Чудо-городок

А если мы всё равно все умрём, зачем друг друга обижать, можно ведь всем дружить? И ещё — а на том свете хорошие друзья, ведь останутся друзьями? Надо спросить у Маршала… © Юлия Лангоур Прапорщик Натан Циркуль — блистательный унтер-офицер вещевого обеспечения, по совместительству зав-складом того же полка что и прапорщик Виктор Шильдкрёте, его однокурсник и друг, всю жизнь разрывался ровно пополам. Вера, которая без дел мертва, сделала нехороший финт при переезде на Янешеву землю, кровь, которая у всех красная, тоже. Конвертитов по слухам не любят нигде, но нигде их так не почитают как в Верлине, где признание Янеша императором, богом и папой родным это поступок для чужеродного элемента, но за это не прощают. Жена и пятнадцать детей не выдержали отца блистательного офицера и карьериста, а глава отдела по отношениям в семьях военных департамента здоровья нации намекнул что надо бежать от судов в «новые кёнигстании». Натан как мужчина считал выше своего достоинства бегать от ответственности, но перспектива развода и дележа нечётного количества детей угнетала. Он написал доброму знакомому жмоту-старой-черепахе, товарищу по операции «Гроб Господень» и уже через неделю был в Остхалии в Городке Фарбштайн на очень хорошей должности. Но и здесь разрывать продолжило, хотя Циркуль не был сапёром и юмористом тоже. Прошло почти три года с перевода, но он всё никак не мог привыкнуть. И конкретно сейчас разрывался между тем чтобы выгнать маленькую доставучую девочку, за которой попросили присмотреть, или наоборот — обнять её покрепче, потому что как же она была похожа на Шейну и не смотри что короткостриженная дочь своего жадного противного отца. — Дядя-Таня, ну дай ботинки сорок пятого размера с железными вставками! Дай! Дай! Сане надо! Это вопрос жизни и смерти! — конючила Саша Шильдкрёте, пытавшаяся лить крокодиловы слёзы, и разговаривающая как-то странно-непривычно. При отце прапорщике и матери-рутенке она такого себе не позволяла, но стоило им исчезнуть с горизонта… — Не Дядя-Таня, а дядя Натан, мы же договаривались… Да и зачем тебе такие ботинищи? Ты до них дорастёшь нескоро, а с твоим папой-карликом вообще вопрос… — скрипнул зубами Циркуль и тут же подвергся атакой, которую стоило запретить ещё Янешбургской конвенцией. В «Атаки любви» Саша умела лучше всех. — Саня не помнит! Дядя-Таня Сане как Маматаня, он как родной! — захлопала глазками Шильдкрёте и тут же, таки выдув соплю с слезинами, добавила: — Я не дорасту, так подруги за меня дорастут! Мне для дела надо! Саню тиранят родители, Сане нужны маленькие радости… Циркуль растрогался и в очередной раз смирился с такой фамильярностью, может оно было к лучшему? «Ох уж мне это рутенское воспитание!» — подумал он, однако сочувствуя девочке, он отлично знал что такое большая семья, где ты старший и только иногда — наедине с друзьями можешь быть собой настоящим. Но ботинки сорок пятого размера со вставками тут при чём? Вспомнилась шутка из школы прапорщиков — «Вы отправили два вагона сапог, а пришло двадцать кило мыла…» — Ну дядя-Таня, у тебя же точно есть списанные! Мама говорит у каждого вещевика такие есть для знакомых офицеров-великанов и проверяющих из штабов… — продолжила мучить его, попутно раскачиваясь на табурете Саша. «Татьяна!» — про себя чуть не выругался прапорщик Циркуль и, оглядев склад, стал думать как не разорваться теперь ещё и на матерящегося на иврите мужлана, или доброго, дарящего ботинки, дядюшку… Вообще Натан не только не одобрял семейного выбора друга-Виктора, но ещё и откровенно побаивался его супругу Татьяну. Было в ней что-то не верлинское и даже не адамитское. Что-то с другого материка, откуда-то из-за гор и лесов, с дальнего-дальнего востока, где медведи, тигры, обезьяны, черепахи и люди которые никогда не перестают улыбаться. И это было самым страшным. Татьяна Шильдкрёте никогда не теряла своей широкой улыбки и даже сегодня — в среду, когда вроде как привычно все кто не на дежурстве должны были спать после ночных молений, она привела свою дочь в странной для летнего времени форме кадетского корпуса и заявила что та наказана до вечера и посидит на складе до конца смены в военторге за плохое поведение, она тоже таки улыбалась. На часах было уже пять. Татьяна заканчивала в шесть. Осталось выдержать совсем чуть-чуть. Ну или хотя бы выяснить наконец какого грюнита она в форме летом! — Война! Саня уходит на войну! Саня как папа попутешествует по Айкумене и вернётся с сувенирами! — быстро заявила девочка, но под очень грустным взглядом чёрных глаз Дядитани, который умудрялся с высоты своего гигантского роста, смотреть как жертва, усовестилась и принялась в привычной непривычно-детской манере рассказывать как всё было, или не было. Циркулю было плевать на правду. Он давно понял что черепаха не Виктор или Саша, а как раз он, потому что от всех жизненных неурядиц он прятался в панцире, будь то вера, кровь, семья, армия, или ситуация когда дочь друга уже сто раз облазала весь твой склад, чуть не нашла все заначки и уже спела все песни которые знала, и ладно бы это были только верлинские песни. Сашин репертуар не ограничивался Янешевым наречией! Дочь своего отца — она распевала на рутенском, аравском, халлийском, дакском, вершенском, маврском и пусть половины не понимала, но воспроизводила вполне точно. «Дочь вечного добровольца-экспедитора…» — вздохнул Натан Цикруль и стал слушать новую песню Саши, к счастью на верлинском, к несчастью о том из-за чего волосы начинали шевелится в нескромных местах. Как Натан, всегда ночевавший на складе, мог прозевать такое? А что Саша? Саша как самая честная девочка, конечно, ничего не приукрашивала и не врала. Как тот же прапорщик Шильдкрёте, который ещё в бытность рядовым, когда Верлинский экспедиционный корпус высаживался в Газе и маршировал к Иерусалиму под матерные крестоностские частушки, тоже славился как самый честный. Но тут история не про то как Верлинцы отбирали у Султаната ключи от Храма Гроба Господня, для Натана Циркуля, как для сефарда, это была больная тема; а про то как Верлинцы, считая Сашу и Виктора Шильдкрёте дружно озаботились Гробом покойного, прошлого императора. И тут повествование, вновь, чтобы смилостивиться над читателями от множества местоимений, оговорок-недоговорок-рутенских-скороговорок выдаст краткую выжимку. Дело было так: Второй вторник лета выдался кудрявым, совсем как прапорщик Циркуль и чёрным-чёрным, соответственно. Фарбштайн был поднят по тревоге в пять утра, а на здании комендатуры и всех административных постройках были вывешены белые траурные флаги, на которых, как известно, имперский двуглав без герба и оружия в лапах и не серебряный, а чёрный, с зияющими в грудине вратами на тот свет. Нет никто не умер, просто кое-кто оживился, на двадцать каком-то году единоличного правления всем миром и Верлиной по совместительству! Да, государь Каспер Эспер, по древней и очень благочестивой традиции Верлинских императоров залез в гроб к своему отцу. Не из праздного интереса, конечно, а для религиозной справедливости и исторической правды, да! Но при чём тут наказание Саши в среду и почему она в форме, если до этого заявлялась что форма прячется до осени? А вот почему: когда в Военном Городке тревога — все кадеты, как военно-обучающие и заранее очень военно-обязанные должны явиться в учебное заведение и ждать дальнейших распоряжений. К счастью ждать не пришлось. Когда Саша и Картоха пришли в кадетку их курс тут же взяли в оборот вместе с остальными кадетами. Пока в штабах стоял мат-перемат между почитателями Кайзера Райха Синего и его ненавистниками, а в казармах абсолютно добровольно и по приказу из центра собирались подписи с солдат о снятии с покойного государя Райнхарда венца Богоподобного и Семивеликого императора Верлины, кадетам было решено просто показать историческую хронику Адамовой войны и провести богоспасательную беседу о том как плохо считать хорошим императора, который утопил в крови весь материк, попутно угробив треть населения империи и половину Верлинского населения Янешевой земли. Хронику приняли на ура. Невыспавшиеся кадеты молча смотрели на чёрно-белые старинные фото с окончания Адамовой, когда фотография только-только стала доступной. Стрёкот кинопроектора заглушала музыка, пронизывающая до костей. На белом экране маршем снимков мимо них проходила история. Огромные паровые машины, воздушные корабли, стальные гиганты пароходов смотрелись убого на фоне живых маленьких предков, которые смотрели с фотографий, улыбаясь и сжимая в руках трофейные Руанские, Халлийские, Туранские, Рунитские, Рутенские, Вентские, Вельтийские, Мальдийские знамёна. Когда вдруг изображение пришло в движение тишина на секунду озарилась рёвом восторженного ужаса и тут же вернулась к своему безликому естеству. На экране короновали императора Каспера Эспера; рядом с Гробом Янеша лежал гроб Райха Синего, потом парад и торжественная немая речь государя, которого было не разглядеть почти. Постоянные засветы первых в империи кинокамер, аккуратно сменились качественным изображением бесконечных строек, парадов, спуска на воду сотен кораблей и подъёма в воздух тысяч самолётов. Музыка из пронизывающей стала спокойно и умиротворяющей. На экране несколько раз появилась знаменитая кафедра государя в Рейхстаге с выброшенным флагом «Эпохи Мира». Меч Янеша в ножнах. Десятки, сотни, тысячи тысяч людей, которые улыбались, работали, молились, славили императора. Если посчитать сколько раз в кадре мелькнули цветы, а сколько оружие, перевес был бы в сторону первого. Вот роддом на месте казармы, вот академии, училища, школы там где были пустыри, вот заводы производящие лучшие в мире машины, поднявшиеся словно феникс среди пепелищ военных предприятий и мануфактур. Вот жмут руки представители всех народов империи в национальных костюмах и подписывают одно огромное знамя на котором гербы всех самых мелких княжеств. Вот император возносит молитву за все конфессии и благословляет их представителей. Вот присяга, вот бесконечные колонны демобилизованных срочников с цветами. Одним словом — Эпоха Мира и Благоденствия. Занавес. Или… Кадеты вновь зашумели когда через час фильма среди музыки и монотонного перечисления успехов империи за почти тридцать лет мира и могущества на материке, вдруг экран мигнул и в кадре появился император, смотрящий прямо на них, прямо в камеру, прямо в душу. На фоне была всем известная по фотографиям и альбомам с паломничеств в Янешбург — ниша Императоров в Мавзолее Янеша где хранили Гробы Святых Семивеликих императоров, которых за семьсот лет истории империи и было примерно семь, шесть покойных — один живой. Преподавателям не пришлось восстанавливать тишину, кадеты замолкли стоило Кайзеру Касперу открыть рот и заговорить. Огромный кинозал превратился в единое кладбище. Речь шла о их дедах и прадедах, а ещё о том что результаты войны требуют дальнейшего осмысления, как и персона самого Райха Синего. — Этот гроб пуст, тело истлело, но память жива. Я не могу решать, я его сын. Решать вам! Дети Янеша! — закончил Государь Каспер и вот тут уж загипнотизированные кадеты уже ничего не смогли. Как по команде встали и салютовали. Никто не сказал ни слова. Чёрный экран и зажигание света в зале наблюдали в тишине. Расходились по классе тоже как будто кто-то умер. Их император обратился лично к ним — к детям, по вопросу, в котором они по идее ничего решать не могли, но однако же… Широкая пышная борода, раскидистые бакенбарды, усы, грустные глаза, имперский пробор, мальдийский нос и широкое доброе лицо, всем известное, но доселе недвижимое. Не дошла ещё техника до того чтобы император с портрета грозил расшалившимся кадетам, благо сегодня этого и не требовалось. Кадеты видели императора в движении и до этого, но не так, не лицо, не глаза. Лично он ни к кому не обращался. Никогда. Но теперь… — Поднимите руки у кого родственники погибли в Адамову войну! — не стал церемониться куратор курса герр Вайнер и, пронаблюдав ожидаемую картину леса из коротких детских ручонок, отвернулся и закинул голову, глядя на портрет императора Каспера Эспера. — Вольно! Все свободны! — когда класс простоял, вытянув руки к потолку с минут двадцать, выдавил учитель и вышел в коридор, почему-то весь красный и дрожащий. Вот такая история если кратко… Но где же обещанное наказание Саши? Про форму-то теперь понятно и про уровень уважения к мёртвым в империи тоже, это как говорится центральная тема главы этой истории, позже поймёте почему, но где конкретика по разрыванию прапорщика Циркуля на Нату и Таню? Всему своё время… Так вот — тревога была, кино кадетам показали, беседу провели, в ведомостях все расписались. Гарнизон Фарбштайна как и штаб проголосовал единогласно и добровольно, вот только послевкусие и количество получивших по шапке было всё равно довольно велико для обычного траурного денька по Государя, когда специалисты из культа императора и Янешевой Церкви опечатывают Мавзолей и устраивают внутри свои секретные тайные расследования, после которых пустеют ниши и ложки пропадают из караулки. И конечно как Саша могла оторваться от коллектива, ведь наказали не только её! В ночь на среду, синеносый фельд-архонт Брайан не досчитался в своём пределе очень многих детей, и вот почему: — Вы как хотите, а Саня не понимает! — забравшись на турник на спортплощадке за кадетским корпусом, заявила Саша одноклассникам, которые не торопились расходиться и всё ещё молчали. Сказывалась общая странная непривычная гнетущая атмосфера огромной ответственности, в которой было страшно не то что рот открыть, но даже подумать. И как было разойтись без выяснения правды? Как это Святой Богоподобный, Семивеликий Архонтерий, Архимонарх Отец Верлины, Владыка Народов и Властелин Мира, Янешеобразный Император Райнхард Синий мог оказаться не святым и вообще не очень-то хорошим… Ну был при жизни чуть выше гладильной доски и что? А как же «О мёртвым только хорошо, иначе грюниты покусают»? Как все были благодарны Саше что она открыла рот первой и высказала на прямую всё что думает о ворошении косточек в могилках и перетаскивании гробиков имперских из Мавзолея Янеша в Некрополь Меретихкёрбисов и обратно. Что кстати тоже древняя Верлинская традиция на ровне судов над покойниками и постоянными проверками гробов Государей — а вдруг нетленные и можно ещё императора пославить? Отвлеклись. Все были благодарны. Так благодарны что быстро сдали Сашу инспектору, заодно с Констанцией, которая утверждала что разложение тела ерунда и прах императора-победителя взбобучится и всех накажет. — Значит, взрослые спятили, императора подменили, а Янеш всех накажет? — приподнял брови старый инспектор Дирк Фрайгер, глядя на построенный перед ним в холле корпуса пятый класс кадетского корпуса. Вытащенные вперёд Саша с Констанцией успешно изображали сельских дурочек и чуть ли не свистели, невинно лупая глазками. — Накажет. Мы не можем решать за император! — вдруг сказанул Маршал и все выдохнули с облегчением. Герр Дирк был духовным чадом отца Маршала. — Значит всему классу интердикт до полного покаяния, то есть до воскресенья! — хмыкнул инспектор Фрайгер и, глядя на обрадованного Маршала, добавил: — Все кроме Стефана, у него послушание, — Маршал тут же погрустнел что не выспится, а инспектор, подобрев окончательно, припечатал: — Все родители получат письма счастья, а вас завтра всех жду на коллективную исповедь в молитвенной комнате корпуса! Вот так Саша и была наказана вместе со всем классом, который единственный в Фарбштайне не побоялся открыто высказать своё мнение, пускай даже через донос инспектору. Ну вернее как единственный, был ещё кое-кто… Старший Лейтенант Август Лангоур брал отпуск только в одном случае — по болезни. Он не был трудоголиком, просто очень хорошим офицером, готовым в любой момент прикрыть начальство. Почти. И вот стоило с Янешевой Земли прилететь весточке, что скоро приедут добрые дяди из культа императора, которые вставят по свистку всем от архонт-епископа до самого коменданта, который никогда не снимал портрет Императора Райха Синего со стены в кабинете, даже после обвинительного вердикта о жертвах Адамовой войны, как по удивительному совпадению сперва закашляла Юлия, потом привычно затемпературила Юния и вот он сам уже скорее в полубреду консультирует адъютанта Адольфину как правильно отмазывать отца от трибунала, в случае если он пошлёт представителей министерства и командования Остхаллийского корпуса с их идеями о его любимом покойном государе-главкоме, с которым он между прочим пару раз пил и мылся в бане! Да! — Подготовь список наград, характеристику из Штаба Армии и постановление военного суда по поводу потерь в частях генерал-майора Хоннкера во время войны, — хрипел Лангоур и «очень жалел» что не может быть сейчас в комендатуре, спасать положение. Нет уж. На этот раз без него. — Папа, извини, это всё я с мороженым… — всхлипывала стоявшая над, вернее под душой Юля, которая завернувшись в одеяло шаталась по квартире как неприкаянная, преисполненная раскаяния что она всех перезаражала. Хотя было бы кого… — Милая, всё в порядке, я просто перетрудился, а мама и так в постели с прошлой среды… — закрыв ладонью приёмник, утешил дочурку Август и, тут же поменяв тон на умирающе-официальный, продолжил: — Имей в виду, если будут апеллировать к церкви, сразу ссылайся на Заповедь Янеша о Свободе Вероисповедания! Почитание Райха Синего Богоподобным ещё не объявлено ересью… На том конце трубки чуть ли не рыдали. Даже почище чем Юля с её одеялом. — Лейтенант Хоннкер, — Август осёкся и, быстро зыркнув, осознав что один в коридоре, доверительно прохрипел: — Адольфина, умоляю успокойся! Будь мужчиной, тьфу, то есть женщиной пути Адама! Ты вынуждаешь меня беспокоится за вас, я бы рад быть сейчас рядом, но мы все слегли с простудой! Вряд ли для встречи гостей вам нужен температурящий секретарь, который каждые пять минут звонит домой и справляется у денщика как там его семья… Вообще не в традиции Лангоура было фамильярничать и оправдываться, но это было не оправдание, а отвлекающий манёвр. Стоило ему обратится к Хоннкер по имени она тут же перестала всхлипывать, а после слов, из которых следовало что она имеет полное моральное право навестить его и полюбоваться на него в гражданке, адъютант коменданта вообще успокоилась и часто задышала на том конце трубки. «Дурдом-ромашка!» — подумал Август Лангоур, отключая телефон от питания. Он и вправду был не в форме во всех смыслах. Как законопослушный офицер, читавший устав на ночь — на время больничных и отпускных он оставлял мундир в шкафу и ограничивался домашним, что несказанно радовало кое-кого, кого следовало проведать. А то ползающее по дому маленькое приведение Юля вряд ли составляло хорошую компанию. Лангоур улыбнулся и, щёлкнув кнопкой на личной рации, о которой знали только комендант и семья, связался с денщиком Вернером: — Объявляю карантин! Продукты, лекарства, транспортировка на тебе, готовка, стирка, глажка и лечение на мне! В квартиру не пущу — заразишься, а больной денщик хуже грюнита! — С отпуском, герр Лангоур! — послышался бодрый здоровый голос в рации. — Тебя тоже! Жене поклон! — усмехнулся лейтенант Август Лангоур и шагнул в спальню. Саша, так и не выпросив у прапорщика Циркуля ботинки, с честью сдалась конвою из пришедшей за ней мамой. Та сухо поблагодарила побелевшего, при его-то смуглости, друга семьи и, взяв Сашу за руку, повела её домой, попутно проводя очередной разбор полётов. Говорила на рутенском, что значило что она не сильно злится и даже можно немного подурачиться, ведь мама сама была мастером этого дела… — Надеюсь мне не придётся за тебя краснеть, как свёкла перед отцом Брайаном! — вздыхала она, а Саша только тихонько рассказывала что она сегодня себя очень хорошо вела и на коллективной исповеди в семь утра вообще была лучшей, так что законоучитель заплакал, а кадетский архонт — отец Ноэль чуть не задохнулся от восторга. Вот. Так что она заслужила прогулку перед ужином, тем более Дядя-Таня тоже похвалил её за спокойствие и примерное поведение. Мама только смеялась, но как ни странно верила. У неё были свои счёты как с прапорщиком Циркулем, так и с фельд-архонтами, законоучителями и прочими товарищами, которые, как она говорила, ей совсем не товарищи. — Хорошо, проведай подруг! — улыбнулась она и, слегка хлопнув Сашу по затылку, что значило абсолютное прощение грехов, отпустила её руку. — Спасибо Мама-Таня! — выкрикнула Саша и припустила в сторону дома офицеров. Надо было сказать Юле почему их с Картохой не было ночью и заодно выяснить не обижали ли её? А вдруг? У Саши после коллективного покаяния и трёх часов в строю под палящим солнцем очень чесались кулачки, а уж от вида какой-нибудь дылды в ботфортах, которой тревога грозила только ограничением передвижения по городку, так вообще начинали гореть синим пламенем. Что сейчас с Картохой было очевидно. Она сидела, заперевшись от взволнованных и заботливый родственников в своей комнате, чёрным-чёрным карандашом рисовала в блокнотике крестики-гробики, желательно с именами тех кто придумал что за свободомыслие детей надо ограничивать и заставлять спать в те дни, когда все нормальные верлинцы, кроме часовых и дежурных, вместе в храме. То что она их всех переживёт и даже не простудится на их похоронах было очевидно. Они уже с ней всё обсудили по сто раз на счёт кина и домина, а вот Юлю точно надо было проведать… Но как? Орать под окнами? При всей смелости и боевитости, Саша знала правила. Вне дома, да даже во дворе вместе с Картохой они могли щёлкать малолетних жительниц дома как косточки в компоте, но вот зайти в сам дом, где на проходной сидит старый филин Губерт Бредли… Бррр… Не помогало и время суток. Офицеры возвращались домой, чтобы поужинать в кругу семьи, ужин тут было ключевым словом. Так что не на крыльце, ни под крыльцом никого из детей, с кем можно было бы просочится не было. А самой сойти за офицера у Саши вряд ли получилось бы, да и старик Губерт хорошо её помнил, после того как она пыталась залезть к знакомой по водосточной трубе и пришлось вызывать пожарную команду, ведь Саша не дура и очень не хотела чтобы её снимали с карниза… Значится, поболтавшись с минут пять вокруг крыльца и отследив прибытие домой офицеров двадцати, которые её отлично помнили, поэтому активно игнорировали и избегали, Саше ничего не оставалось кроме как вздохнуть и поплестись, нет, не домой — во двор за офицерским домом. Где была спортплощадка как за кадетским корпусом и где можно было найти информатора и посланника Юле. И она сразу нашла кое-кого подходящего! Пускай в дворике было тихо и пустынно, но одна душа всё-таки присутствовала. Пока одни мыли руки перед едой и готовились к семейному ужину, она, эта добрая душа, в одиночестве занималась на турнике, крутила солнышко и сама была чисто солнышком на самом деле. По крайней мере такой она показалась уже отчаявшейся Саше. Маленькая девочка была ей незнакома, но она почему-то сразу догадалась кто это. — Привет, Лора! — крикнула Саня, залюбовавшись новым витком солнышка на перекладине. Крутившаяся маленькая девочка тут же остановилась и, сгруппировавшись, бомбочкой спрыгнула под ноги оравшей незнакомке. Выглядело потрясно, особенно то как на этой крохе смотрятся шорты и майка с двуглавом. — Привет, кадет… — хмыкнула она и, сосчитав шпалы на галунах у Саши, стала ещё снисходительней. Да по выправке и манерам было видно что, пускай она и ниже Саши на голову, но отнюдь — старше на курс! — Чего надо? — когда молчание стало невыносимым добавила Лора, глядя Саше точно в воротник. Та в свою очередь любовалась макушкой старшекурсницы и прилагала огромные усилия, чтобы не погладить её по головке и не вручить кусочек сахара, который она украла из столовой сегодня. — Юлю надо! Юлю Лангоур! Можешь её позвать? — дипломатично выпалила конкретику Саша. — А кто спрашивает? — сощурилась Лора, сложив руки на груди, совсем как взрослая. — Саня, Юля её знает! Очень хорошая и добрая Саня, да! — тут же отчеканила Саша и улыбнулась. Звероподобная серьёзность знакомки-незнакомки её смешила донельзя. — Са-ня? — распробовала имя девочки Лора и округлила глаза, — Та самая Саня? — Та самая! — закивала как болванчик Саша, надеясь на лучшее. Но получилось как всегда. — Та самая которая на фасаде три часа провисела пока пожарные не сняли и ещё орала как резанная на непонятном языке? — расхохоталась Лора, заставляя Сашу покраснеть и очень рассердиться. Ну что такое? Почему о ней помнят только плохое? — Нет, другая! Которая подруга Юли лучшая, да! — сделала вторую попытку Саша. Лора, вспомнив что видела Сашу и Картоху и их нападки на Генриэтту и ко, таки смилостивилась и снизошла до конкретики: — Тогда ладно. Юлю нельзя… — Это ещё почему? — возмутилась Саня, сжимая кулаки. Бить того кто меньше конечно плохо, но руки всё ещё чесались, кончики ушей горели, а Лора была её старше на год и вообще тоже придумали — не пускать к подруге. А ещё офицеры! — Потому что карантин! — пояснила очень серьёзно Лора и добавила: — Уже и врачи приезжали, вся семья слегла, у Лангоуров простуда очень заразная, никого в квартиру не пускают. Денщик Вертер приходит, пакет оставляет, а тот потом пропадает куда-то, да! Глаза Саши полезли на лоб, а со лба на затылок. Как это заболели? И Юля? Её Юля, которая тонкая как веточка и чихает как котёнок? Когда она в прошлый раз заболела, её отвозили на Янешеву Землю. Нет! Надо было срочно что-то делать! Но что? Теперь чесались уже не кулаки, но подошвы ботинок. — Спасибо Лоруся! Я этого не забуду! — на бегу попрощалась Саша и припустила со двора в сторону Пушки Густава. Вслед неслось возмущённое: — Какая Лоруся? Я Лора Бредли! Ло-ра! — но Саша уже не слышала, голова была занята другим. Вчерашнее утро с фильмом и сегодняшнее утро с строевой слились в единое предзнаменование самого страшного, что поспешила подтвердить Сюзи Визи, которая, какого-то грюнита сегодня сидела не на заборе, а на стволе орудия и жевала картошку, попутно кидаясь очистками в сторону Седрики. — Заболела? Значит умрёт! Она слабая, как и мамка её! Вороную породу любят вороны… — хмыкнула Регелюн младшая, глядя как Саша упихивает записку Картохе под табличку. А со стороны КПП нёсся угрожающий вопль: — Сюзанна Роберта Ингрид Регелюн, немедленно слезай с пушки! — Фигушки! Мне мама разрешила! — откликнулась Сюзи-Визи и с удивлением заметила что кадетки, над которой она просто пошутила уже нет у постамента. И след простыл. Увы, но Саша шутки очень плохо понимала, особенно после целого дня в бреду замкнутого пространства и ползания по плечам и коленям долговязого тощего смуглого Дяди-Тани с его печальными глазами, так будто он всю семью успел похоронить. А ведь Юля была их с Картохой императрицей, неужели? Нет! Не может быть! Дальше, поскольку история приобреатает трагикомические нотки, важно предупредить и заметить, что Верлинские девочки одиннадцати лет очень впечатлительные, а ещё военное воспитание и многочасовой просмотр фильмов за авторством министерства культа императора, да ещё с строевой после коллективной исповеди не делают погоды. Что уж говорить про целый день взаперти в своей комнате, или в компании грустного прапорщика, который не хочет делится списанными ботинками… А ещё у детей очень тонкая грань восприятия между воображением и реальностью, серьёзностью и игрой, но это всем известно так что… Когда Дурацкий Патруль собрался в четверг Сашина уверенность в том что Юля умерла уже была железной. Конечно она решила быть сильной и вообще не плакала. Но пару раз таки ночью умывалась на всякий случай, чтобы младшие не подумали что она расстроилась из-за взысканий за длинный язык, что она слабая, что она такая же как они. Вера, Фото и Надис с Элишой как кадеты тоже после кина были под сильным впечатлением, как сковородой пришибленные. Младшие долго пытали папу не собирается ли он откапывать дедушку — героя войны, и искать в гробу его золотые зубы. Мама хохотала, но при этом ругалась на министерство культа странными рутенскими звонкими словами, значения которых Саша не знала, но повторять боялась из-за ещё свежего ощущения мыла во рту. Папа был куда спокойней и пряча свою печаль и раздражение за газетой, попутно отпугивал своих чад: — Конечно полезу в гроб к деду-Витту, я прапорщик, или где?! В ботинках! У него кстати на похоронах были чудесные ботиночки сорок пятого размера, надо забрать! И не только золотые зубы, но золотой крестик и золотая медаль «За храбрость» ветерана Адамовой войны! Он прапорщик, я прапорщик, у нас всё общее! Всё заберу! Вот тогда заживём… Младшие визжали и разбегались по кухне как тараканы, прячась по углам. Эрих Мария Марк, ничего не понимая, звонко смеялся с маминых рук, а сама Мама-Таня устало вздыхала и словно заклинание повторяла странную фразу на рутенском: — Дурная голова ногам покоя не даёт… В общем, встретившись с Картохой у Пушки Густава, на которой сегодня никто не сидел, Саша выглядела не очень. А вернее очень даже не очень. Что Картоха не преминула заметить. — Ты чего? — спросила она, когда подруга прижалась к ней и всхлипнула. — Юля умерла! — выдавила Саша и, посмотрев Картохе в глаза, спросила: — И что нам теперь делать? Увы, ответ последовал закономерный. Потому что каким бы серым кардиналом Констанция Аффенман не была. Но она тоже была впечатлительной девочкой одиннадцати лет. Девочкой которая тоже плохо спала последнюю пару ночей, из-за кошмаров и того что имела длинный подробный разговор с отцом на тему покойников и свычаев-обычаев в империи. Они говорили про дедушку, он ей снился. Огромный, похожий на обезьяну длиннорукий старик, который не убирался в гробу и выглядел совсем как живой. Констанция помнила его похороны во всех подробностях, хотя никогда на них не была. Но рассказов отца хватало чтобы воображение само рисовало эту церемонию деревенских поминок. Её деда все считали колдуном и похоже он на прощание наколдовал чтобы все его потомки имели свои занятные отношения со смертью. Врачи же, что с них взять? — Нужно её отпустить, иначе она станет привидением и будет являться! — быстро рассудила Картоха, после того как они прошлись до Сюзи-Визи и Лоры. Первая отбрехивалась от своих слов, но однако подтвердила, что вообще да, у Юли очень больная мама, почему бы Юля была единственным ребёнком? А сама Юля внешне ну вылитая она! Лора же, флегматично смерив Картоху, которая была выше её на три головы, подозрительным взглядом, повторила всё то что и вчера, только добавила: — К ним ещё из комендатуры адъютант приезжала на служебной машине с помпой из врачей. Говорят коменданта вчера чуть удар не хватил от новостей о Лангоурах, какой уж тут Кайзер Райнхард… Ну и какие выводы стоило сделать после всего этого кроме тех что сделала Картоха? Призраки это страшно, а справиться с ними и с отпущением грехов и душ могут только… — Пойдём к Маршалу! — решительно заявила Констанция, видя, как Саша уже сама готова помереть от печали и недосыпа. Ах, если бы взрослые знали на что они обрекают своих детей… Собственно они знали, ведь печальными, злыми и невыспавшимися ходил весь Фарбштайн. То что, не спросясь их, на Янешевой Земле начался процесс над покойным императором было ерундой, в сравнении с тем что про них таки вспомнили и решили заочно вписать в эту делюгу. — Пойдём к Маршалу… — только повторила Саша и они и вправду пошли к Маршалу. Вернее поплелись. Потому что после таких неподвижных бессонных деньков-ночей и строевой под утомлённым солнцем особо не пошагаешь. Да… — По-моему наш папа нарасхват! — хрипло смеялась Юния, сидя в постели и наблюдая воистину иконическую картину — секретарь коменданта Фарбштайна, старший лейтенант Август Лангоур собственной персоной в зелёном фартуке с подносом в руках входит в комнату, а на плечах его восседает их кошка — Лиза. Свернувшаяся подле мамы котёночком Юля, следила за заботливым отцом, широко раскрыв глаза. На подносе были тарелки с бульоном, хлеб и лекарства. — Ты так и будешь попрекать меня этим визитом адъютанта? — усмехнулся Август, ставя поднос на прикроватный столик и подмигивая Юле. Та и без того красная от температуры, теперь покраснела ещё больше. Она давно не помнила отца в таком хорошем настроении. Неужели ему было так приятно болеть? Однако взрослые удивительны! — Ну ты почти час общался с ней через дверь на цепочке, а потом когда пришли врачи ещё час на кухне, — продолжала улыбаться мама, как-то странно глядя на папу. То ли Юле казалось, то ли она бредила, но у неё было чёткое ощущение что от неё ускользает суть диалога, а ещё поверх этого разговора словами, есть другой разговор на языке движений, взглядов и лиц… — Ну так то же по работе, любимая, — размешивая лук в бульоне, заметил папа продолжая сиять. То что он умеет готовить для Юли тоже было новостью, она всегда считала что не офицерское и не папское это дело — бульоны варить… — Но ты ведь в отпуске… — поправила мама, сверкая глазами. Она вытащила Юлю из кокона одеяла и, взяв её на руки, прижала к себе. — А она нет, долг не знает что такое отдых, — сделал абсолютно невинное лицо папа и, зачерпнув ложкой бульона с луковыми кольцами, направил его прямо ко рту дочери. Юля покорно проглотила, хотя лук терпеть ненавидела, но для здоровья и мамы надо было. Раз уж заразила — надо лечиться. Ради мамы, которая тоже была очень горячая и смотрела на непривычно румяного папу тоже очень горячо. — И долго ты будешь отдавать долги которые назанимали эти генералы? — поинтересовалась она, попутно тоже глотая вкусный куриный бульон с ужасным противным луком. И как она не морщилась? Юля восхищённо ощущала умилительность момента. Папа и так по факту их кормил, но теперь-то ещё и напрямую. С ложечки! — Пока смерть не разлучит нас! — продекламировал папа и, многозначительно закашлявшись, долго высморкался. Временно прекратив подачу бульона, он добавил: — Меня с генералами, конечно, а потом уже за меня будут долги отдавать… — Уж не всякие ли адъютанты высоченные? — рассмеялась мама. В её словах не было и ноты укора. Они как будто играли с папой в больных зайца и зайчиху с картинки из хрестоматии, где была показана большая заячья семья. Юля в такие моменты тайно радовалась что одна у родителей, потому что всё увиденное было только её сокровищем. И пусть она не понимала о чём они говорят, но чувствовала что за этим стояла огромная любовь крепкого сильного папы, и тонкой слабой, но очень доброй мамы… — Нет, другие лейтенанты карьеристы! — хмыкнул папа, возобновив подачу пищи и совсем уж весело, добавляя: — Юния, ты что же ревнуешь? — Нет, просто спросила, — заюлила мама и тут Юля, сквозь высокую температуру и потёкшие сопли вдруг выдала вопрос на миллион: — Мама с папой флиртуют? Повисшая тишина и удивлённые взгляды родителей прервались сопением дочери. Юля уснула, закусив застывшую в полёте ложку. Компресс на её лбу можно было использовать как грелку или портативный прикуриватель, благо Август сроду не курил. Потому что зайца можно научить чему угодно, но только не тому что повредит его близким… — Растёт дочка! — наконец нарушила тишину Юния. Август только кивнул и, подумав, таки поделился: — Она в последнее время сама не своя… — Все в последнее время сами не свои! — многозначительно посмотрела ему в глаза жена и, накрыв дочь одеялом, добавила: — Я так рада что ты не будешь участвовать в этом варварстве! Август, посерьёзнев, таки вытащил изо рта дочери ложку и, отложив её вместе с подносом, наклонился к жене. Их лбы соприкоснулись. Какое всё-таки было счастье быть рядом в этот день. — Я уже участвую, молчание равно одобрению, отсутствие реакции — попущению, — отпустив губы Юнии прошептал Август, на секунду вновь ставший штабным офицером, но через мгновение он уже опять был отпускником в домашнем фартуке, который влюблёнными глазами смотрел на свою жену и дочь, за которых готов был умереть, или заболеть, лишь бы остаться в их глазах достойным человеком. — Ты в отпуске, ты болен, ты ни в чём не виноват! — припечатала Юния и призывно открыла рот. Её руки были заняты Юлей, его плечи — Лизой; что там напридумывали в столице, на Янешевой Земле, её не касалось уже почти двенадцать лет, а кушать хочется всегда, как известно. Особенно, если ложку держит любимый муж — целый старший лейтенант, да! Генерал Гейн уныло подвывал, прижав уши к голове, наблюдая за тем как почётный караул из малышей Неглавного Парка сопровождает ящик из-под патронов, обёрнутый в флаг Дурацкого Патруля, поверх которого лежала Юлина любимая скакалочка. «Гроб» несли Картоха с Сашей, одетые в белое, впереди шла приглашённая Лора в спортиной форме с портретом Юли, сделанным из макарон. За гробом следовал мрачный невыспавшийся Маршал, завернувшийся в простыни, размахивавший подожжённой веткой и читавший заупокойные псалмы, за ним преторианская гвардия из девочек во главе с Сюзи-Визи, которая прознав о прощании с Гаем Юлей спустилась с забора, чтобы выказать своё уважение к самой быстрой девочке в городе. Все были в венках из ромашек, а кто-то даже стащил с пруда белые лилии и обложил ими гроб. В общем картина была жутковатая. Фрау Тартан, завидев эту процессию, идущую по аллее в сторону «Оазиса Ангелов», машинально обнажила голову и нечаянно обсчитала двух солдат, покупавших пиво. Те, не заметив недосдачи, салютовали, глядя вослед детишкам. — Янеш нас накажет за это… — пробормотал один. Другой тут же попытался спасти ситуацию: — Они же просто играют… — Ага, поэтому им ничего не будет, а вот мы за такое пойдём в ад — грюнитов кормить, — отрезал первый и, глянув фрау Тартан в глаза, умоляюще попросил: — Две бутылки шнапса, пожалуйста! Сюрреалистичная толпа скрылась за поворотом, но тут стоит немного отмотать назад, чтобы пояснить как одна шутка малолетней заборной пророчицы выросла в это. До Маршала Картоха с Сашей дошли очень быстро — бегом, и разумеется он им тут же поверил, потому что ему ночью в среду Юля мерещилась в храме, а ещё Кайзер Райх Синий, дедушка Рихард, который тоже был фельд-архонтом и ещё куча народу, которых Маршал не знал, но папа ему потом объяснил что это видения от переутомления и наложенной епетимьи. — Ага, щаз! Это призраки были! Ну поставил меня папаша на поклоны из-за герра инспектора, я что из-за ста поклончиков начну галлюцинации ловить? Я не пью! У меня белочки быть не может! Нет уж! Призраки! Они все уже мертвы и рядом с Янешем, а мне явились чтобы предупредить об этом горе! — тараторил Маршал, попутно обнимая и утешая девочек, который на этот момент, тайно даже как-то обрадовались что Юля того, потому как бы они иначе получили такую милость от лисёнка? У Картохи даже был повод не драться с ним. Ведь как тут подерёшься, когда с неба следит лидер Гай Юля, ушедшая так рано из-за болезни, совсем как Святая Императрица Кристина, или Кайзер Райнхард Синий, который правда умер в семьдесят лет, но тоже ведь от здоровья… — С ней ведь всё хорошо? Ты видел — она рядом с Янешем, да? — всхлипывала Саша, которую уже два часа перед этим убеждала в подобном Картоха, но мнение лица духовного было более авторитетно. — Да! Рядом! Не могли же мой дедушка и император Райх Синий попасть в ад к грюнитам! — утвердительно заявил Маршал. Девочки приняли к сведению и согласились, что уж император, который семь лет лежал рядом с Янешем в открытом гробу для прощания с народом, никак в аду оказаться не мог. Что ещё за глупости такие? — А мы с ней увидимся ведь? — серьёзно спросила Картоха. — Конечно! Все мы смертны! Будете хорошо себя везти — ещё как! Она за вас будет с неба молиться! — отчеканил Маршал. — А если она не простила Саню, за то что та бегала и ругалась, или то что Саня я её стукнула нечаянно по лбу? Саня что в ад пойдёт? — конючила Саша, уже во всю общупавшая Маршала вдоль и поперёк и даже ознакомившаяся с ассортиментом конфетных фантиков в его карманах. — Нет, она всех простила! — отрезал Маршал. — Даже Генриэтту? — не беспочвенно интересовались убитые горем подруги. — Даже Генриэтту! — сказал Маршал и продолжил гнуть своё: — Её надо отпустить на тот свет, чтобы перестала являться призраком! Похоронить со всеми почестями, отпеть, покрестить и так далее! — Но что делать если мы её тело достать не сможем? — спрашивали девочки в унисон и их как-то совсем не смущало, что если бы Юля на самом деле умерла, родители бы сами её отлично похоронили. Пути назад не было. Всё уже было сказано, обдумано, оплакано и вообще — как было спорить с Маршалом, который завёлся с пол оборота и теперь искрил идеями. Даже согласился провести всё потребное абсолютно бесплатно! — А вы соберите все её любимые вещи к, которым она может быть привязана и сложите в ящик! Его и закопаем! — очень просто разъяснил Маршал и вернулся на свой камень — молиться чтобы Юля всем всё простила. Ну а девочки пошли на базу — готовиться к погребению. Слово какое страшное — по-гре-бе-ни-е, как погреб, только живой. Гроб нашёлся сразу — большой ящик из-под патронов, на котором Юля мелками рисовала цветочки, зайчиков и прочие прелести, которые делали из когда-то простого вместилища снарядов для убийства — произведение искусства. Но вот что в него положить? — Трон не влезет… — задумалась Картоха, примеряясь к кувалде, которую они недавно утащили с стройки. — И не надо! Он помнит только часть Юли, а не всю её! Оставим… — забеспокоилась Саша, которую момент безвластья беспокоил не меньше чем то что она потеряла лучшую подругу. — Это её лучшая часть может быть! Не тебя же туда запихивать вместо неё, ты-то её всю помнишь щекотка-проклятая, — выругалась Картоха, ей Юли тоже жутко не хватало. Было одиноко и не с кем поделиться ночным кошмаром. Саша бы её обсмеяла за страх перед похоронами деда, на которых она никогда не была, а вот Юля бы всё поняла, обняла и шепнула на ушко, какое-нибудь слово от которого полегчало. — Меня не надо! Давай просто соберём её любимые игрушки, книжки и листья и всё, а то ещё гроб не донесём до место упокоения… — предложила компромисс Саша и заодно откопала вторую любимую Юлину скакалочку, которую она спрятала в штабе прозапас. — Давай… — вздохнула Картоха. Игра в похороны становилась всё реалистичней. Особенно когда встал вопрос что класть в ящик. Ведь оказалось что некоторые книжки и игрушки Саша с Картохой тоже очень любили. Пришлось бежать к Маршалу. Тот, видя что подруг разрывает между уважением к покойной и привязанностью ко всему земному, смилостивился и заметил что можно ограничиться одной вещью и даже «гроб» не закапывать, просто использовать на время церемонии как макет, а зарыть в коробчонке только выбранный любимый предмет покойной и всё. Тем более оказалось что рытьё большой могилы Патрулю конечно по силам, но не сейчас, в такой растрёпанный момент. Девочки не смогли нормально погадаться кто будет копать, ибо обе считали что каждая жульничает. А ещё их пробирал озноб от слова «могила». Их учили рыть окопы в кадетке, про могилы пока темы не было! И вот — жребий брошен. Гроб — макет, флаг потом вернётся на стену на базе, портрет из макарон Лора заберёт домой, а скакалочку положат в специально освящённую коробочку и зароют. Всё остальное, считая разбалтывание всему свету, Маршал взял на себя и всё получилось очень душевно. — Да упокоится с миром Юлия Лангоур! Ибо сказано в писании — ты из земли вышел и в землю уйдёшь! Она сейчас в лучшем мире, дети Янеша! И клянусь небом — её мы откапывать и проверять не будем! Блажен тот кто упокоился и так далее и тому подобное… — проповедовал Маршал со своего камня, пока торжественная процессия растекалась по берегам озерца. Скакалку под имперский гимн уже закопали. Салют из пугачей обеспечила преторианская гвардия, отобравшая оружие у мальчишек-хулиганов, пытавшихся сорвать похороны Святой Юли. — Гай Юля приветствует свои легионы с неба! Она рядом с Янешем! Да! — громогласно объявила Саша, уже смирившаяся со всем и готовая приложить всю свою энергию к поминкам, а Картоха только вздохнула от осознания что их лето на троих закончилось так плачевно. Хотя плакали только малыши. Старшие решили быть сильнее. — Хорошая была девочка, жаль больная совсем… — рассказывала младшим Сюзи-Визи, которая уже и забыла что вся эта катавасия — её вина. — А только всем показала, где раки зимуют, очень жаль, лучшие уходят первыми… — рассудительно заметила Лора, которая так-то сегодня в окно видела как Юля завернувшись в одеяло висит на шторе вместе с кошечкой Лизой, но не портить же момент такой куче народу. Саня с Картохой уже примерялись к маленькой старшекурстнице, раздумывая о предложении короны из заколочки с орлёнком, но её возраст и статус внучки вредного филина Бредли, а так же срок успокоения души прошлого лидера, пока отодвигали это решение. — Да, Верлина великая страна, у нас нет ни одного великого героя старше сорока лет… — пожала плечами Картоха и воткнула в землю шестиконечный равносторонний Янешев Крест. — А Каспер Эспер? — удивилась Саша. — А он не герой, он император, это вещи трудно совместимые, — выдохнула Картоха, намекая что император-герой один — это Янеш, а другие уже ненастоящие. Она натянула панамку на глаза, чтобы ничего не видеть и чтобы никто ничего не увидел… И кто просил её делиться с Юлей мороженым? Адъютант коменданта Фарбштайна Адольфина Хоннкер второй раз шла на штурм квартиры секретаря Лангоура, но безуспешно. В этот раз отключённым оказался не только телефон, но и дверной звонок, ну и ещё сомнительное конечно занятие — ломиться к сослуживцу на ночь глядя. Но Адольфина была пьяна и не понимала. Вообще. Почему всё так? Кому-то достаётся красавец-муж, а кому-то пьющий отец с сомнительными политическими симпатиями… Нет, с гастролёрами из министерства культа императора всё обошлось. Отец даже не сильно на них ругался, только ворчал про то что исторической правды не стало совсем и скоро начнут сносить памятники героям войны, которых и так раз-два и ты уже в другой стране. Вот только это не помешало ему потом открыть бутылку Аухлицкого коньяка и за отсутствием секретаря, плакаться дочери о том как всё прогнило в империи и как скоро самодержец-миротворец доиграется до новой большой войны, в которой Хоннкер уже не сможет быть таким бравым как сорок лет назад, когда он въезжал в Рейн на боевом коне… — Империю могут спасти только такие как Август, береги его… — пробормотал, засыпая, папка Эрнст и тут Адольфина не выдержала и, вызвав служебную машину, направилась в сторону офицерского дома. Это было просто несправедливо. Да она была сама виновата и сбежала от матери с её системой «брак по расчёту, лучше юности просчётов», но вообще небо и Янеш могли бы быть к ней по-добрее. Она же заботилась о отце, как завещано — покоила его старость, тысячу болячек, пунктиков, страхов, фобий, маний, его милитаризм, перфекционизм, алкоголизм, идиотизм, и что всё зря? Почему какой-то больной беглой аристократке оленихе из Янешбургских императорских лесов достался этот чудесный карьеристский заяц? Который прыгал не через одну, через все три ступени, если надо было! Почему он выбрал её? Она родила ему всего одну дочь и всё, когда Адольфина была готова из вредности и принципа, в пику матери и отцу, нарожать хоть отделение! Как бы они были счастливы! Так почему всё было так несправедливо устроено? Почему он был рядом с женой, а не с ней? В тяжёлый для комендатуры момент, когда сам мир, вместе со своим венценосным владыкой, кажется начинал сходить с ума? Нет, Адольфина не верила что Август мог симулировать, предать, не таким она была человеком, да и он тоже не таким. Она знала его как облупленного. И видела что такое совпадение пришлось ему по душе. Когда они беседовали на кухне, за его домашним обликом крылась фигура умывающего руки незнакомца в красном плаще. Прошлая война дала его семье вырваться с низов, хотя бы в егерский полк — воинское сословие, а нынешняя бескровная война аристократов с простолюдинами дала ему возможность запрыгнуть в офицерский мундир, он был верен и предан обоим императорам, и мёртвому и живому, соответственно и империям в таких же качествах. И это было правильно с точки зрения беспрекословной преданности, с точки зрения веры, с точки зрения присяги. Но не чувств… — Двум господам служить нельзя! Нельзя… Почему? Двум госпожам… Можно! — хрипела Адольфина, бессмысленно дёргая ручку. В голове всплывали ещё мысли о другом. «Царство разделившееся в себе не выстоит» откуда были эти слова? Без разницы. Их империя катилась ко всем чертям заодно с её личной жизнью… — Кто там? — вдруг послышался девичий голос из-за двери. — Адъютант Его Превосходительства Адольфина Хоннкер фон Фарбштайн! — отчеканила Адольфина, как вдруг поняла с кем разговаривает и боль откатилась. — Простите, но у нас карантин, папа велел никого не пускать и не выпускать, даже Лизу! — У меня поручение от самого коменданта, Юлия, я знаю что это ты! — выкрутилась Адольфина, быстро приводя себя в порядок. Позднее время и прояснение разума диктовала свои условности про которые она чуть не забыла… — Подождите пожалуйста, я разбужу папу… — произнёс очаровательно хриплый голосочек Юлии Лангоур и тут Адольфине стало стыдно. Очень. Что она вообще тут забыла? Зачем пыталась нарушить болезненный покой семьи того кого любила? — Не надо! Мне просто надо передать пакет! Открой дверь, я сразу уйду, велено передать из рук в руки… За дверью задумались, но думали не долго. — А пакет через щель не пролезет? — усомнилась Юлия. — Нет! — отчеканила Адольфина, понимая как смешно наверное выглядит со стороны для соседей, которые возможно ещё не спят. Ну и пусть. Плевать! Главное ещё раз увидеть её… — Хорошо! — пропыхтел голос, — Только я заразная… Щёлкнуло два замка и цепочка. Дверь без скрипа отворилась. Адольфина чуть не грохнулась в обморок. В прихожей стояло маленькое привидение в белом болохоне до пят с большими добрыми глазами, смотревшими через дырки в простыни. На голове привидения сидела чёрная кошка с умилительным выражением мордочки «Моя хозяйка сбрендила!» — Это защитный костюм от заразы! — пояснила девочка и протянула руки в белых офицерских перчатках, которые были ей велики, потому что принадлежали её отцу. Взять бы сейчас одну из них, но не было ни сил ни возможности. Адольфина никогда не обманывала детей и, поборов страх к призракам, таки протянула Юле приготовленную папку-предлог. Юля приняли и благодарно поклонилась, было хотела тянуться к ручке, чтобы закрыть дверь, но Адольфина опередила её и, быстро всучив ей шоколадку, горячо прошептала: — Выздоравливай поскорее, чтобы не расстраивать папу… Сказав это, она было собиралась исчезать, проваливаться сквозь землю и вообще идти лечить тоску алкоголем, но ей помешала возникшая на лестничной площадке маленькая девочка в шортах и майке. Она смерила Адольфину долгим взглядом, потом посмотрела на Юлю и, очень серьёзно поздоровавшись, обратилась к последней: — Юль, ты давай поправляйся, а то они тебя уже похоронить успели! — Чего? — не поняла Юля, так и оставшись у открытой двери. Не успела Хоннкер сказать и слова, как Лангоур, быстро поблагодарив её, хлопнула дверью и зашлёпала по коридору внутри квартиру неизвестно куда. Путь Юли лежал к окну в Наружу, где внизу, у крыльца возможно были они… Да! Вот стоят — Картоха, Саня и Маршал! Со свечками в руках! Что они делают в такой поздний час? Неужели пришли проведать? Вот здорово! Зная что открывать окно нельзя, Юля, не сбрасывая простыни, прильнула к стеклу и принялась рисовать узоры пальцем, выписывая букву за буквой нетайное послание подругам. «До завтра!» — гласила надпись и судя по тому как весело заголосили в три горла друзья и бросились наутёк, они поняли всё буквально и спешили в кроватки — приближать это завтра. «Какие у меня замечательные друзья!» — подумала Юля, таки стягивая простыню и принимаясь уничтожать улику — шоколадку, пока родители не видят. Надо было тоже идти спать. А то жар у неё спал, от мерзкого лука не иначе, но лечебный сон после дня блондения по дому с кошкой на спине всё равно никому ещё не вредил. Мама с папой, закрывшиеся в спальне, подтвердят! А Завтра Юля и вправду поправилась, что подтвердил личный врач коменданта герр Шприц, который заодно выписал с больничного папу. Потому что коменданта ночью хватил то ли солнечный удар, то ли он до ручки дошёл, туалетной, и кто-то ведь должен был разгребать завалы документов. Значит и Юле можно было сходить прогуляться, раз и папу забрали на служебной машине, а мама пошла на поправку и в квартиру вернулся денщик Вертер! Он всегда присматривал за мамой, из-за чего Юля могла погулять. Разумеется если разрешат. Разрешили. И тут началось самое странное — у Пушки Густава никого не было! Был такой чудесный солнечный день, а подружки как под землю провалились! А ведь Юля так хотела им показать своё новое летнее платьице — белого цвета с широкополой шляпкой. Нет Юля никогда не хвасталась, просто знала как Картоха любит красивую одежду, а Саша просто за любые перемены, кроме императора. «Может они на базе?» — подумала Юля и направилась в сторону Неглавного парка. Проходя мимо дома сержантов, она с удивлением заметила, что сидящая на заборе Сюзи-Визи, почему-то завидев её, странно икнула, побледнела и, ощупав свои шорты, свалилась внутрь двора. Юля даже поздороваться не успела! Дальше — больше. Малышня стоящая в очередь к фрау Тартан тоже побледнела и с визгом разбежалась от Юли, будто она призраком была, честное слово! Неужели они думали что она заразная? Но откуда они узнали? Что им Картоха с Саней рассказали что ли? Удивительно! Сами на место не пришли, хотя вчера под окнами маячили, так ещё и слухи пустили противные! «Ну я им покажу, как лидера заболевшего сдавать!» — весело подумала Юля и, поздоровавшись с обалдевшей фрау Тартан, направилась в сторону базы. Встретившийся на пути Генерал Гейн от удивления уронил челюсть, однако через пять минут уже подставлял спину как боевой конь и, нёсся через кусты в сторону базы. Чудесная наверное была картина — девочка в белом, на белом огромном псе, посреди бела дня под белым солнцем! Но странности и не думали кончаться — на базе никого не был — она была заперта! И кто-то ещё камень привалил к входу здоровенный! Благо Юля давно знала проход через слуховое окно. Но тут загадки не кончались — кто-то перевернул всё вверх дном внутри! Куда-то делась её любимая скакалочка! Трон был пару раз обласкан кувалдой, а на столе стоял расписанный ящик из-под патронов накрытый флагом Дурацкого Патруля словно гроб. — Опять императора хоронили! — поделилась своими размышлениями с Генералом Гейном, который пролез через свой подкоп, Юля и стала расставлять книжки и игрушки по местам. Так увлеклась, что даже не заметила как к базе кто-то приблизился, откатил камень и ковыряется в замке. — А я говорю, надо попросить Лору, чтобы вновь принесла портрет Юли для поминок… — осеклась на половине фразы Констанция и вылупила глаза на Юлю, которая сидела на краю «гроба», внутри которого были простыни, и болтала ножками в белоснежных сандаликах… — Что ищите живую среди мёртвых? Зачем оплакиваете ту, кто ещё жив? — продекламировала Юля, пытаясь движениями рук подражать отцу Брайану и тут же сверзилась с ящика на трон, вниз головой. — Призрак! — непривычно громко завизжала Картоха, бросаясь на выход, но её спешила удерживать Саша, которая, тоже не верила своим глазам, однако была более смекалиста. Да они обе с Картохой, судя по подглазинам не спали уже которую ночь, книжки что ли читали? Но Саша была бодрее и быстрее. — Да какой на хрен призрак, Саня не верит! Разве они шорты носят? — задержала в самом проходе Констанцию Саша и, затолкнув подругу обратно под покров базы, бросилась спасать Юлю, которая уже сама потихоньку вставала с головы на ноги, оправляя юбку. — Живая, тудыть её в качель! — радовалась Саша, щупая, щипая и щекоча Юлю. Та смеялась, повизгивала и не понимала, почему у обоих подруг на глазах слёзы и почему они так радуются, будто она умерла и воскресла? — Точно? — спешила удостоверится Констанция и спешила как учили давать выпить воды и съесть чего-нибудь. Благо сегодня вместо мороженого у девочек с собой были вафли, которые Юля с удовольствием слопала и не поморщилась. — Живая! — обрадовалась, убедившаяся Констанция и бросилась тоже обнимать Юлю, заодно разумеется расхваливая какая она красивая и вообще девочка-девочка в этом чудном белом платьице, ну чисто принцесса, или даже императрица. Стало не хватать воздуха от смеха и света. Всем очень захотелось наружу и они клубком из трёх подруг и Генерала Гейна выкатились из базы на полянку и уселились под яблоней. Тут-то Юля и рассказала о том как заболела и чудесно выздоровела. Подруги же не перебивая слушали, а потом рассказали про свои приключения в кадетском корпусе, про кино, наказание и завсклада Циркуля. И вот когда повествование забуксовало на моменте Сашиного чудесного освобождения из заточения, Юля таки на правах лидера вмешалась и кротко поинтересовалась: — Это хорошо, но где моя любимая скакалочка! — Ой… — в унисон ойкнули Саша и Картоха, а Генерал Гейн испуганно гавкнул. — Ой? — не поняла Юля. — Ой… — высунула язык Саша и хлопнула себя по лбу ладошкой. А Картоха только набрала побольше воздуха в грудь и в отчаянии громко выкрикнула: — Маааааршал!