грюниты ночью спят вниз головами. А Верлинцы, чтобы не разбудить надсмотрщиков, молча показывали друг другу самые простые предметы — хлеб, мешок, или там ветку. В этой последовательности символов был великий смысл, понятный только своим. Через символы они понимали друг друга. И так передавали предания предков — которых увели в плен с берегов рек Верны и Лины, после падения державы Номади. Сохранили и приумножили. Увидев это, небеса, конечно, удивились упрямству этого маленького-но-гордого народа и сам Творец мира в виде героя-Янеша сошёл к Верлинцам, чтобы испытать и дать им свободу! Он вернул им язык, вывел их из плена на Родину, стал их императором, а потом ещё сокрушил Грюнитское Царство, высвободив из лап злодейки Хранительницы Демонской силы Вальдины Сорок Народов от рода Адамова. Правда Грюниты не были бы Грюнитами, если бы не выкинули подлость и вот, когда был главный-последний бой, они схватили Янеша, которого предал оруженосец Халек за три злотницы, и распяли на Древе Смерти, прибив к нему на двенадцати гвоздях, выкованных из двенадцати мечей мятежных князей рода Адама. Но Янеш не сдался и не умер, как очень хотелось гадким Грюнитам. Он три дня проповедовал своему воинству, не прекращавшему бой с зелёными легионами тьмы, за что Главный Злыднь — Воевода Держий отсёк ему голову мечом, выкованным из злобы, но Янеш, как Творец мира только посмеялся и небесный свет забрал Святую Главу, а от тела проистекла живая вода, напоившая уставшие войска Верлинцев и Сорока Народов. А они, преломив «последний хлеб» из сумки Императора, победили демонов-грюнитов. Янеш же потом явился им и завещал слушаться императора как Бога, истребить всё зло и демонов, покорить весь свет под державу добра — это будет последней его проверкой, этому упрямому немому народу, перед тем как сделать своими детьми окончательно. Ведь однажды он вернётся и вновь будет ими править, только уже не как на земле, но как в раю. Вот. Явление Янеша было в Воскресенье. А предательство и распятие в Среду. Так что для праздненств первый день, а для молитвы четвёртый. И конечно одежда без пуговиц чёрного цвета — это напоминание о поре рабства, когда только такую грубую одежду Грюниты и разрешали носить. «День тишины» так среду назвали в народе и очень благочестиво стараются в этот день поменьше болтать. Так же по средам Верлинцы не седлают коней, ведь в плену ни один Верлинец двести лет не касался лошади, а ещё, конечно, не забивают гвозди и не предают никого за деньги, только бесплатно. Но это уже частности. Коней запрягают с вечера вторника, вместо гвоздей используют шурупы или саморезы, а вместо пустых разговоров предпочитают переписываться в специальных блокнотиках, ну и Халек предал устно, а письменные доносы никто не запрещал и вообще это святое! Времена прошли, а упрямство народа в вопросе законов и ограничений никуда не делось. Но лучше про молитву. Вы только никому не рассказывайте — но то что Верлинцы вообще не молятся это враньё и выдумки вражеской пропаганды. Просто они этого на глазах у всех не делают, частно по-семейном в кругу своих — да, три раза в день — перед едой и хватит, иначе в прелести! А общественно, опять-таки в память о плене — ночью! У Верлинцев не принято выпячивать перед другими свою веру, им хватает друг друга для этого. Но если что, я вам ничего не говорил! И в Фарбштайне эта среда для большинства его жителей считая Юлю, Сашу Картоху и даже Седрику Регелюн началась ночью! Да не где-нибудь — а в храме Главы Янеша. В голове большинства наверное тут же представился высокий Собор с шпилями и крестами, поднимающийся над Городком? Ну ведь представился? Ну пожалуйста! Но нет! Такие Соборы, конечно, есть, но только на Янешевой Земле. Пускают туда только Верлинцев и уж там они спокойно молятся в голос и устраивают большие праздничные богослужения (Всего их двенадцать в году и все тоже по ночам). А вот в типовом военном Городке — Фарбштайн был довольно типовой военный храмик в виде трёх-этажных подземных катакомб, с фасада больше похожий на бункер с колоннами! Да-да! Чтобы если вдруг война — и убежище, и опять память о плене! Снаружи, конечно, здание красивое как восьмиконечная Янешева Звезда, состоящая из двух обнимающихся квадратов. Восемь входов, восемь выходов, это разные двери если что. Округлый купол с слуховым окном для первых лучей солнца. Янешев шестиконечный крест и всё. Минимализм — скажете вы. А это просто ещё внутри не были! Вот где минимализм! Но собственно вернёмся к нашей истории, пока верлиноненавистников-атеистов в мире не стало больше. Именно в этом храме и случилась завязка на одежде этой маленькой драмы! Как наверное многие уже догадались — Юлино дело, конечно же, связано с Генриэттой! С кем же ещё? Иначе зачем бы Картохе с Сашей обращаться за консультацией к сыну самого полкового архонта Брайана Маршала при помощи камней? Это была самая обыкновенная ночь среды и разумеется все жители Городка (кроме часовых и дежурных), считая похмельного коменданта, спешили попасть под сень Янешеву, чтобы отдать долг и освежить религиозные чувства, да! Кроме черный грубых одеяний для участия в общей молитве каждому Верлинцу положен «сакрамент» — это такой серый плащ из шерсти, который спасает от ветра и холода в катакомбах, а ещё им закрывают голову, чтобы не отвлекаться на соседей. Уже чуете чем пахнет? Да. Храм трёхэтажный, два под землёй, один над — в центре сквозь все три этажа огромное деревянное распятие с Янешем и на каждом этаже кафедры для архонтов — верлинских священников. По четыре предела на каждом этаже и того — двенадцать главных кафедр и ещё тридцать шесть малых, чтобы всем видно было. Внутреннее убранство приближено к временам плена, то есть — НИ-ЧЕ-ГО. Никаких статуй, барельефов, изображений. В военных храмах минимализм обретает прагматичный хищный вид голодного волка-эконома, который плевать хотел на церковный налог. Всё внимание сосредоточено на центре — Янеше. Из любой точки его отлично видно, а кому не видно — на кафедре посмотрит. Для освещения — только тихие светильнички, чтобы ничто не отвлекало от… Опять: это всевеликая тайна и я ничего не говорил, но — Верлинцы молятся стоя, Верлинцы молятся сидя, Верлинцы молятся лёжа. Верлинцы молятся молча. Когда на тебе шерстяной плащ и грубая одежда, а вокруг до двадцати тысяч человек расположившихся на трёх этажах это легко можно себе позволить. А теперь к сути. Вот собралась вся эта прорва народу в полночь, архонты закончили зажигать светильники от единой лампады — что на главе медного Янеша на колоссальном кресте. И получается на ближайшие пять-шесть часов до рассвета одна большая немая молитва. Когда все от мала до велика в зависимости от времени, либо стоят, либо сидят, либо лежат. И никто не знает кто рядом с ним! Ну то есть как никто… При том что Янеш, уходя на небо, завещал — свободу равенство и братство среди своих детей, а Святая Первая Императрица Мария Вайсманте чётко прописала в Святом Уставе что под сводами храма будут править только правители (Архонт в переводе значит правитель, первыми священниками Верлинцев были их князья — воеводы Янеша и сам Янеш), очевидно что офицеры разных частей вряд ли согласились бы под шесть часов молчать рядышком! Поэтому каждому полку, батальону, роте, взводу, было положено своё место, свой предел, а семьям военных соответственно. Желательно подальше от взрослых. Офицеры и дворяне занимали места поближе к кафедре — чтобы видеть что там архонт поднимает над головой — Хлеб или Ветвь? И у каждого полка конечно был свой полковой архонт! Фельд-архонт! Чужого они бы слушать не стали! Ведь всем известно что только свой архонт — по-настоящему благочестивый янешист, а все другие — еретики! Да! А архонт — единственный кто не молчит в ночи. Когда меняются часы, а «символы» заканчиваются и над головой уже нечем размахивать, архонты воздевают Книгу Янеша и читают, а люди слушают. Потом толкуют. А люди слушают. Потом проповедуют. И люди слушают. И так до утра. И все молчат. Ну скука же смертная, да? Поэтому пока взрослые, приняв на себя вид древнейшего благочестия, спали с открытыми глазами, дети, конечно, занимались своими делами. Ведь в темноте, даже в тишине, можно столько придумать! Пока самые слабые и маленькие спали друг на дружке в ногах у истуканов родителей, самые законопослушные и внимательные во всю давали волю воображению. Ведь светильники так похожи на звёзды! А тёплые плащи могут быть чем угодно от парусов до шатров. Да и где это в других концах света может такое быть — детям можно не спать ночью?! Да два раза в неделю (Верлинцы так же собираются по Воскресениям, но для слегка других служб), но это уже что-то! Так вот, конечно, Картоха Саша и Юля этой ночью оказались разлучены телесно — унтера в одной стороне от кафедры, офицеры в другой, врачи в третьей. Но вот духовно… В тишине, когда слышишь только дыхание соседа и то как колышится огонь в светильнике можно соединиться мыслями. Какая темнота! И совсем не страшно! И так таинственно и весело. Вот сейчас закончится очередной час и архонт — отец Брайан возьмёт из рук своего сына Книгу Янеша и начнёт читать про двести лет плена, простые солдаты продолжат богобоязненно лежать на лицах, а где-то на задних рядах продолжится тихая толкучка и куча-мала среди детишек… Но они-то не такие! Они вот слушают! И видят! Семьсот лет назад! Такие же как они девочки, завернувшись в плащи, сидели в тёмных пещерах и так же смотрели как правитель закона вытаскивает из своего молитвенного мешка один символ за другим и всё сводится к одному — свобода превыше всего! Нет рабства! Нет плена! Смерти нет! Ничего нет! Или… — Молитесь за врагов своих! Сокрушайте уста злословцев, крушите зубы вредителей, но никогда не забывайте молиться за врагов! Кто молится за своих врагов — побеждает врагов… — клюя синим носом, читал отец Брайан, а стоящий рядом рыжий мальчик, который к полудню будет занимать камень в «Оазисе ангелов» щипал его за руку, чтобы тот не уснул; как уже уснул сидящий прямо перед кафедрой комендант Хоннкер, который между прочим очень сильно храпел. Как храпела Седрика Регелюн, или фрау Сванхильд Регелюн, на обширной груди которой могли храпеть все её пятнадцать детей. Но даже через этот храп до девочек доносился этот странный непонятный смысл. Констанция которая принципиально использовала только одну молитву «Янеш прости их дуралеев, а мне умной дай не отупеть с ними», косилась на семью, которая выводком цапель стояла в рядочек и только отец словно подрубленный дуб лежал ничком, завернувшись в плащ. Он так уставал в госпитале среди болячек и неразумных солдат, что только под кровом Янеша, кажется, и мог нормально поспать, без того чтобы мама будила его каждый час, потому что у неё в боку колет… Саша, укачивающая Эриха Марию Марка и следившая чтобы Элиша Том и Джерри не донимали уже уснувших сестёр, задумчиво смотрела вверх, вспоминая — а кто ей вообще в этом мире враг? Её отец спал, но не храпел. Как у опытного прапорщика, глаза его были открыты, а на лице было такое благочестие, что пожалуй он мог переиграть и Фарбштайского архонт-епископа Дора. В общем все куда-то смотрели… И только Юля никуда не смотрела, потому что зажмурившись, пыталась слиться с тишиной. Рядом была Генриэтта и остальные дети из дома офицеров. А отец был слишком далеко — рядом с храпящим комендантом. Так положено. Даже перед Богом секретарь и адъютант должны быть рядом с генералом, а то мало ли он забудет свои добрые дела? Юля, даже не глядя, отлично знала что он не спит, а внимательно слушает и молится за всех своих многочисленных врагов, которые могут быть у офицера — мужа беглой дворянки, поднявшегося из простого народа наверх, в армии наводнённой аристократами… Вот только от этого было абсолютно не легче! И почему офицерские дети — её одноклассницы не могли, как и половина детей, просто взять и уснуть до утра? Или хотя бы дать ей? Почему? Почему? Почему? Папа! Где ты папа? Вот бы просто лечь на холодный каменный пол и забыться, но нельзя, да и не получится. — Если уснёшь до того как будет чтение про Халека и три злотницы, не проснёшься! Злая Вальдина схватит твою душу и утащит в ад, где прародительница демонов Лилит! Она тебе муравьям скормит, а опарыши будут разъедать твою утробу! — шептала Генриэтта, тихонько хихикая и, больно врезаясь, словно гвоздём, своим острым плечом в Юлино тонкое плечико. С другой стороны была та же ситуация с толстой Клодиной, которая шептала вообще про такие ужасы что холодный пот пробивал. Сзади Юлю тоже подпирали. Спереди. Да её же окружили! Взяли в кольцо и пугали! — Мамочки… — простонала она, пытаясь не закричать от ужаса. А вдруг в темноте и вправду явятся зеленоглазые грюниты и утащат её? В Среду ведь Янеша больше нет с его воинством! Его предали. Его продали. Он на кресте. Вон он висит и глаза его пустые! Кто же её спасёт? — Нет тут твоей мамочки! — шипела Генриэтта и страшно скрежетала зубами, а Клодина приговаривала: — Там будет только плач и скрежет зубовный! Плакать было нельзя. Она же обещала что не будет! Ну почему ей так стыдно хоть один раз рассказать отцу обо всём этом? Потому что не хочется прослыть ябедой? Потому что он очень занят? Потому что стыдно признаваться что слабая, прямо как…? Или потому что не хочется волновать его? Она же уже большая! Она же самостоятельная! У неё же такие друзья… Но друзей не было рядом. Они были где-то далеко, рядом со своими семьями и своей молитвой. Судя по всему не за неё. А Юля не могла молиться когда ей страшно, потому что если долго просить о помощи и не получать её, то и разувериться недолго. А Юля хотела верить что Янеш есть и помогает, просто по-своему. И что папа тоже всё знает, просто испытывает её. Как Янеш испытывал двести лет свой народ. Вот сейчас она в этом кольце потерпит до часа про Халека и папа придёт! Ведь придёт же?.. — Саня в ярости! Саня будет убивать! — рычала Саша, видя белую как полотно Юлю, сидящую у входа в их базу и икающую при каждом дуновении ветра. Поскольку по средам после Ночи Янеша все в Городке, возвращаясь домой, до обеда досыпали, ей удалось убежать когда уснул папа. Он и вправду пришёл после часа про Халека. И взял её на руки, и вынес из темноты храма Главы Янеша. Хотя у Юли было чёткое ощущение что это теперь храм и её головушки. Ей как будто тоже вбили двенадцать гвоздей в руки и ноги, а потом подвесили в беспомощности. «А вот Святая Луиза, когда её словиты распяли на сорока копьях не плакала и не заикалась! Она смеялась им в лицо!» — корила себя Юля, вспоминая великую Святую Императрицу, благодаря которой империя была такой большой и могучей. Но куда ей до неё, такой маленькой и слабой? Если бы не солнце, которое взошло раньше обычного — лето же, она бы вообще поседела, до того как все запоют гимн освобождению от плена и демонского ига. Освободили. Ага. — Да что там убивать! Тут надо под трибунал этих вонючек! Брить, клеймить и в Грюнланд жить! — хрипела Картоха, прижимая к себе Юлю. Та радовалась вновь слыша сердцебиение и запах подруги, её мягкость и теплоту, но после холодной ночи в темнотище катакомб этого было мало. Пожалуй, можно и плюнуть на это обещание про слёзы и лето… — Ну ты чего? Всё же хорошо теперь… Янеш терпел и нам велел… — попыталась успокоить её этой вечной константой Констация, но Юле если честно уже было плевать на всё. Что это за империя такая где её так обижают? Что это за храм такой, где такое можно? Что это за Бог такой, в конце то концов? Разве он три дня истекал кровью, не чтобы его дети потом не истекали слезами? — ЧЮПе… — устало выдавила Саня и, сложив руки рупором, крикнула: — Да чтоб тебя Генриэтта… Она не договорила. Юля вывернулся ужиком из объятий Картохи и заячьим прыжком бросилась на Сашу, не давая ей закончить классическим «Грюниты в лес утащили». Неожиданный манёвр кончился кувырком на землю в объятьях. — Не надо! Не надо! Ни хочу чтобы кому-то было плохо! — лепетала Юля, а Саша пыталась отодрать её от себя, вытереться от её слёз и желательно самой не заплакать от беспомощной злобы. Вот почему Элиша не может сам приглядеть за младшими? Или почему Юля не может быть не с офицерскими детьми, а с унтерскими? — Ты слишком добрая… — вздохнула Констанция, когда Юля уже поуспокоилась и даже перестала икать, потому что выплакала вместе с ночным кошмаром и недосыпом заодно и икоту. Вид теперь имела менее бледный. Под глазами расплескалась синева, как на носу у фельд-архонта. — Саня тоже так считает… — добавила Саша и вдруг её осенило: — Юль, а может спросим у отца Брайана что делать, а? Мы же в его пределе молимся! Он отвечает за Янеша, как его слуга! Юля выпучила глаза от накатившего стыдливого ужаса. Не чтобы родному отцу, но чтобы отцу Брайану? Полковому архонту, который отвечает вообще за всех кто ночью был у его кафедры? Но… Но… Она же не сможет пожаловаться ему! Янеш учил не предавать! Это Халек его за три злотницы продал! Вообще Юлю так же останавливало и другое "Но". Отец Брайан был человеком старой закалки. Послевоенной. Он ещё помнил голод. Разруху. Мор. Язвы. Поветрия. Пожарища. Поэтому представления о жизни у него были… Своеобразные. Что он и высказывал на своих проповедях. «Янеш умывался кровью своею, а мы боимся умыться слезами! Он проглотил наконечник стрелы, а мы не хотим глотать зубы! Он пришёл чтобы дать и демонам шанс измениться, получить прощение, а мы так изнежились, что не хотим даже соседу даровать шанс к покаянию! Дети мира, почему вы так слабы? Неужели без войны вы забыли как убивать и как прощать? Все наши грехи давно искуплены, нам осталось только выстрадать своё спасение!» Так он говорил. И Юля ведь давала. Вдруг Генриэтта передумает, прислушается к тому что говорит отец Брайан, или учителя в школе и станет добрее. Ну вдруг? Не становилась… И было это так несправедливо, что мочи нет! А что отец Брайан? Он похоже тоже видел что его слова ложатся на сухую безблагодатную почву и нос его от расстройства продолжал становиться всё синее, а походка вокруг кафедры всё ненадёжней. Его вообще в будние дни было не поймать ни в одной из полковых молелен. А уж идти в квартал архонтов в глазах соседей значило только одно… — Нет! У него не буду спрашивать! Я не Халек! — быстро замотала головой Юля и заодно отступила к своей любимой яблоньке. Подруги при всём сочувствии могли и пойти на принцип и потащить силком до самого квартала — будить, наверное уже окончательно посиневшего всем лицом, отца Брайана. Но они не стали. Картоха, сидевшая у входа в базу печально задумалась, а Саша только в сердцах бросила: — Ну тогда, точно как вырастешь, станешь святой и заберут тебя у нас, у Сани так бабушка в монастырь ушла в Рутении! — Не заберут! Я вот возьму и стану великой грешницей! — упрямо упёрлась в яблоню Юля. — Не надо грешницей, — тут же, вспомнив вчерашнее, испуганно замахала руками Картоха и вдруг заметила: — А если не к отцу Брайану, а к… Маршалу? Уши юли в мгновение покраснели. Уши Саши тоже. Картохины уши и так при произнесении имени были цвета свежих помидоров. Маршалом называли сына отца Брайана Маршала — Стефана. Но имя Маршал ему шло куда больше. Он был одноклассником Картохи и Саши, и собирался в будущем идти по стопам отца, только без синего носа, конечно! Ему вечно красных ушей вполне хватало. И вот в этом и была проблемка — в его вздёрнутый милый нос, чистый подбородок с ямочкой и глубокие карие глаза все девочки в Фарбштайне были тайно влюблены. Хотя и усиленно пускали слухи про то что Маршал противный, вредный, вонючий и не стирает носки. А ещё у него на шее пятно в форме лохматой кляксы — дурной знак! Троицу из Дурацкого патруля эта эпидемия тоже не обошла. Только по своему. Саня активно делала вид что Маршала в классе вообще не существует, втайне надеясь что однажды он к ней подойдёт такой рыжий и Янешеподобный и скажет: «Саша, а давай дружить!» У Картохи всё было прозаичней. Когда она оказывалась рядом с Маршалом она просто колошматила его портфелем по башке и так раз по пять на дню, еле оттаскивали. И это при том что доктор Аффенман и фельд-архонт Маршал были неплохими приятелями! Врач-хирург и священник-алкоголик, чем не парадокс? Юля же, отрезанная от кадетского корпуса школой и от архонтского квартала забором, всегда ждала Воскресенья, когда Верлинцы собираются уже не молиться, а «соединятся» с Янешем. Пить «Живую воду». Тогда в храме светло как днём, хотя и ночь (Зажигают тысячи свечей и включают прожектора освещающие фигуру Янеша), вместо чёрных роб и однотонных «сакраментов» зелёные и рыжие праздничные одеяния с сорока пуговицами, а вместо молчания и тишины все дружно поют и голосят как на базаре. И Маршал на этом базаре не последний человек! Одетый в белую далматику, он чинно шествует по пределу держа в руках корзину с тонкими хлебами — по одному на брата и сестру. И вот в тот момент когда он раздаёт их офицерским детям можно опрометью подержать его за руку… Он не Янеш — он живой и стоит перед ней, а ещё не даёт никого в обиду: тех кто лезет без очереди охаживает по голове пузатым молитвословом. Как Юля мечтала что он и её однажды огреет… В общем понятная диспозиция. Прудик. Камень. Маршал. Ивы. Всё те же. И ещё один интересный факт: Картоха была лучшей в классе по метанию гранаты… — Ай-ай грюнитский обыч-Ай! — выкрикнул Маршал, выходя из позы молитвенника с востока, в позу обиженника с запада. Картоха ликующе выбежала из ивняка на берег, чтобы полюбоваться результатами поражения противника. Вот только одна беда — Маршал был лучшим в классе по ловле и откидыванию гранаты… — Так нечестно! — возмущённо заголосила и затопотала Картоха, в тот самый момент когда её «граната» просвистела в сантиметре от её уха. Юля с Сашей тут же бросились хватать её под руки. Разгневанная и оскорбленная в лучших чувствах Картоха могла нанести своему ненавистному любимому тяжкие телесные, из лучших побуждений конечно… — А из засады бить честно? — в свою очередь поинтересовался Маршал и улыбнулся своей неподражаемой щербатой улыбкой. Все девочки так и осели на бережку, даже не зная что и сказать. Первой нашлась Саша, которая, плюнув на свою тактику с игнорированием, спешила завоевать внимание рыжего мальчика. — Девочкам можно! Так Янеш учил! Мужчине — меч, женщине — копьё, старикам — щиты, а детям пращи и дротики! Мы дети! И девочки! Нам можно! Юля с Картохой уронили челюсти в воду от такой точной интерпретации слов из Книги Янеша. Ну и конечно тут же сами того не понимая взревновали. — Да, тем более мы по делу! А ты дрыхнешь как сурок! — заявила Картоха, поднимаясь с земли и упирая руки в боки. Юля, попытавшись повторить позу, при том что руки ей было упирать банально некуда, дрожа как осиновый лист, добавила: — Я по делу! У меня беда… Доселе многозначительно молчавший и с интересом оценивающе разглядывающий старых-новых знакомых Маршал, выдохнул, так будто каждый день спасает мир от самого себя. Однако, решив ради своей безопасности, сохранить дистанцию, он опять уселся в старую позу, закрыл глаза и словно сфинкс, или оракул кратко произнёс: — Слушаю тебя, дочь моя! Юля от счастья чуть не упала в обморок, но Констанция решила не разделять с ней радость, а взять на себя роль парламентария, ибо Саша тоже обалдела окончательно и теперь щупала пояс в поисках ремня с бляхой, или хотя бы пояска, чтобы сделать пращу и тоже запулить… Вдруг он поймает и тоже обратно кинет? — Маршал, ты сперва дождись пострижения хотя бы в чтецы, а потом выкоблучивайся! — прорычала Картоха, опережая подругу в поднятии очередного мокрого булыжника. — Не дерзи, дочь моя! — не открывая глаза, откликнулся Маршал. Какой он был хорошенький, так бы и убила его! — Ты меня на два дня младше! Какая дочь? — ругучим полушёпотом спросила Картоха, прицеливаясь. Подруги предусмотрительно ушли с линии огня, однако подмечая про себя дату дня рождения рыжего-лисёнка. — Телесный возраст ничто перед духовный. Внучка моя… — невозмутимо отчеканил Маршал и, не пошевелив и пальцем, увернулся от камня. Ни один чудный его рыжик медный волосок с головы не упал! — У меня оценки лучше чем у тебя! — нашла хороший аргумент Констанция. — Только по точным наукам, но не по закону Янеша, правнучка! — усмехнулся щербатый Маршал. — Можно я ему врежу? — уточнила у подруг Картоха, которая кажется была готова уже форсировать прудик, не закатывая чёрных штанов. Но мнение спросить надо было. Юля лидер как-никак. Подруги, доселе лишь открыв рот, смотревшие то на одного словесного дуэлянта, то на другого, отмерли и запротестовали. — Не надо! Маршал хороший! И сейчас извинится, да ведь? — быстро с надеждой в голосе спросила Саша. Которая была не готова к несчастной любви в одиннадцать лет, а уж тем более становится безответно влюблённой, его вдовой… — Да, простите меня питомицы Святой Кайзерин Марии, за мою мудрость… — склонил голову в самом насмешливом извинительном поклоне Маршал. Картоха покраснела от кончиков пальцев на ногах до ушей. Саша предусмотрительно схватила её, продев руки подмышками и сложив их в замок на надувающейся как у разгневанной лягушки груди подруги. — Может быть потомицы? — неловко уточнила Юля, которой так-то, как виновнице пикировки, тоже хотелось участвовать в разговоре. И драке. Вдруг она спасёт Маршала от Картохи? — Нет, питомицы, — отрезал Маршал и милостиво добавил: — Допотопные вы мои грещницы… — Достал! Всё-таки врежу! — проревела Картоха и вместе с Сашей бросилась было в воду, но поздно. За одну секунду, словно не лисёнок — а лягушонок, Маршал присел на корточки, прицелился и выстрелил собой с камня через прудик прямо в девочек. «Ему бы в цирке выступать, а не в храме служить!» — одновременно каким-то общим подружайским сознанием подумали Юля, Саня и Картоха, когда руки Маршала коснулись берега и он спокойно, не замечая Картоху в боевом режиме берсерка, перевернулся с головы на ноги и выпрямился в дециметре от подруг. — Иду на вы! — мигнул он и тут Картоха окончательно взорвалась. Как же он ей нравился! Как он умел прыгать! А как кидаться камнями! А какая щёлочка у него была между зубов — шайба пролетит, не заметит! Как было такого не любить? Увы, но Верлинское женское образование в кадетском корпусе устроено так что подрастающие девочки не очень умеют формулировать свои эмоции и чувства в мысли, так что часто происходит путаница и вместо «люблю», Картоха выкрикнула: — Убью! — и когда Маршал увернулся от первого хука-с-права (Оценки по рукопашному бою у него тоже были хоть куда) злобно добавила: — И кремирую! — Не получится! — весело обронил Маршал и, не поднимая с земли, добавил: — Я завещал своё тело подонкам! — Может быть потомкам? — опять нерешительно уточнила Юля, гарцевавшая вокруг дуэли Картохи с «тенью», с явным намерениям как-то помешать, но, увы, в школе уроков рукопашного боя для девочек пока что не было… — Ему виднее… — пожала плечами Саша, которая села на корточки и выжидала момент, разминая ноги. А если Картоха сейчас «нечаянно» споткнётся о что-то, Саша ведь имеет право чтобы отомстить за подругу вступить в бой с Маршалом? «Главное повалить, а там ногами запинаем!» — влюблённо думала она. Но Картоха не падала, а Маршал не пропустил ни одного удара, он уворачивался как будто не только косил под восточного молитвенника, но и вправду увлекался восточными единоборствами. Ветер. Он был как восточный ветер. Если Картоха при всей неповоротливости и весе довольно активно работала кулаками, то щуплый и длинный (Даже выше Картохи) Маршал только уворачивался, одними только рёбрами ладоней устраняя самые смелые удары, а если уж защита и прорывалась он ловил кулак своими длинными пальцами, да продолжал плясать. Танец. Да это очень было похоже на танец! Весёлый такой интересный и активный танец! «Я тоже хочу!» — подумала Саша. «Я тоже хочу!» — подумала Юля. И они обе — не сговариваясь, бросились одна на Картоху, другая на Маршала… Кончилось всё вот чем — Юля на всей сверхвизговой скорости влетела в Маршала и вот её он не смог остановить. А Саша, сложившись в «противопанцирный ёжик», бросилась под ноги Картохе. Та, понятное дело, не желая терять подругу, остановилась, а Юля в это время всласть колошматила Маршала по узкой груди своими маленькими кулачками. Со стороны выглядело так будто зайчиха пытается сделать лису непрямой масштаб сердца. А Маршалу он явно требовался, ибо он задыхался от обидных слёз. Его повергла какая-то тонкая бледная немочь, а теперь ещё и сидела верхом и хохотала от радости и плакала от счастья. Или не от счастья, кто их девчонок разберёт? — Ну вы больные… — проворчал он, сморкаясь в платочек, когда все уже насмеялись над ситуацией и сидели на травке у «Оазиса ангелов». При этом каждая девочка теперь явственно пыталась показать что ничего ей не интересно и не надо, они просто так пришли, да кстати — ничего не было! Не надо думать о себе невесть что! Да! — Мы не больные, мы Дурацкий Патруль! — сурово буркнула Картоха, отворачиваясь, бессмысленно пытаясь скрыть румянец и блеск в глазах. — Слыхал про такой? — тут же сделала страшную гримасу Саша, которая старалась скрыть что расстроена, что ей не получилось тоже пару раз хотя бы пинануть Маршала. — Слыхал… — вздохнул рыжий мальчик и протянул руку: — Мир? — Мир! — хором, забыв про все бесстрастные выражения лиц, весело выкрикнули девочки и дружно ухватились за руку, явно спеша растащить пальцы на сувениры. Но Маршал был не лыком шит. Стоило рукам накрыть его, как он, сложив пальцы на левой в благословении (Большой палец прижимается к ладони в связке с безымянном образовывает крест, а указательный, средний и мизинец подняты кверху) быстро перекрестил ими кучу-малу из кистей и протараторил: — Да соединит на века без войны в миру и благоденствии Святой Янеш, аминь! Повисшую тишину можно было сравнить с той что наступает когда кто-то просится в аптеке без очереди. Она не могла длиться вечно, но она была красноречивой. Что соединил Янеш ни один Верлинец не решился бы разорвать. Если он не императора, или архонт, конечно… — Так нечестно! — повалилась на спину Саша и словно черепаха, упавшая на панцирь, засучила руками и ногами. Картоха же только скрипнула зубами. Юля восхищённо осознала что была первой и последней из их патруля, которая смогла провести серию ударов прямо в сердце этого лиса… — Честно. Так зачем пришли? — после окончания Сашиного черепашьего бунта, спросил серьёзно Маршал. Которому похоже по слезам и виду Юли стало многое понятно. Не всё. Но многое. — А мы уже не помним… — было усмехнулась сама Юля, но тут с одной стороны её под локоть схватила Саша, а под другой Картоха, схватили и двинули прямо по земле к Маршалу. Тот оценил жест и красноту Юли. Двинул одними только ушами мол — «Вспоминай!». Юля и вспомнила. Путаясь, сбиваясь, но уже не плача, поведала Маршалу свою проблему. — Дела. А чего к отцу моему не обратилась? — поинтересовался он, когда Юля уже сидела не красная, а бледная. Сидела и клевала носом. Сказывался недосып и облегчение от откровений. — А он недостаточно благочестивый! — соврала Саша, строя глазки, как строят глазки все верлинские кадетки. Это когда девочка пучит глаза, не моргая и только левое, обязательно — левое веко, слегка подрагивает. — Мой отец очень благочестивый! — не согласился Маршал и строго добавил: — Он шесть дней пьёт, а седьмой посвящает Богу — разве не чудо? Девочки не знали. А рыжий мальчик спешил сказать: — Я последовательный преемник и преемственный наследник древнего благочестия рода Маршалов, такого древнего что никто не знает откуда оно пошло… Девочки как по команде открыли рты в ожидании конкретики. — И это древнее благочестие говорит… — Маршал сдвинул брови, как будто хочет сейчас наизусть зачитать что-то из писания, у Саши, Юли и Картохи чуть лица от предвкушения не перекосило, но нет. Маршал просто выдал: — Нечего терпеть злодеев! Терпеть можно и до морковкиного заговенья — а результата ноль! Мы воинствующая церковь — абсолютное смирение не наш выход! Янеш вон не стал смиряться с несправедливостью и после переговоров длинной в двадцать лет пырнул таки эту Вальдину мечом и ты эту Генриэтту чем-нибудь пырни, зубочисткой там, или иголкой — для разнообразия, чтобы не зазнавалась… Юля расширила глаза. Саша заморгала, а Картоха про себя записала все эти слова в памяти, чтобы если что использовать на важный переговорах, ссылаясь, что называется — на мнения святых отцов верлинской церкви. — А как же молиться за врагов? — не выдержала повисшей слишком завершающей разговор паузы Юля. Маршал окончательно уронил всё настроение девочек навзничь своей логикой: — А ты молись. Молись и пыряй. Авось поумнеет эта сколопендра ветхо-заветная. Нехорошо людей обижать… — сказав это, Маршал подумал и, положив Юле руки на голову, как будто для благословения на добрые дела (Та чуть не подавилась воздухом от неожиданности), для наставления и научения он сказал: — А вообще молиться надо так, чтобы всем было хорошо, но чтобы никому мало не показалось! Вот вам и древнейшее Верлинское благочестие, или как молиться за своих врагов…