Остаться на поверхности

Из-за двери — слово. Японское. Тихое, почти ласковое. И в этот момент лампочка в коридоре мигнула. Один раз. Второй. Потухла. До Хи отпрянула от двери, сердце колотилось в горле. Она попятилась, нащупала рукой выключатель — щёлк. Свет не зажёгся. Комната осталась погружённой во тьму. Такой плотной, будто кто-то натянул тёмное покрывало поверх всего — воздуха, стен, даже мыслей. Её пальцы дрожали, губы пересохли. Шаг. Или показалось? Она застыла. Дыхание вырвалось коротко, резко — и тут же замерло. Гулкая тишина надавила на уши. Было ощущение, что дом... дышит. Медленно, неровно. Словно что-то живое поселилось в его стенах и затаилось. Она не закричала. Не дернулась. Просто стояла, пока не поняла: всё… стихло. Совсем. Ни дыхания, ни шагов. Ни звуков с улицы. Даже холодильник, казалось, больше не шумит. Никакого дыхания. Никаких шагов. Тишина вернулась — плотная, липкая, обволакивающая, как плёнка. До Хи медленно вернулась в кровать. Не раздеваясь. Просто легла, укуталась с головой, будто одеяло могло защитить. Ощущение холода не уходило, даже когда она натянула на себя два слоя пледа. Подушка была мокрой от пота. Лежала так до самого рассвета. Не спала. Не моргала. Каждый шорох — будто взрыв. Каждый скрип дома — словно шаг. Или шепот. Или дыхание, не её. Когда начало светать, и на подоконник легли первые серые полосы утра, До Хи, наконец, встала. Босиком, на ватных ногах, пошла на кухню. Пол казался слишком холодным, словно дом продолжал дышать ей в ступни. Она налила себе воды. Дрожащими руками. Кружка стукнула о край раковины. Она не заметила. Села. Смотрела на воду, как будто там что-то могло всплыть. Что-то объясняющее. Подождала, пока проснётся Шиын. Он вышел заспанный, с взъерошенными волосами, в широкой серой футболке, потер лицо ладонями, зевнул. — Ты плохо выглядишь, — пробормотал он, моргая. — Ночью не спала? Она кивнула. Медленно. Будто шею сдавливало что-то тяжёлое. — У меня были сны, Шиын. Странные. Нет… это даже не сны. Я была там. Всё было слишком реально. Слишком чётко. И потом… Он был не во сне. Он был здесь. В доме. Он посмотрел на неё внимательнее. Голос стал ниже: — Тебе снова снился Кендзи? — Не просто снился. Я... слышала его. Он стоял за дверью. У нас. Японская речь. Тот голос. Как будто... как будто сквозь сон проступает другое, чужое, но уже слишком близкое. Всё — как в тот раз, когда мы слышали его на записи. Шиын напрягся. Его глаза потемнели. Он медленно положил ладони на стол, переплетя пальцы. — Что он сказал? До Хи пересохшими губами повторила: — «Цветок должен расцвести в тишине. Она нужна мне такой. Сломанной». Он говорил обо мне, Шиын. Он всё ещё рядом. Он не ушёл. Я чувствую это. Не только в снах. Брат помолчал. Лицо у него стало закрытым, почти каменным. Только пальцы сжались сильнее. — Это не просто кошмар, До Хи. Что-то цепляется к нам. Или уже зацепилось. И не хочет отпускать. Она кивнула, глядя в пустую чашку. Дно было поцарапанным, облезлым. Как она себя чувствовала. Всё внутри — как эта старая керамика: треснувшее, но пока целое. — Я не спала до утра. Боялась даже закрыть глаза. Он был слишком… близко. — Сегодня останусь дома, — сказал он твёрдо. — Буду рядом. Проследим, что это. Разберёмся. — Нет. Ты иди. У тебя подготовка к экзамену. А я… просто прогуляю школу. Погуляю. Побыть одной тоже нужно. Правда. Он не согласился сразу. Несколько секунд молчал, сверля её взглядом. Потом всё же кивнул — с тяжёлым выдохом. — Если станет хуже — звони. Или сразу приходи. Поняла? — Обязательно. К вечеру она действительно не выдержала. В квартире становилось всё душнее. Словно стены двигались, приближались. В какой-то момент лампа в ванной начала мерцать — совсем чуть-чуть, на секунду. Достаточно, чтобы сердце опять подскочило. Она быстро надела куртку, натянула капюшон, закрыла за собой дверь и выскочила на улицу. Просто идти. Куда угодно. Ноги сами вели. Под ботинками хрустели сухие листья. Двор был серым, чужим. Дома — слишком высокими. Деревья — скрюченными. Даже воздух казался не тем. И именно в этот момент она увидела Сон Джэ. Он стоял у стены их дома. Тень от капюшона скрывала лицо. Руки в карманах. Он будто ждал. Или просто оказался здесь случайно. Но она знала — это не случайность. — Привет, — сказала До Хи, не подходя слишком близко. Он кивнул. Смотрел мимо, потом на неё. — Тебе плохо, — сказал он. Не вопросом. Утверждением. — А тебе? Он не ответил. Только смотрел. Словно искал в ней ответ, который сам не знал, как задать. — Пошли, — тихо сказала она. — У меня никого нет дома. Он не двинулся сразу. Потом медленно кивнул. На улице пахло сухими листьями и пыльной вечерней прохладой. Ветер поднимал невидимые вихри у ног, цеплялся за края крыши, словно пытался шептать какие-то забытые слова. До Хи сидела, поджав под себя ноги, на краю — той самой крыши, где недавно кипела драка. Там, где грубость и гнев сменились тишиной. Её пальцы судорожно сжимали ткань рукава. В груди было странное ощущение — будто страх и надежда держались за руки. Ветер трепал пряди волос, и она не замечала. Сон Джэ стоял у стены. Куртка с капюшоном болталась на нём, как всегда, будто он был готов в любую секунду сорваться и исчезнуть. Он говорил, глядя в небо, но слова явно были обращены к ней. — Смешно. Помнишь, как всё началось? Ты даже не смотрела на меня, будто я заразный. — Потому что ты был заразный, — сказала До Хи, не оборачиваясь. — Я думала, что ты боль причиняешь просто потому, что можешь. — А ты была как кукла, — бросил он. — Всё время правильная. Удобная. Такая, от которой тошнит. Я ненавижу таких. Она чуть усмехнулась. Грустно. — Знаешь, в чём разница? Я действительно старалась быть удобной. Всю жизнь. Потому что не хотела никому мешать. Он зашевелился. Сел рядом — резко, с шумом. Ноги свесил с крыши. Смотрел вниз, будто пытался напугать себя высотой. — Раз уж мы здесь, слушай, — прошептала она. — Ты же хочешь узнать обо мне больше? Он кивнул. Едва заметно. Но этого было достаточно. — Я всё детство куда-то переезжала, — начала она. — Мама то здесь, то там. Её работа — вечно не на месте. Отец… — она сглотнула. — Он ушёл, когда мне было шесть. Шиын тогда… стал всем. Братом, отцом, человеком, к которому можно было просто подойти. Только я почти никогда не подходила. Не хотела быть лишней. Ветер тихо дышал. Сон Джэ не перебивал. — Я привыкла быть удобной. Не плакать. Не жаловаться. Помогать. Быть «хорошей девочкой». Даже когда болела, мне казалось, что не имею права капризничать. Никто не обнимал. Ну, может, пару раз. Когда у меня была температура под сорок. Он повернулся к ней. Глаза — мягкие, почти растерянные. В них не было жалости. Только тёплое, болезненное узнавание. — Ты не выглядишь удобной, — тихо произнёс он. — Ты выглядишь как человек, который слишком долго молчал. Она почувствовала, как горло сжало. Будто комок там был — из всех несказанных слов, всех тихих ночей, когда плакать приходилось в подушку, чтобы никто не услышал. — А ты? — спросила она после паузы. Голос — еле слышный. — Каким ты был… до всего этого? Он прикрыл глаза. Медленно вдохнул, будто пытаясь найти в себе силы ответить. — Маленьким, — начал он. — Глупым, наверное. Наивным. Я любил музыку. Мама учила меня играть. Она была… такая светлая. Улыбалась, даже когда уставала. Пианино стояло у окна. Иногда, когда шёл дождь, я играл, и казалось, что всё... правильно. Всё спокойно. Он замолчал. Веки дрожали. Руки сцеплены в замок. Потом продолжил: — А потом... она заболела. И долго умирала. Не один день. Не одну неделю. Я... был рядом. Слишком маленький, чтобы понимать. И слишком взрослый, чтобы уйти. — Никто не помог? — еле слышно спросила она. Он покачал головой. Коротко, резко. — Никто. Ни один сосед. Ни один «друг». Даже родня. Отец умер в моем раннем детстве ,я его даже не помню. После этого — приют. Улица. Драки. Союз. Люди стали… зверьми. А я стал хуже. Чтобы выжить. Она молчала. Долго. Потом протянула руку и медленно положила ладонь на его. Сон Джэ вздрогнул. Повернул голову. Их глаза встретились. И в этом взгляде было всё: страх, надежда, усталость и то, чего он не позволял себе уже много лет — потребность быть понятым. — А ты хочешь… вернуться туда? — спросила она. — В то время. Где пианино и дождь. Он чуть усмехнулся. Грустно. — Иногда. Иногда мне снится, что я сижу у окна и слышу, как она поёт. А я не играю — просто слушаю. Тогда мне не страшно. До Хи порылась в рюкзаке. Достала старый, помятый конверт. Протянула. — Мне было девять. Я написала это себе взрослой. Не знаю, зачем хранила. Просто… не выбросилось. Он взял. Прочитал: «Пожалуйста, не стань такой, как все. Не забудь, как это — мечтать. И не бойся быть слабой. Слабость — это тоже сила, если рядом кто-то, кто понимает». Он поднял на неё глаза. Взгляд дрогнул. И он произнёс: — Ты… не стала? Она чуть улыбнулась. Слёзы стояли в глазах, но не катились. — Почти стала. Но потом решила не сдаваться. Он резко встал. Пошёл к краю крыши, словно что-то внутри сдерживало его, душило. — Я должен уйти, До Хи, — выдохнул он, не оборачиваясь. — Потому что рядом со мной — опасно. Потому что однажды я могу не успеть. А если с тобой что-то случится… я не смогу. Я правда не смогу жить с этим. Она поднялась. Подошла медленно. Обняла его со спины. Тихо. Осторожно. Будто он был стеклянным. Он вздрогнул. Но не отпрянул. — Мне уже больно, когда тебя нет, — прошептала она. — Так что выбирай, Сон Джэ. Или мы оба продолжаем прятаться. Или пытаемся. Вместе. Как умеем. Он сжал её руки. Долго держал молчание, как будто всё, что хотел сказать, горело в горле, не находя слов. — У меня осталась одна вещь от мамы, — выдохнул он наконец. — Кассета. На ней — она поёт. Я не слушал её десять лет. Не мог. Не позволял себе. Но… если хочешь… — он замолчал, потом добавил почти неслышно: — В следующий раз мы можем послушать её вместе. Она кивнула. Губами к его спине. — Хочу. И больше ничего не нужно было говорить. Они стояли так, пока город не погрузился в ночь. Тепло её лба на его спине. Тепло его рук, не отпускающих её. И это странное, непривычное чувство между ними — не светлое, не простое, но настоящее. Почти как начало чего-то нового.