Слабый Герой: Возвращение

Белые стены больничной палаты казались безжизненными, будто выкраденными из какого-то безвременья. Они давили своей стерильной чистотой, отражая тусклый, почти призрачный свет ламп, который падал на лицо Сухо, подчеркивая его бледность. Он лежал неподвижно, лишь изредка моргая, словно проверяя, действительно ли он здесь, действительно ли проснулся. Его пальцы слабо шевелились по одеялу, будто пытаясь нащупать что-то реальное, осязаемое. Два года комы. Два года, украденных у жизни. И вот он здесь. Но не совсем. Его тело, когда-то сильное, спортивное, теперь казалось чужим — мышцы ослабли, движения были медленными, неуверенными, словно он заново учился управлять каждой конечностью. Даже поворот головы давался с трудом, будто шея больше не держала его мысли, его воспоминания, которые теперь были размыты, как старые фотографии, выцветшие по краям. Сыин сидел на краю кровати, его пальцы слегка сжимали край матраса, нервически, почти незаметно. Его глаза — грустные, но такие притягательные, глубокие, словно в них можно было утонуть — не отрывались от Сухо. Он смотрел так, будто боялся, что если моргнет, тот снова исчезнет. — Бабушка приходила? — спросил он, и голос его прозвучал слишком громко в этой тишине, слишком теплым на фоне холодного больничного воздуха. Сухо медленно перевел взгляд на него. — А... нет. — ответил он, и его голос звучал отдаленно, словно доносился из-за толстого стекла. — Она сейчас... у подруги, кажется. Где-то далеко. Провинция... пять часов отсюда... Сейчас в дороге. Он говорил с паузами, будто слова давались ему с трудом, будто он не был уверен, что произносит их правильно. Его глаза, когда-то такие живые, теперь казались стеклянными, пустыми, словно в них осталась лишь тень того парня, которого Сыин знал раньше. — Как ты? Когда проснулся? — Сыин не отводил взгляда, его пальцы слегка дрожали, но он сжимал их в кулаки, стараясь не выдать своего волнения. Сухо на секунду задумался, будто пытаясь вспомнить. — Недавно... Но будто и не просыпался. Всё странно... — он неуверенно посмотрел на электронные часы на столике, цифры мигали, отсчитывая время, которое для него будто остановилось. — И год даже... совсем другой. Его голос дрогнул, и он опустил взгляд, словно стесняясь своей растерянности. Пауза повисла между ними, тяжелая, почти осязаемая. Сыин чувствовал, как сердце бешено колотится в груди. Он так долго ждал этого момента. Сотни дней, сотни ночей, когда он представлял, как Сухо откроет глаза, как они заговорят, как всё вернется на круги своя. Но теперь, когда это случилось, он понимал — ничего не вернется. Сухо перед ним был другим. Не тем беззаботным, открытым парнем, который смеялся громче всех, который всегда первым бросался на помощь, который умел разрядить любую ситуацию шуткой. Теперь он был отстраненным, закрытым, словно между ним и миром выросла невидимая стена. — Д-да... два года прошло, Сухо... — прошептал Сыин, и его голос дрогнул, несмотря на все попытки сохранить спокойствие. Сухо перед ним. Настоящий. Но не тот. Не совсем. И это ранило сильнее, чем он мог себе представить. Сыин смотрел на него, и в его глазах читалось столько боли, столько невысказанных слов, столько любви, которую он так и не осмеливался показать. Тишина. Она висела между ними, густая, почти осязаемая, как влажный туман после дождя. Воздух казался тяжелым, наполненным невысказанными словами, которые застревали в горле, обжигая изнутри. Раньше, в те дни, что теперь казались такими далекими, Сухо всегда заполнял эту тишину — его голос, звонкий и беззаботный, лился рекой, а Сыин лишь слушал, изредка кивая, пряча улыбку в уголках губ. Но теперь... Теперь Сухо молчал. И это молчание резало глубже, чем любые слова. Сыин сидел рядом, его пальцы нервно переплетались, сжимались, отпускали край матраса, будто ища хоть какую-то опору в этом внезапно перевернувшемся мире. Он смотрел на Сухо — на его бледные, почти прозрачные пальцы, на тонкую вену у запястья, в которую была введена капельница, на слабый подъем груди при каждом вдохе. Каждая деталь казалась ему драгоценной. Он здесь. Настоящий. Живой. Но в то же время... Он был так далеко. Сухо не смотрел на него — его глаза, когда-то такие яркие, теперь казались туманными, словно он видел не стены палаты, а что-то за ее пределами, что-то, чего Сыин не мог разглядеть. Он будто затерялся в лабиринте собственных мыслей, и Сыин, привыкший всегда понимать его без слов, теперь чувствовал себя беспомощным. Что он видит? О чем думает? Помнит ли... меня? Сердце сжалось болезненно, но он вдохнул глубже, заставил себя нарушить эту невыносимую тишину. — Ты поел хоть? — его голос прозвучал мягче, чем он ожидал, почти нежно, словно он боялся спугнуть хрупкое равновесие между ними. — Ты же так любишь есть. Хочешь, я что-нибудь принесу? Он пытался вернуть хоть каплю тепла в этот холодный, стерильный воздух, хоть намек на ту легкость, что была между ними раньше. Сухо не ответил сразу. Он лишь опустил глаза, будто пытаясь собрать мысли воедино, и Сыин видел, как его пальцы слабо дрогнули на одеяле. Потом, неожиданно, уголки его губ дрогнули — нервная, неуверенная улыбка, словно он сам не понимал, почему улыбается. — Ай, прости... я что-то не в себе. Голос его был тихим, почти виноватым, и Сыин почувствовал, как что-то внутри него сжимается еще сильнее. — Нет ничего... не извиняйся... — он ответил быстро, слишком быстро, словно боялся, что если замедлится, голос его предательски дрогнет. Его пальцы снова задвигались, переплетаясь, теребя край рубашки — он не знал, куда деть эту странную, сжимающую грудь неловкость. Он так рад его видеть. Так чертовски рад. Но почему же тогда так больно? Сухо наконец поднял взгляд — и впервые за этот разговор действительно посмотрел на него. Не сквозь, не мимо, а прямо в глаза, и Сыин почувствовал, как дыхание замирает. — Как... как у тебя дела? Сыин чуть усмехнулся. Этот вопрос... такой обычный, такой неуместный в их ситуации, и в то же время... Такой Сухо. Тот самый, который всегда спрашивал странное, говорил невпопад, но от этого становился только роднее. — Всё нормально. — он ответил, и в уголках его губ дрогнула улыбка, в которой пряталась грусть, тоска, все те месяцы, что он провел в пустоте без него. — Правда, без тебя было дерьмово. Сухо кивнул, его губы растянулись в вежливой, отстраненной улыбке, но глаза оставались задумчивыми, будто он все еще пытался вспомнить что-то важное. — Ты... Мы всё ещё одноклассники, да? Сыин замер. Он не помнит? Он действительно не помнит? Или притворяется? Шутит? Нет. Я накручиваю себя. Сыин вернулся в реальность, и глаза его вновь сфокусировались на Сухо. По тело пробежада привычная дрожь. Сухо... Настоящий и живой. Перед ним. — А... нет. — он проглотил ком в горле, заставив себя говорить ровно. — Меня перевели в другую школу. — Что? Почему?.. — Сухо нахмурился, и в его глазах мелькнуло искреннее недоумение, будто для него это было важнее, чем должно было быть. Сыин встал, слишком резко, словно бежал от этого вопроса, от этой боли, от всего, что он не мог объяснить сейчас. — Когда поправишься — расскажу. — он сделал шаг к двери, потом обернулся, пытаясь улыбнуться так, чтобы это не выглядело фальшиво. — А сейчас... я схожу за твоей любимой едой, ладно? Сухо не ответил. Он лишь смотрел ему вслед, растерянный, потерянный, и Сыин чувствовал этот взгляд на своей спине даже когда вышел в коридор. Оставшись один, Сухо тихо прошептал: — Что за у меня любимая еда... Спускаясь по больничной лестнице, Сыин чувствовал, как каждая ступенька отдаётся в его груди глухим, тяжёлым эхом. Его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони — эта физическая боль была слабым отвлечением от того урагана, что бушевал у него внутри. Мысли путались, накладываясь одна на другую: воспоминания о Сухо до комы, страх перед тем, что он может никогда не вернуться к прежнему себе, гложущее чувство вины, которое не отпускало ни на секунду. Он помнил всё. Помнил, как Сухо смеялся, запрокинув голову, когда они вдвоём ели этот дурацкий говяжий суп в той забегаловке возле школы. Помнил, как его глаза блестели, когда он рассказывал о своих планах на будущее — таких грандиозных, таких наивных. Помнил, как его голос, всегда такой громкий и уверенный, постепенно стихал в тот день, когда его избили... Холодный воздух ворвался в лёгкие, как лезвие, когда Сыин вышел из больницы. Его лицо не выражало ничего - ни тревоги, ни тоски, только привычную каменную маску, за которой никто не мог разглядеть истинных эмоций. Но внутри... внутри бушевал ад. Он закурил, затягиваясь так глубоко, что лёгкие обожгло, и выпустил дым медленно, наблюдая, как он растворяется в сером небе. Курение - глупое, бесполезное занятие. Но хоть что-то, что хоть как-то приглушало эту чертову боль, разрывающую грудь. Ынджан. Чёртова школа, чёртовы люди, чёртово всё. Он не хотел никого видеть. Не хотел ни с кем говорить. Но они лезли. Чон Тхэ с его дурацкими вопросами. Ху Мин со своим идиотским упрямством. Как они смеют? Как смеют притворяться, что им не всё равно? Нет... Опять качели эмоционали подъехали. Они... не виноваты. Они мои... друзья. Сыин тяжело выдохнул. Воротило от самого себя. "Ты слишком громкий." Эти слова вырвались тогда почти против его воли. Почти. Потому что, чёрт возьми, он не мог просто стоять и смотреть. Не снова. Не после того, что случилось с Сухо. Он швырнул окурок под ноги, раздавил его каблуком с такой силой, что резина подошвы проскрежетала по асфальту. Надежда — опасная штука. Она заставляла снова открываться. Снова чувствовать. А чувства — это боль. Как та, что сейчас сжимала его грудь. Сыин зашёл в магазин, дверь со звоном захлопнулась за ним. Полки, яркие упаковки, запахи — всё это было таким обычным, таким чужим. Он прошёл к отделу с готовой едой, его взгляд сразу упал на контейнеры с говяжьим супом. Тот самый суп. Он взял один, почувствовав тепло через тонкий пластик. Воспоминания нахлынули волной. Тот вечер. Запах бульона, смешанный с ароматом специй. Сухо, размахивающий ложкой, брызгающий супом на стол, такой живой, такой настоящий... "Эй, Сыин, ты вообще меня слушаешь?" "Нет." "Ааа, ну ты даёшь!" И этот смех. Такой громкий. Такой родной. Сыин сжал контейнер сильнее. Всё это было так давно. И так безвозвратно. Он расплатился, вышел на улицу. Холодный воздух снова обжёг лёгкие. Сухо ждал. Но кого? Того Сыина, каким он был раньше? Или того, в которого он превратился? И кто теперь ждал его самого — тот ли Сухо, которого он помнил? Сыин глубоко вдохнул и зашагал обратно к больнице, чувствуя, как контейнер с супом по-прежнему тёплый в его руке. Вернувшись в палату, Сыин поставил контейнер с супом на прикроватный столик, пластик глухо стукнул о поверхность. — Ого, не ожидал такого, — голос Сухо прозвучал искренне удивлённым, но в то же время... отстранённым, будто он действительно не понимал, почему перед ним стоит именно это блюдо. — Да ты вечно это ел, угараешь, — Сыин усмехнулся, но тут же почувствовал, как уголки его губ дрогнули — эта улыбка была слишком хрупкой, слишком ненадёжной. Он присел на край кровати, его пальцы непроизвольно начали теребить край одеяла, скручивая ткань в плотные валики. — Как тогда, после школы... помнишь? Последние слова сорвались с его губ тише, неувереннее, чем он планировал. Он упорно не поднимал взгляд, не хотел, чтобы Сухо видел — видел это трясущееся ожидание в его глазах, эту глупую, детскую надежду, что хоть что-то из их прошлого осталось в его памяти. — А... правда? — Сухо неловко улыбнулся, взял ложку и начал есть, движения его были медленными, осторожными, будто он боялся сделать что-то не так. — Т-точно помню! — вдруг добавил он, заметив, как лицо Сыина застыло. И вот она — эта улыбка. Нервная. Вымученная. Лживая. "Врёт", — пронеслось в голове у Сыина, и что-то острое, холодное сжало ему горло. Сухо никогда не умел врать. Раньше он морщился, отводил взгляд, начинал говорить слишком быстро — Сыин всегда знал. А теперь... Теперь он смотрел на него, как на незнакомца. "Не накручивай себя. Он только с комы встал. Ты такой эгоистичный, Сыин." Мысли в его голове грохотали, как поезд, несущийся в никуда. Он часто слышал внутренние голоса — свои, чужие, реальные или нет — они смешивались, превращаясь в сплошной шум. Иногда он даже видел их — Бом Сока, который исчез, Сухо, который лежал перед ним, но будто бы всё ещё спал. Галлюцинации? Или просто боль, которая не знала, куда деться? — Мне нравится, — вдруг сказал Сухо, и его голос вырвал Сыина из этого водоворота. Сыин медленно поднял взгляд. И увидел... Того самого Сухо. Того, который улыбался своей смешной улыбкой, приподнимая брови, смотря с наигранным удивлением. Того, который болтал без умолку, размахивал руками, смеялся так, что у Сыина сводило скулы от напряжения — ведь он никогда не умел улыбаться так же легко. Сухо. Настоящий. Не тот, что был минуту назад. А тот, которого он помнил. Сыин не смог сдержаться — его губы дрогнули, и он улыбнулся. По-настоящему. Впервые за долгое время. Он наблюдал за ним — за каждым движением, за каждым взглядом, за каждой эмоцией, будто боялся, что если моргнёт, этот миг исчезнет. Потому что Сыин не улыбался. Почти никогда. Он был холодным, резким, временами жестоким — так было проще. Так не приходилось чувствовать слишком много. Но с Сухо... С Сухо он был другим. Мягче. Слабее. Собой... В полном смысле этого слова. — Я писал тебе каждый день, пока ты был в коме... Слова сорвались с губ неожиданно даже для него самого, выскользнули, как предательский вздох, который он столько месяцев держал в груди. Сыин сжал кулаки, почувствовав, как горло сдавило — он не собирался этого говорить. Не собирался раскрываться. Не собирался показывать, как это было важно. Но этот взгляд. Эта улыбка. Этот Сухо — настоящий, живой, его... Сломал все барьеры. Вот что озночало быть "собой" с Сухо. Невозможно утаить ничего. Он весь день сжимал себя в кулак. Стискивал зубы, глотал ком в горле, отворачивался, чтобы не дать слезам вырваться. Плакал только в лифте, в туалете, у стены больницы, прижав лоб к холодному бетону. Но не здесь. Не при нём. И сейчас не заплачет. Точно. Но слова... слова лились сами, прорываясь сквозь плотину, которую он так тщательно выстраивал. Сухо замер. Потом оживился, и брови взлетели вверх — точно так же, как раньше, когда он увидел что-то невероятно интересное, хотя выражение лица особо не изменилось. — Давай тогда отвечу! Он попытался встать, но тело не слушалось, ноги подкосились, и Сыин мягко, но твердо придержал его за плечо. — Не надо. Тебе стоит лежать. Я сам найду. Голос ровный, но в нём дрожала та самая тревога, которую он не мог скрыть. Сухо кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то странное — растерянность? Разочарование? Будто он на секунду забыл, что не может просто встать и пойти. Сыин быстро нашел телефон и протянул ему, наблюдая, как пальцы Сухо неуверенно скользят по экрану, словно он впервые держит устройство в руках. — Я не помню пароль... — тихо признался Сухо, поднимая на Сыина растерянный взгляд. Тишина повисла между ними, густая и давящая. Сыин ощутил, как сжимаются его виски от напряжения. Не говоря ни слова, он резко развернулся и вышел из палаты — за врачом, за объяснениями, за правдой, которую уже знал, но так отчаянно не хотел принимать. "Частичная амнезия... Сбои в памяти... Это нормально после такой длительной комы..." — слова врача звучали как приговор, отдаваясь эхом в его сознании. Когда он вернулся, то остановился у двери, не решаясь подойти ближе. — Ты уверен, что себя нормально чувствуешь? Нигде не болит? — спросил он, стараясь говорить спокойно. Сухо поднял голову, поджав губы. Его взгляд был мутным, будто он все еще пытался собрать мысли воедино. — Спасибо за хавчик, Сыин, — наконец выдавил он, и эти обычные слова прозвучали так ново... Сыин. Сухо знал, что парень который был только что перед ним — Сыин. Но кто такой Сыин, он вспомнить не мог... Тот лишь махнул рукой слегка улыбнувшись и вышел, дверь тихо щелкнула за ним. Оставшись один, Сухо уставился в белую стену перед собой, но видел что-то другое — обрывки образов, тени воспоминаний. — Сыин... мой лучший друг... — прошептал он, пробуя слова на вкус. Где-то в глубине сознания он знал — этот человек важен. Но почему? Как именно? Что связывало их раньше? Все это было похоже на размытую фотографию, где остались лишь силуэты без деталей, без эмоций, без того самого чувства, которое когда-то наполняло эти воспоминания жизнью. И самое страшное — он не мог вспомнить даже себя. Того Сухо, каким был раньше. Того, кто знал Сыина лучше всех. Того, кому эти письма были бы так важны... Он помнил что-то, но важное вспомнить не мог... Сухо сжал виски пальцами, чувствуя, как капли пота медленно скатываются по лицу. Глаза закрыты так плотно, что перед веками вспыхивают разноцветные искры, но он продолжает давить, продолжает пытаться пробиться сквозь туман в своей голове. Внутри черепа будто осколки разбитого зеркала - кусочки воспоминаний такие острые, что больно, но когда пытаешься сложить их вместе, ничего не получается. Перед внутренним взором с пугающей четкостью всплывает лицо Сыина: эти пронзительные глаза, которые кажутся бездонными, в них можно утонуть, можно сгореть. Его тонкие губы, обычно плотно сжатые, но иногда - так редко! - растягивающиеся в той самой драгоценной улыбке, которую Сухо, кажется, готов был коллекционировать, как редкие монеты. — Сыин... — имя обжигает язык, звучит одновременно родным и чужим. Он точно знает - это его лучший друг. Но почему? Что между ними было такого особенного? Почему при одной мысли о нем в груди разливается это странное тепло, смешанное с острой болью? Пот стекает по шее, смешиваясь с предательскими слезами, которых он даже не замечает. Двадцать минут он сидит, сгорбившись, локти упираются в дрожащие колени, пальцы впиваются в кожу головы. Двадцать минут внутренней битвы, где противник - его же собственная память. И вдруг - прорыв. Яркая вспышка, как удар молнии в темноте. Внезапно перед его внутренним взором вспыхивает воспоминание, такое яркое и живое, будто кто-то включил кинопроектор прямо в его сознании. Летний вечер. Последние лучи заходящего солнца золотят школьный класс, окрашивая пылинки, кружащиеся в воздухе, в медовые оттенки. Сквозь приоткрытое окно доносится отдаленный гул города - сигналы машин, смех детей где-то во дворе, шелест листвы под легким ветерком. Запах мела, деревянных парт и чего-то еще - возможно, духов того парня с первого ряда или яблока, которое кто-то не доел на перемене. Сыин сидит у окна, его профиль четко вырисовывается на фоне закатного неба. Солнечные лучи играют в его темных волосах, выделяя медно-каштановые оттенки, которые обычно не видны. Он сосредоточенно что-то пишет, время от времени покусывая кончик ручки - эта его привычка, которую Сухо всегда замечал. Его длинные пальцы двигаются быстро и уверенно, оставляя на бумаге ровные строчки. Внезапно, будто почувствовав на себе чей-то взгляд, Сыин медленно поворачивает голову. Их глаза встречаются. В этот момент луч солнца падает прямо на его лицо, и Сухо видит то, что редко кому удавалось заметить - в этих обычно холодных, как зимнее небо, глазах теплится что-то теплое, почти нежное. Его губы, обычно плотно сжатые, слегка расслабляются, и в уголках появляется едва заметная искорка - не улыбка еще, но ее обещание. В классе становится так тихо, что слышно, как где-то за окном пролетает голубь, хлопая крыльями. В воздухе витает аромат цветущей где-то рядом липы - сладкий, дурманящий. В этот момент Сухо чувствует что-то странное в груди - то ли трепет, то ли легкую панику, то ли предвкушение чего-то важного, что вот-вот должно случиться. Но прежде чем он успевает осознать это чувство, воспоминание растворяется, как мираж в пустыне. Сухо резко открывает глаза, его грудь тяжело вздымается, ладони влажные от пота. Он сжимает кулаки, чувствуя, как бессильная ярость подкатывает к горлу. Это было так реально, так осязаемо - он почти физически ощущал тот летний воздух, тот солнечный свет, тот взгляд... И теперь, когда картина рассыпалась, остается только горечь и бесконечное чувство потери. Без воспоминаний... Словно он сам себя потерял. — Черт! Да что же это такое! — Сухо с силой бьет кулаком по матрасу, чувствуя, как бессильная ярость подкатывает к горлу. Он ненавидит это - ненавидит свою сломанную память, ненавидит эти обрывки, которые не складываются в целую картину. Но больше всего он ненавидит тот взгляд Сыина - тот самый, в котором читается столько боли, которую тот так тщательно прячет. И самое ужасное - он понимает, что причина этой боли - он сам. Его забывчивость. Его пустота там, где должны быть самые дорогие воспоминания. Сухо тяжело дышит, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Он снова закрывает глаза, пытаясь ухватиться за тот миг, за тот взгляд. Но все, что остается - ощущение потери чего-то очень важного, чего-то, что он не может назвать, но без чего больше не может дышать. Внезапно дверь палаты с грохотом распахнулась, прервав его мучительные раздумья. В комнату ворвалась, едва переводя дыхание, его бабушка - маленькая, сгорбленная, с седыми волосами, выбивающимися из небрежно собранного пучка. Ее глаза, красные от слез, сразу же нашли его, и в следующее мгновение он уже был задушен в ее объятиях. — Ого, бабуль, ну ты постарела конечно! — рассмеялся он, ощущая, как её слёзы капают ему на шею. Ответ не заставил себя ждать - легкий шлепок по голове, затем еще один, а следом поток слов, в котором смешались ругань, упреки и бесконечная нежность: — Ах ты негодник! — зашлёпала она его по плечу дрожащими руками. — Два года спал, как сурок, а проснулся — сразу ехидничать! Я же вся поседела, пока ты тут без сознания валялся! Сухо продолжал улыбаться, но в уголках его глаз собрались слёзы - следы той грусти, которую он так старательно прятал. Его руки, хоть и слабые, осторожно обнимали ее худенькие плечи, чувствуя, как сильно она похудела за это время. — Да ладно тебе, — он прикрыл глаза, устало улыбаясь, — я же просто пошутил... Но правда была в том, что он чувствовал себя совершенно разбитым. Даже после года, проведенного во сне, его клонило в сон, словно тело не могло насытиться отдыхом. Каждое движение давалось с трудом, мышцы ныли от долгой неподвижности, а про ноги... про ноги он предпочитал не говорить. Их он не чувствовал совсем - ни покалывания, ни боли, ничего. — Шуточки! — всхлипнула бабушка, судорожно сжимая его руку. — А я-то... я каждый день молилась... Каждый день боялась, что... — Всё, всё, — он перехватил её ладонь, ощущая, как тонкие пальцы дрожат в его руке. — Видишь же — живой, здоровый. Немного отдохнул и в порядке. Бабушка наконец отстранилась, чтобы лучше разглядеть его, и ее морщинистые пальцы дрожали, когда она поправляла ему одеяло. — В порядке?! — она фыркнула, вытирая глаза краем фартука. — Кожа да кости! Сейчас же будешь есть, я супчик принесла, твой любимый... — С говяжьими косточками, — досказал он, и странное щемящее чувство сжало грудь. Он помнил этот вкус. Пытался вспомнил. — Спасибо, бабуля. — Не "спасибо", а ешь! — она суетливо задвигалась, расставляя контейнеры. — И не смей больше так пугать! Слышишь? Никаких ком! — Постараюсь, — он усмехнулся, но улыбка не добралась до глаз. Где-то за окном пролетела птица, отбрасывая тень на стену. Он вдруг представил, как выйдет на улицу, подставит лицо солнцу... Как побежит... Пальцы сами собой сжали одеяло над неподвижными ногами. — Ну что там у тебя? — нарочито бодро спросил он, когда бабушка поднесла ложку к его губам. — Рассказывай, что там без меня происходило... И пока она, всхлипывая, рассказывала о соседях и сломанном кране, он ел, изображая аппетит, и думал о том, что некоторые вещи — куда больнее, чем он предполагал. За окном больницы холодный дождь хлестал по асфальту, превращая тротуар в мутное зеркало, в котором дрожали отражения уличных фонарей. Сыин медленно шёл, не разбирая дороги, его промокшие кроссовки с каждым шагом хлюпали, а тяжёлая куртка, пропитанная водой, будто пыталась пригвоздить его к земле. Но ему было плевать. В наушниках хрипел Lil Peep — "Trust me, I got nothin' for you other than love..." — и этот надтреснутый голос звучал так, будто вырывался прямо из его собственной груди. Наверное для этого он и учил английский. Капли стекали по лицу, смешиваясь с чем-то солёным на губах — то ли дождь, то ли... Нет. Он не плакал. Он не мог. Он просто... Шёл. Тело двигалось на автопилоте, а мысли снова и снова возвращались к нему. К его Сухо. К его пустому взгляду. К его неуверенной улыбке. К тому, как он не помнил. Или... Больше не его Сухо? "Он проснулся, но... почему стало только больнее?" Телефон в кармане жужжал, как назойливая муха. Он нехотя глянул на экран. Мать, Джун-Тэ, Ху-Мин. Но он даже не удосужился проверить, что они там написали. Что они могли сказать такого, что перевесило бы этот ком боли, застрявший у него в горле? Что им всем вообще нужно? Что им вообще от него нужно? Он не ответит. Не сейчас. Не когда в голове снова тот день. Тот день. Тот самый день, когда он понял, что ничто не поможет. Сыин стоял перед разбитым окном, дрожащими пальцами сжимая окровавленную руку в гипсе. Осколки стекла разбросанные по полу, но он не чувствовал боли — не потому что её не было, а потому что внутри всё уже было разорвано на куски. Башка гудела и всё кружилось. Где-то в школе шла обычная жизнь — звонки, смех, шаги по лестнице. Как будто ничего не случилось. Как будто Сухо не лежал сейчас в больнице. В коме. Полу мёртвый. Как будто он не дышал через трубку. Как будто врачи не говорили "50 на 50". Сыин сжал кулаки, чувствуя, как стекло впивается глубже в кожу. Но боль не приходила. Потому что Сухо занял всю боль, которая была в нём. Но в нём осталось место для другой эмоции... Гнев. Единственная эмоция которую он ощущал помимо бесконечной боли. Это был неконтролируемый гнев. Он бил их. Бил каждого, кто посмел прикоснуться к Сухо. Навредить ему. Убить его. Ломал кости. Выбивал зубы. Кричал так, что голос сорвался в хрип. Но... Ничего не изменилось. Сухо не открывал глаза. Сухо не смеялся. Сухо не называл его "милым" когда кормил. Он просто... лежал. Без сознания. Без движения. Без него. Совсем один. Они отняли его у него. Сыин взмахнул рукой — ещё один удар. Стекло треснуло, рассыпалось, полетело вниз. Ждал, что боль наконец прорвётся наружу. Но нет. Только пустота. Только этот гул в ушах. Только слёзы, которые текли так сильно, что он не видел ничего перед собой. "Сухо не вернуть." Эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. "Сухо не вернуть." "Сухо не вернуть." "Сухо не вернуть." "Сухо не ..." Мысль оборвалась, вытесненная внезапным всплеском памяти. Бомсок. Тот день, когда он повалил его на землю, вцепившись в воротник рубашки. "Зачем ты так поступал?" — голос Сыина звучал хрипло, сдавленно. Он не кричал. Не мог. Не на Бомсока. Тот заплакал. Улыбнулся. Сумасшедшая, грустная улыбка. "Я не знаю." И тогда — Щелчок. Реальность вернулась резко, как удар. Сыин стоял перед автобусом. "Тот самый, последний." Водитель сигналил, раздраженно махая рукой. — Эй, парень! Ты вообще едешь или как? Сыин медленно поднял голову, вытащил один наушник. Звуки мира вернулись — шум двигателя, капли дождя по крыше, ворчание водителя. Сыин не ответил. Прошел внутрь, бросил мелочь в кассу, и прошёл мимо водителя. — Современная молодежь... — тот фыркнул, качая головой. — В своих телефонах только и живут, ей богу, им волб дай они со своими телефонами в могилу ступят! Что с детьми вообще стало, не то, что в наше время... Сыин сел у окна. Автобус был полупустой и было немного прохладно из-за кондиционера. Ночь. Дождь. Тишина. Он прислонился к стеклу, закрыл глаза. Невольно перед глазами появляюсь их лица. Бомсок. Сухо. Йеонги. Где-то там, в прошлом, которое уже не вернуть. Темнота за окном автобуса была густой, почти осязаемой. Фонари за окном мелькали, как размытые желтые пятна, их свет дробился в каплях дождя на стеклах. Сыин сидел у окна, ощущая холодную поверхность стекла щекой. В салоне пахло мокрой одеждой, дешевым дезинфектантом и чуть затхлым запахом старых сидений. Гул двигателя сливался с тихим потрескиванием радио, где диктор с безразличным голосом объявлял остановки. В салоне было всего несколько человек - пожилая женщина с авоськами, дремавшая в углу, пара подростков, тихо перешептывающихся на заднем сиденье, и какой-то мужчина в промокшем плаще, уткнувшийся в газету. Их отражения в окне накладывались на темный город за стеклом, создавая странные, размытые силуэты. Дождь стучал по крыше ровным, монотонным ритмом, словно отсчитывая секунды. Сыин наблюдал, как капли стекают по стеклу, сливаясь в причудливые узоры. Где-то вдали мелькнул неоновый свет рекламы, окрасив мокрый асфальт в синеватые тона. Город ночью казался другим - более пустым, более честным, без дневной суеты, скрывающей его настоящую суть. Где-то на повороте автобус резко затормозил, и свет фар на мгновение осветил его лицо в отражении окна - бледное, с темными кругами под глазами, с мокрыми от дождя (или слез?) ресницами. Он быстро отвел взгляд, снова уткнувшись в темноту за окном, где редкие огни окон напоминали одинокие маяки в ночи. Внезапно по его спине пробежал странный холодок, словно невидимая рука провела по позвоночнику. В ушах зазвучал голос Джун-Тэ, такой четкий, будто он сидел рядом: "Это не твоя вина". Как тогда. Слова эхом отозвались в пустоте его сознания. Это. Не. Твоя. Вина. Он почувствовал, как что-то внутри сжимается, а потом - щелчок. Горячие слезы покатились по щекам, смешиваясь с каплями дождя на его лице. Он даже не пытался их смахнуть. Перед глазами поплыли воспоминания - Бомсок, Сухо, Йеонги. Их беззаботные дни, когда единственной заботой было решить, куда пойти есть после школы. Когда они толпились у экрана, кричали и толкались, играя в видеоигры. Когда смех звучал так часто, что стал чем-то обыденным. "Где все это потерялось?" - пронеслось в его голове. Как он мог не заметить, когда все начало рушиться? Почему не увидел, что Бомсок... Тот самый Бомсок, который всегда был рядом, который помогал ему, который... Теперь Бомсок где-то далеко - в Европе, Америке, в каком-то престижном университете, наверное... А Сухо... Сухо лежит в больнице. Да, он проснулся, но кто знает, сможет ли он когда-нибудь снова ходить? Вспомнит ли всё? Вспомнит ли его? "Сухо... Сухо, Сухо..." - его губы беззвучно шевелились. Как он мог допустить, чтобы все так произошло? И вдруг - в наушниках зазвучали слова, которые словно были адресованы лично ему: "Все в порядке, это не твоя вина, ты просто любил". Сыин вздрогнул, как от удара. Его пальцы судорожно сжали телефон. На экране горел текст песни: "It's Okay, It's Not Your Fault" – Lee Jinjae. И тогда его прорвало. Слезы хлынули с новой силой, сотрясая все его тело. Он больше не пытался сдерживаться. Не пытался быть сильным. После того, как Сухо исчез из его жизни, он даже самому с самим собой не позволял быть собой. Сколько же он держал все в себе? Сколько ночей провел, сжимая зубы до боли? Сколько раз просыпался с криком, который застревал в горле? Автобус покачивался на поворотах, но Сыин уже ничего не замечал. Он просто плакал - тихо, беззвучно, по-настоящему. Впервые за долгое время позволяя себе просто чувствовать. Капли дождя за окном сливались в сплошную пелену, отражая его состояние. Где-то там, в прошлом, остались они - настоящие, счастливые, цельные... ... А здесь, в этом полупустом ночном автобусе, был только он - разбитый, но наконец-то честный с самим собой. Песня в наушниках повторяла, как мантру: "It's okay... It's not your fault..." И впервые за долгое время он почти поверил в эти слова. Почти.