Остаться на поверхности

На следующий вечер тишина в квартире казалась неестественной. Слишком плотной. Как будто сама обстановка знала, что будет что-то важное. Что-то, что нельзя будет развидеть. До Хи сидела у окна, вжавшись в подушку, с книгой на коленях — но глаза не читали, они смотрели в пустоту. Там, где тень за шкафом казалась чуть темнее, чем должна быть. Шиын, молчаливый, почти призрачный, прошёл мимо неё — и она почувствовала: всё решено. Не нужно было говорить. Не нужно было объяснять. У него в руке был старый серый диктофон — с поцарапанным корпусом, тугой кнопкой записи и истёртыми буквами. Он давно лежал у него в ящике — со времён, когда Шиын пытался записывать объяснения по математике, чтобы не забывать. Но теперь у него было другое предназначение. Они ждали. До последнего. До тех пор, пока свет в кухне не погас, пока мягкие шаги мамы и Кендзи не прошли в сторону спальни. Сначала — тихий смех. Потом — закрывшаяся дверь. И только тогда Шиын встал. До Хи не пошла за ним. Она сидела в комнате, сжав кулаки так крепко, что ногти впивались в ладони. Слушала. Каждый шаг. Скрип двери. Шорох — он поднимался на цыпочки, чтобы не выдать себя. Открыл шкафчик. Аккуратно уложил диктофон между пустыми контейнерами и коробкой из-под чая. Проверил, включилась ли запись. Закрыл дверцу. Вернулся. Он вошёл в комнату, глянул на сестру, и просто кивнул. Всё было сделано. Теперь — только ждать. Ночь тянулась бесконечно. До Хи не сомкнула глаз ни на минуту. Каждая тень на потолке казалась ей чужой фигурой. Каждый скрип — шагом. Словно в их квартиру просочилось нечто невидимое, почти осязаемое. В какой-то момент, когда за окном начала таять ночь, ей показалось, что кто-то действительно ходит по кухне. Но это были не обычные шаги. Они были... скользящие. Бесшумные. Как будто кто-то плыл по полу. Она хотела позвать Шиына, но не смогла. Голос застрял в горле. Утром они ждали, пока Кендзи уйдёт. Он сказал, что пойдёт в магазин, и ушёл, как всегда — вежливо, спокойно. Даже улыбнулся ей на прощание. Эта улыбка заставила До Хи вздрогнуть. Как только дверь за ним закрылась, они бросились к шкафчику. Шиын достал диктофон, сжав его так, будто тот был ключом к разгадке всего, что мучило их последние недели. — Готова? — спросил он. До Хи кивнула. И нажала на кнопку. Запись зашипела, послышался лёгкий щелчок — и вот он. Голос Кендзи. Низкий. Размеренный. Почти убаюкивающий. Он говорил на японском. Спокойно. Без эмоций. Но смысл слов заставлял кожу покрываться мурашками. — Кораку на онна… — ласковый тон. — Кодомо ва дзё:дан… — До Хи… Шиын… — Вошёл. Всё стабильно. Она не задаёт вопросов. — Остальное не имеет значения. Он говорил о них. Как будто это был отчёт. Или дневник наблюдений. Как о подопытных. Или… инструментах. Шиын побледнел. — Перевести нужно. Сейчас же. — Голос его дрожал. — Нам надо понять. Полностью. Они почти бежали в школу. Асфальт под ногами был будто резиновым, всё вокруг плыло, и даже прохладное утро не спасало от жара в груди. До Хи не помнила, как они добрались — только треск диктофона в кармане и слова Шиына: «Нужно перевести. Сейчас же». В библиотеке пахло старыми книгами и чистой бумагой. У стола уже ждали Кён Ми, Джун Тэ, Хён Так и Ху Мин. Все выглядели встревоженно, хотя никто ещё не знал деталей. Лишь по лицам Шиына и До Хи стало понятно — произошло нечто серьёзное. До Хи села, не снимая рюкзак. С трудом вытащила диктофон — пальцы дрожали, словно после холода. Она включила запись, поднесла его к микрофону телефона. Программа перевода задумалась, загрузка шла слишком долго. Писк. Тишина. — Он не распознаёт, — выдохнула Кён Ми, вглядываясь в экран. — Может, шум? Или интонации... странные? — Или он не хочет, — пробормотал Джун Тэ, нахмурившись. — Некоторые фразы могут быть нестандартными. Или нарочно искажёнными. Но я знаю кого спросить. Он щёлкнул пальцами: — Во втором классе есть Ю Ми Ён. Она ботан, как я, но крутая. Готовится к универу в Токио. Я видел, как она читает мангу в оригинале. Пошли, я её найду. Они отправились искать её, как в квесте. Сперва — кабинет химии. Потом — коридор у раздевалки. Наконец — читальный зал. Ю Ми Ён сидела за столом, аккуратно выписывая иероглифы в тетрадь, рядом лежали учебники N2 уровня. Девушка подняла глаза, когда к ней подошли. В них не было удивления — только сдержанная вежливость. — Что вы хотите? — Нам нужен твой перевод. Пожалуйста, — сказал Джун Тэ. — Это важно. Очень важно. Это касается одного… взрослого. Он, кажется, опасен. — И нашей мамы, — добавила До Хи. — И… нас. Ю Ми Ён поколебалась, но кивнула. — Хорошо. Покажите. Она слушала запись дважды. Сначала — с наушниками. Потом — без. Морщилась. Останавливала. Перематывала. Потом вдруг подняла голову и тихо сказала: — Он говорит так, будто читает инструкцию. Не живой язык. Ни эмоций, ни колебаний. Вот, слушайте: «Наивная женщина. Доверчивая. В неё можно войти». Пауза. «Дети наблюдают. Это вызывает шум. Но пока неопасны». «Я хорошо устроился. Она не задаёт вопросов. Остальное — не имеет значения.» — Он говорит о вашей матери… — Ю Ми Ён опустила глаза. — Как о цели. Об объекте. Не как человек. — Ты уверена? — До Хи чувствовала, как ей становится холодно. — Я учу японский четыре года. Понимаю, когда человек говорит о прошлом, когда он шутит. Это — нечто другое. Он констатирует. Фиксирует. Кён Ми выдохнула: — Господи… — Есть ещё… — Ю Ми Ён пролистала назад. — Вот: «Следующая стадия — присвоение. Дом — безопасен. Влияние усиливается». — Это звучит как какой-то… план, — прошептала До Хи. — Как будто он… ведёт отчёт. Шиын сидел, стиснув зубы. Он молчал, но его пальцы сжимались и разжимались на колене. — Спасибо, — глухо сказала До Хи. — Ты очень нам помогла. Ю Ми Ён кивнула. Её глаза были не менее испуганными, чем у них. — С этим… нужно что-то делать. До Хи долго не могла успокоиться. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, будто невидимая рука сдавливает грудь. Весь день она провела на автопилоте — на уроках, в столовой, даже разговаривала с Кён Ми так, будто была где-то далеко. После школы она осталась на баскетбольной площадке одна. Погода испортилась, небо стало серым, и ветер шевелил верхушки деревьев за оградой. Она сидела на лавке, прижав колени к груди, и смотрела, как скамейки пустеют, как жизнь вокруг затихает. — Ты одна? Голос, знакомый до мурашек. Она обернулась — и увидела Сон Джэ. Он стоял в двух метрах, руки в карманах, голова чуть наклонена. На губах — не ухмылка, не насмешка. Просто… спокойствие. Человеческое. — Всегда, — пробурчала она, опуская глаза. — Зря, — сказал он и подошёл. Присел рядом, не касаясь, просто разделив скамью. Поставил между ними холодную банку газировки. — Мир тесен. Я слышал, у тебя теперь японский отчим. — Кто сказал? — Неважно. У меня есть глаза. Уши. И чутьё. Он молчал. Не смотрел прямо. Только по углу зрения она ощущала его присутствие. Как будто он не давил, а ждал. Потом он сказал: — Ты изменилась. Стала... тише. Жёстче. Это он? Она кивнула. Долго. Молча. Медленно. — Он притворяется. Мама слепа. А я не могу доказать. Никто не верит. — Но ты ведь не сдашься, — тихо сказал он. — Не такая ты. Она впервые за день посмотрела ему в глаза. Они были тёмные, но не пугающие. В них было… тепло. Странное, обжигающее, как костёр ночью. — Я помню, как ты врезала Намре, — усмехнулся он, но мягко. — Помню, как ты говорила, что не боишься меня. Помнишь? Она кивнула. — Помню. — Так не теряй это. Не позволяй ему вырезать из тебя тебя. Они сидели молча ещё долго. Она думала, как странно — что именно с ним ей спокойно. Не потому что он добрый. А потому что он не требует от неё быть удобной. Он не говорит, что всё в порядке. Но смотрит, как на равную. Как на сильную. И в то же время — как на ту, кого хочется защитить. Вечером все снова собрались. На этот раз — у Кён Ми. Комната завалена распечатками, ноутбук пикает уведомлениями, а на доске висят листы с переводами фраз. Все сидели в напряжении. Никто не ел. Никто не говорил громко. — Эти выражения… — начала Кён Ми, указывая на экран. — Я искала их. Некоторые из них используются в культовых сообществах. В организациях, где есть манипуляции. Подчинение. Там прямо говорится: «внедриться», «усыпить», «усилить влияние». — Он что, сектант? — Хён Так нахмурился. — Или исследователь, — вставил Джун Тэ. — Я нашёл кое-что. Он выложил фото — старую газетную статью. Лист из научного журнала. Мужчина на фото был моложе, волосы длиннее. Но черты… почти те же. — Он участвовал в исследовании по влиянию на когнитивные реакции. Работал в японском институте. Так помните, он светился в статье? Мужчина по имени Кендзи Ямасиро был замешан в расследовании по поводу исчезновения научных данных в частной лаборатории. Его имя не фигурировало напрямую, но среди сотрудников были утечки информации. После этого он уволился и исчез из поля зрения. Так вот, он не случайно оказался в этой статье, он главный подозреваемый. — Он не просто странный, — До Хи сжала кулак. — Он опасен. Он внедряется. Мама… она меняется. Она… гаснет. Тишина. Никто не спорил. — Он может быть частью чего-то большего, — добавил Ху Мин. — Или уже сделал это раньше. И теперь — делает снова.

***

Кошмары начались на следующий день. До Хи думала, что просто устала. Что нервы сдали. Что всё это — перегруз. Но ночь опровергла всё. Сначала ей снилось, будто она просыпается в собственной комнате. Свет тусклый, будто кто-то положил на лампу ткань. Тени на стенах расползались, как пятна. Она слышала голос — мамин. Очень слабый. Но не могла разобрать слов. Она вышла в коридор. Всё вокруг было правильным — как в их квартире, но... чуть не таким. Как будто кто-то воссоздал её дом по памяти, но ошибся в мелочах. Углы были на градус не те. Краска — слишком свежая. Пол скрипел не там, где обычно. На кухне — мама. Сидит за столом. Лицо в тени. Она смотрит в стену. Ровно. Без миганий. За её спиной стоит Кендзи. Он гладит маму по голове, медленно, монотонно. Рука у него слишком длинная. Локоть сгибается как-то неправильно. Лицо его не видно — оно всё время… скользит. Как будто изображение портится, как в старом телевизоре. Он говорит: — Теперь ты принадлежишь мне. Ты — моя тишина. До Хи кричала — в сне. Хотела дёрнуться, броситься вперёд, но тело не слушалось. Как будто она стала частью сцены. Наблюдателем. Камерой. Песчинкой. Следующей ночью было хуже. Она снова бродила по дому. Везде — темнота. Никакой лампочки не горело. Двери стояли закрытые, но она чувствовала: они дышат. Каждая из них. Словно за ними кто-то стоял. Прислушивался. Одна приоткрылась. Изнутри — голос. Тот самый. Спокойный. Японский. — Цветок должен расцвести... в тишине. Она нужна мне такой. Сломанной. Вы — шум. Но шум можно заглушить. Стук. Сначала глухо. Потом ближе. Словно по полу что-то ползло. Сверху. Сбоку. Изнутри стен. До Хи проснулась с криком. Подушка была мокрой от пота. Грудь — будто сдавлена. Она села, задыхаясь, дрожа. Посмотрела в окно — ночь. За окном — ни одного огонька. Всё спало. Но ей казалось — кто-то смотрит. Не из окна. Не с улицы. Из-за стены. Изнутри. Она медленно встала. Подошла к двери, босиком, на ощупь. Прислонилась ухом. Тишина. И… дыхание? Далёкое, но чёткое. Мужско е. Спокойное. Как будто кто-то стоит по ту сторону двери. Просто стоит. И ждёт. Потом — слово. Японское. Тихое, почти ласковое. И в этот момент лампочка в коридоре мигнула. Один раз. Второй. Потухла.