rethinking

Чем больше любишь жизнь — тем быстрее она заканчивается. Следовательно… чтобы жизнь кончилась быстрее, её стоит всего лишь полюбить. Эта истина так проста, что аж на зубах скрипит, но едва ли можно найти человека, который знает цену собственной жизни, — зато все как один кричат о том, как ею пресыщены. Как хорошо, что есть кому прибрать к рукам души этих избалованных, не правда ли? Сан любит гулять по вечерам. Он уже так давно здесь, что не помнит, что было до этой огненной земли, — да никому уже и нет до этого дела. Никто не спросит, куда после смерти отправится его душа, потому что её сожгли на глазах у всего ада; никто не позарится на сердце, потому что любой замарает руки — только Уён, может быть, станет зачем-то его вытаскивать. Всё, что от него осталось, Сан носит, идя по пятам за Уёном. А этот город раньше был полон антихристов, пресмыкающихся перед демонами — те раскатывали здесь на огромных псах, дожёвывающих грешников. Но теперь стало спокойно. Сан гуляет по вечерам, и всегда прогулки приводят его к пабу проклятого доктора, который стоит довольно далеко от кишащего духами центра. Сан неизменно оказывается у этого паба — и каждый раз Уён его опережает. Цепляя кованые перила перешитыми пальцами — от некоторых уже остались одни обмотки; давно пора заглянуть к портному, но это ведь нужно где-то достать целых десять новых, — он знает, что внизу увидит любимое тёмно-серое лицо, свободное от крови. Уён говорит, что переосмыслил концепт вампиризма, а потому его вампиром называть нельзя. В нём нет крови и он терпеть не может кровь. Познания в механике, собранные при жизни, пригодились ему здесь для того, чтобы построить — возможно, звучит слишком грандиозно — аппарат для высасывания крови; кроме него никто такими извращениями не занимается. Он берёт кого-нибудь и кладёт туда, и высасывает кровь, пока тело не почернеет, и никогда не говорит, куда её выливает — а ведь кровь можно раздавать в качестве милостыни: на улицах полно бездомных кровопийц. Уён боится их даже касаться; он употребляет человечину в любом виде — сыром, варёном и жареном в кляре, но абсолютно всегда высушивает. Поэтому Сан может быть спокоен, что его самого не съедят, пока в нём течёт кровь и слизь капает с кончиков пальцев. Пока любовь освещает его сердце, в нём, стало быть, ещё достаточно крови. Когда сердце высохнет, Сан с радостью отдаст его Уёну… и вошьёт себе другое; в этом заключается его бессмертие — в мобильности и заменяемости запчастей. Встав под светом одной из ламп, вокруг которых летают жирные насекомые, Сан оказывается совсем не готовым к тому, что по углам сидят безглазые господа. Сколько б времени не прошло, а ему никогда не привыкнуть к тому, что кто-то может смотреть в спину пустыми глазницами, из которых ещё и разит на всю округу. Это просто-напросто неприлично — закрыли бы повязкой, в конце концов. Сегодня в пабе проклятого доктора не протолкнуться, но Сан не может быть в курсе причины, потому что дней недели у них больше нет. Нельзя узнать время, когда котловые работяги любят собираться здесь больше всего. Дни недели отменил перед смертью последний правящий здесь демон — а кто для этого приставил лезвие к его горлу, Сан уже не помнит. К Уёну нужно пробираться, но он точно где-то здесь. Сан идёт вокруг, всматриваясь и вслушиваясь, и наконец слышит знакомый голос — только не Уёна, а Минги. Тот травит какую-то байку про упырей, и страшно манит подойти и послушать немного — как ни крути, упырями Сан очень интересуется. Рядом с Минги, собравшись вокруг стола, кто только не стоит; лично Сан никого не знает, но замечает причёски из мелких камней, из-под которых вытекает магма, а ещё — скрипящих зубами очаровательных скелетов. — В Боснии и Герцеговине целые деревни вымирали, потому что все жители превращались в упырей… — Что такое Босния и Герцеговина? — спрашивают, обрывая Минги, но тот лишь отвечает, что это было несколько тысяч лет назад, и продолжает болтать своё, а Сан вместо того, чтобы подобраться поближе, кажется, только отдаляется: аккуратно обходит растяпу с десятью переломанными ногами. — Да чего ты оправдываешься, Минги-я! Ты настоящая древность! — А мне и оправдываться нечего! Когда ты ещё поверху шагал, я уже имел здесь три тысячи мёртвых душ! — Нашёл чем хвалиться — теперь их у каждого хоть отбавляй. — Так теперь смертные сами к нам ползут. — Как бы не пошло перенаселение… Сан добирается до них как раз в момент, когда разговор собирается свернуть в политику, и мягко напоминает, что для подобных мест больше подходят другие темы. — А я читал про Боснию и Герцеговину, — говорит он, обращаясь к Минги, и касается его разрезанного плеча. Из раны тянет холодом, потому что она давнишняя — да и сам Минги тоже очень давнишний, но это так, к слову. — Это пытка, которую всё ещё у северной границы проводят. Над бесами. Там, где цепи крепят к потолку, да? Я читал! — Ты дурак что ли совсем? — отзывается Минги, поднимая голову. И Сан чертыхается, потому что снова видит в глазницах две затягивающие внутрь чёрные бездны. — Тьфу, твою мать! Куда глаза дел? — Сан едва не спотыкается в толпе, отходя. Споткнуться в его положении было бы очень опасно, потому что потом собирали бы по полу. — Я в ломбард их заложил — они ж ещё живые, а мне деньги задерживают в… — Всё-всё, не продолжай, — Минги в ответ коротко усмехается. — Я рад, что у тебя маленькие глаза, дружище. А то как некоторые пялят… — Думаешь, я сам не боюсь в зеркало на себя смотреть? — Ты не можешь смотреть, — отвечает Сан с широченной улыбкой. — И правда — не могу, — и Минги понимает, что случайно пошутил. — Ну ты понял, о чём я! Такие, как Минги сейчас, — с безднами на месте глазниц, действительно не видят в том смысле, в котором видит Сан без своих зрачков, — но зеркала ведь для того и созданы, чтобы передавать энергию. Вот Минги и понял, что стал выглядеть ещё более стереотипно по меркам мертвеца. — Ты себя всего заложил бы, чего мелочиться, — неровные жёсткие швы цепляются за пальцы, и Сан в конце концов перестаёт гладить Минги по плечу. — Езжай заграницу, Минги-щи! Там пенсионные выплаты! — Ага — и за каждой мыслью через сны следят. Нет уж, спасибо, я лучше без глаз похожу, пока не найду, у кого в долг взять. Сан, ты не хочешь мне занять случайно? — Случайно — не-а. Я на новые пальцы откладываю! — Ну и будь ты проклят, — плюёт Минги, давая понять, что за этим столиком ему больше не рады. Сан наконец уходит от них и замечает Уёна в следующем зале — и как он сразу не догадался? Уёна сразу нужно было искать здесь, потому что только здесь не толпятся. Здесь большие светильники свисают с потолка осуждающими наблюдателями, наполняя зал теплом нескольких десятков зелёных свеч. Раньше это был закрытый зал для элитных господ — а теперь, когда элиты в городе не осталось, его облюбовали простые бессмертные. Многим тут нравится потому, что мебель очень прочная — сделанная на тысячи лет. Прозрачный стол посередине, вот из чего он? Мутный давным-давно, и всё же на нём ни трещинки. Сегодня на нём лежит его непревзойдённый Чон Уён; повсюду стоят мертвецы, но их значительно меньше. По стенам ползает несколько толстых расписанных змей — питомцев, которых выпивохи не могут бросить дома. К резным ножкам стола отпихивают гниль, падающую с потолка, и то и дело закуривают что попало. Уён окружён огоньками и искрами; он смеётся и, кажется, он пел что-то — жаль, что Сан не успел послушать. Он становится напротив чужого белого затылка, пока Уён всё ещё его не замечает, и опускается, чтобы потрепать по волосам и заставить подскочить. С другой стороны стола кто-то взвизгивает, и Уён извиняется, смеясь; он слишком сильно махнул ногами. Сан никогда не успевает оказаться здесь раньше, поэтому каждый раз Уён уже набирается каким-нибудь настроением, когда он приходит. Сейчас у него в глазах пляшут весёлые выдумки, и он целует Сана, смахивая с щеки крошки от печенья. Грех не воровать печенье у Минги — оно ведь такое вкусное, причудливо сворачивается косичками и шевелится хрен знает от чего, может быть, живое. Сейчас во рту шевелится язык Уёна, и он холодный, потому что Уён упырь, и остаётся только радоваться тому, что он ещё не решил добраться до Сана своими зубами. Если Сану откусить язык, он не сможет зарабатывать деньги на продажах проклятий. Уён язык ему оставляет и на этот раз; холодные касания прыгают по плечам и шее, и Сан скучал, пусть они и виделись всего пару дней назад. Его немного колотит. Уён мучает его до тех пор, пока сам не решает, что с него хватит, — тогда он встряхивает волосами, отстраняясь, и никому до сих пор не ясно, почему у него вообще растут волосы, если он не пьёт кровь. Уён худеет; Сан силится вспомнить время, когда он не мог поднять его одной рукой, когда они были почти одного размера, хотя жизнь наверху была совсем несладкой, — но всё-таки это было чудовищно давно. — Ну вот, во-от они, — доносится ворчание из-под бока. Сан поворачивается. Под боком стоит Хонджун. Стучит сотней острых мелких зубов и, сложив костлявые руки на груди, притопывает ногой в огромном ботинке. Он ждал, пока они закончат, чтобы привлечь внимание; он ненавидит, когда кто-нибудь нежничает на людях. — Все уши нам испел про то, как по тебе скучает, — говорит Хонджун, фыркая в сторону Уёна. — Ага-а, только без зависти! Из связок Минги уже давно можно сети плести — а так он и рад бы спеть, да? Сан начинает хныкать, дёргая головой на шее в сорока швах. Он удерживает Уёна у груди, не давая ему полностью повернуться к Хонджуну, но это не мешает ему продолжать дурацкую перепалку; размахивать руками не так важно, как играть бровями и ухмыляться. Хонджун тужится; он взбешён, и это происходит каждый раз, когда они с Уёном видят друг друга. — Тут никто, кроме тебя, петь не додумается, мы нормальные. — Да ладно вам, ну! — Сан почти воет. Ему кажется, что грузные светильники уже ходят ходуном и все смотрят на них, — но это только от того, что ему некомфортно. В этом пабе и даже на улице постоянно кто-нибудь дерётся, и это едва ли считают зрелищным развлечением. — Всё, валите — вам же без разницы, где этой ерундой заниматься? Кажется, Хонджун испугался чужой руки с длинными и тонкими ногтями; Уён махнул ей прямо у него перед лицом, наверняка собираясь оторвать нос. На вопросительный взгляд Сана Хонджун указывает на арку под толстой шторой. Уён не сразу соображает, как им повезло, но потом радостно взвизгивает, и от его задиристого настроя не остаётся и следа. Он давно смотрел на это местечко, а Хонджун вряд ли расскажет проклятому доктору, своему хёну, о том, что они туда пробрались, — он ведь сам их послал, чтобы как-нибудь убрать с глаз. Они заныривают в арку и спускаются в подвал, и дальше нужно идти наощупь, потому что никто не заботится о том, чтобы освещать никому не нужные катакомбы. Уён ведёт за руку, то и дело оборачиваясь, чтобы удостовериться, что Сан не оступился. — Он связан с подземными ходами... — ...ага? — Которые идут по всему городу. — А? Ничего себе, я про них слышал. Так же, как про Боснию и Герцеговину; но об этом Сан умолчит, как и о том, что не уверен насчёт этой подвальной авантюры. — И ты уже ходил здесь? — Нет, — Уён оборачивается, и его улыбку почти можно назвать дьявольской. — Но кое-что знаю. Для сохранения интриги его не хочется расспрашивать — а чем дольше они идут, тем больше Сан начинает сомневаться в том, что Уён знает что-то. Возможно, ему просто нашептали, что за аркой живёт какой-нибудь крылатый зверёк, — этого иногда достаточно, чтобы пробудить в Уёне азарт. Сан смаргивает пятна, которые мерещатся тут и там; он знает, что это пройдёт. Всегда проходит, когда он слишком долго смотрит на веселящегося Уёна. Подвал паба и правда ведёт в подземные ходы, создающие лабиринт под городом, — в этом Сан убеждается, когда они находят заросшую аптеку, обсыпанную вокруг люминесцирующим порошком. Сан такие видел; там продаются яды. То с одной, то с другой стороны идут тонкие струи воздуха, следующие к подъёму. Но они не хотят подниматься; они спускаются ниже и ниже, и в конце концов начинают шутить о том, что эти дебри неизвестны ангелам. Шутка в том, что о целом их городе ангелы не знают тоже. — И так… уютнее что ли? Точно знаешь, что они не явятся нравоучать, — они и так не явились бы, скорее всего, но я всё ещё помню, как ангел со мной перед смертью разговаривал — мурашки по коже. Я быстрее бы умер от того, как он слова растягивал — так, будто убаюкивал меня. Не хочется снова с ними столкнуться… Сана не назвать пугливым, но он, как и большинство местных, роняет сердце в пятки при упоминании ангелов; воспоминание о единственной встрече с ним — его самый ужасный кошмар. Ангел сошёл к нему и стал отговаривать, когда Сан убивал сытого купца. Это было последним, что он сделал перед тем, как околеть и закатить глаза, отправляясь в ад, — и всё же он помнит, как ангел пробирался к нему, разрывая отчаяние и боль и пробираясь в щели по частям. Он давил из себя слёзы, а потом тут же показывал фирменную улыбку милосердия, и… он думал, что действительно сможет переубедить? Какой дурак поверит в то, что человек, чьи семеро детей голодают и не знают о собственном отце, недостоин смерти? Сан не колебался, и никто на свете не смог бы развернуть его на другую дорогу; он знал, куда отправится после убийства, потому что видел, как Уёна забрала разверзшаяся земля, — и жизнь решил отнять всё-таки самую жалкую, чтобы поменьше винить себя. Сан рад, что эти времена прошли и давно померкли в памяти; тогда он хотел вырвать себе сердце, рвущееся на части. Он знал, что смерть будет лучшим исходом для него, и оказался прав. — Я никогда им не верил, — пожимает плечами Уён. — Это ведь обманщики. Господин Дьявол — и тот меньше юлит, чем они. Сан согласен — возможно, именно поэтому и разрушили длинную лестницу, подаренную богом для тех, кто захочет выбраться. Очень жаль, что они этого не видели, попав сюда значительно позже. Сан приостанавливается невольно каждый раз, как замечает запутавшиеся в вязкой земле разорванные части тела и головы; хочется подойти, повернуть к себе и поглядеть в лица, но он идёт за Уёном, пока тот улыбается. Когда становится так темно, что Сан ничего почти не видит, Уён берёт одну из этих голов с таким видом, словно ему ничуть не интересно, и высекает цветные искры камнем, который много лет назад для него заговорили и положили в нагрудный карман. Голова вспыхивает, покачиваясь на длинных волосах, твёрдых и толстых, будто проволока. И слишком тихо для момента, когда горит огонь; пылая так глубоко внизу, искры боятся тревожить покой земли. Но подгнивающий потолок теперь освещён и пляшет тенями. И можно идти. — Сан? Уён зовёт, останавливая язык на последней согласной. Сан поворачивает голову… — Ко мне недавно приходили ангелы. Уён говорит об этом совершенно спокойно, а Сан вытаращивает глаза. Только что он думал о том, что здесь они в безопасности от ненавистных божественных угодников, — а теперь Уён хочет его в этом разубедить? — Во сне, — уточняет тот и улыбается, видя, как Сан выдыхает. — Надеюсь, на этом их вторжения кончатся, — говорит он, хмурясь от отвращения. — Должны. Ангелы могут быть очень приставучими, если видят, что кто-то сомневается. Но я не из таких. Они сказали, что простят меня, если я соглашусь на испытание. Представляешь? Задержались они что-то — у меня ведь тут уже недвижимость, куда я? Хотя ладно, я бы и так к ним бы не полез, ха-ха! Сан переводит на него тревожный взгляд, и они решают замедлить шаг; место как нельзя подходит для бесед об ангелах. Пришлось долго идти на тьму, но теперь они могут быть уверены, что никто их не слышит, кроме черепов, вбитых над арками, и криво изгибающихся веток — не деревьев, — которые выстроились в ряд, зовя их вперёд. Кто-то даже здесь умудрился соорудить аллею; возможно, в далёкое время по ней ходила мертвецкая знать. Благодатная тишина не может успокоить Сана. Ангелы просят что-то за своё прощение! Это так высокомерно. С чего они решили, что сосланным в ад есть до чего-то дело? — Они хотели отправить меня наверх — но не человеком, а прямо так, каким я есть, — и проверить на верность их тупым заповедям. Я бы вылез из своей могилы — как настоящий упырь! — …у тебя есть могила? — тут же спрашивает Сан. — Ты же сам говорил, что похоронил меня где-то, — Уён серьёзнеет. — А, ну да! Я и забыл. Завидую — моё тело, может, так и валяется в погребе у купца. — Или его сожрал какой-нибудь упырёныш… хи-хи! Короче! Думаю, они собирались забрать меня к себе, ну или в чистилище, если бы я смог сдержаться перед голодом и доказать верность... Да я сдох бы скорее, чем дождался бога! — Ты странный, — Сан не может сдержать смех и прикрывает рот дрожащей рукой. — На что... на что они вообще надеялись, если после того, как тебя насильно накормили человечиной, ты радостно продолжаешь её есть здесь? Уён отвечает усмешкой; для кого-то превращение в упыря совсем не проклятье. Из тьмы появляются коряги, которым больше лет, чем всему миру; как хорошо, что воспоминания о прошлом, совсем не жалевшем их, так же стары и уже не напоминают о себе. В руке Уёна догорает голова и капает на землю, и он зажигает от неё изогнутые ветки. Они будут гореть вечно — глядя на них, Сан не может удержаться от слащавых ассоциаций. За его спиной остаётся освещённая огнём тропа, и таким же огнём наполняется холодное сердце Уёна каждый раз, когда он рядом с Саном; Уён редко говорит подобные вещи, но это ясно и мертвецу. С земли и неровных стен на них смотрят спешно выцарапанные знаки, но Сан знает, что из них никто не вырвется, пока его руку холодит чужая. На запястье Уёна легко оставить синяки; он не такой стойкий, каким хочет казаться. Тонкие подошвы под их ногами встают на что-то твёрдое, и Сан инстинктивно перехватывает Уёна за локоть. Но с потолка ничего не падает и каменная плита не начинает угрожающе светиться. Они не люди и, уж тем более, не ангелы — их прогонять не за что. Уён улыбается и кладёт голову на каменный выступ, где она быстро тухнет. Говорит: — А вот наш трон. Словно знал, что они дойдут до этого места. Трон у них такой, что любой король бы обплевался — но плита чистая и почти гладкая, сесть всё-таки можно. Воздух густой, как дёготь, и плавает под светом тысячи деревьев, зажигающихся друг от друга. Это забытый лес; его колючие ветки пульсируют пламенем, но не потрескивают, потому что уже мёртвые. И ни звука — непривычно по сравнению с городскими улицами, где каждую минуту что-нибудь творится. Сан не отпускает чужое запястье, когда они садятся, и лишь после разжимает пальцы. На почти прозрачной серой коже ясно проступают вены — пустые, тонкие. Они оба замечают синяки над лучевой костью, и Уён раздражённо шипит, пока Сан поглаживает их и вновь тихо смеётся. — Прости-и. — Когда я тебя о чём-то прошу, ты всегда делаешь наоборот. — Да я это могу контролировать что ли!.. Тебе бы, вообще-то, есть и пить побольше, тебе витаминов не хватает. На такую наглость Уён просто не находит, что ответить, и только возмущённо раскрывает глаза, а Сан в это время отнимает от него руку — нужно поправить указательный, держащийся на последних трёх стежках. Но когда надо, Уён бывает и быстрым, и ловким; палец оказывается у него, а Сан и моргнуть не успевает. На запястье у него остаётся сухое тёмное пятнышко, напоминающее о том, когда рубили по родным костям. Сан цокает — Уён плевал на сохранность его тела и отправляет палец в рот — и дергает свои швы, отрывая ещё пару. — На, — Уён ловит их и сжимает в кулаке, смущённо хихикая, но Сан знает, что ему за своё поведение ни капельки не стыдно. — Доволен? Теперь ты должен мне денег на новые. — Разберусь. Ты бы раньше сказал — а то это рваньё давно уже пора... — Съесть? — Сан заканчивает вместо него и снова не может удержаться от улыбки. Он влюблён в обжору. Уён хлопает его по затылку, нагибая почти к земле; когда их смех прекращается, в окружённом землёй зале раздаётся хруст старой косточки. Уён перекладывает пальцы из руки в руку, кивая чужим ямочкам, и довольно жуёт. Сан вздыхает; это всё странно ведь, да? Странное ощущение преследует его каждый раз, когда он видит, как Уён ест — особенно, если он ест то, что ещё двигается. Иногда Сан боится, что Уёна может не стать и здесь — его ведь не собрать, как Сана, из кусочков, если он развалится. Сан боится, что, в конце концов, от него останется только пыль, и каждый раз, когда Уён ест, думает о том, что его нужно кормить побольше и почаще. Искры с веток падают то туда, то сюда, заставляя загораться и сразу же тухнуть случайный мусор и кусочки плоти, которые раньше кто-то разбрасывал здесь. Всё указывает на то, что теперь до этого места никому нет дела; никто не придёт, и это могло бы настраивать на нехорошие — или хорошие, но не предназначенные для детей — вещи, но чавканье под ухом немного, совсем малость сбивает. Сан смотрит Уёну в глаза, и они отвечают радостным жёлтым блеском; глазами сытого Уёна можно освещать улицы, и многие ему завидуют из-за этого. Такие есть только у упырей, и упырей в аду очень мало. — Родной, я люблю тебя. Уён не отвечает некоторое время, жуя так сосредоточенно, чтобы даже звенеть потёртыми серьгами в ушах. — И я тебя, гм… да. Очень. Ох, Сан, у тебя такие пальцы сладкие, — он беспомощно изгибает брови и наклоняет голову навстречу, когда Сан запускает руку в его волосы. В швах застревают волосы — белый шёлк, — и непонятно, почему они всё ещё растут, но Сан наверняка слишком часто об этом думает. — Правда? — Объедение. — Если хочешь, съешь хоть все. — А можно? — Уён поднимает глаза, становясь похожим на ребёнка. Сан улыбается шире и выставляет перед ними обе руки ладонями вверх; он — еда, и открытый огонь совсем недалеко, если Уёну захочется немного поджарить. — Всё равно они уже старые. — Измягчились. Уён разбирается в этом. Золотые клыки, изготовленные на заказ специально для одного ненасытного упыря, продолжают хрустеть, пока он выдёргивает ещё несколько пальцев. — Но так даже лучше — ни в какую кастрюлю класть не надо. — Да неужели, — кажется, эти рассуждения кажутся смешными только Сану. Уён ведёт языком вдоль ногтя, и пластина неровная, словно её царапали лезвием, хотя эти пальцы Сан специально покупал. Сколько потраченных денег!.. Но всем известно, что нельзя скупиться ни на это, ни на портных, иначе потом проблем не оберёшься. Сан опускает глаза на относительно целую руку, которой недостаёт только мизинца. — Эти не будешь? — Нет. Хочу, чтобы ты гладил меня. Сан понимающе кивает и хлопает по коленям, и Уёну стоит пары секунд, чтобы на них лечь. Он не посреди поля, и во рту вроде никакой не стебель пшеницы, но он чувствует умиротворение и даже закрывает глаза, и даже мелодия приходит в голову, прося намурлыкать. — Хонджун говорил, что ты ненормальный, это правда? Уён открывает один глаз и видит за чужой головой пятна пламени; то ли это, то ли мысли о зубастом Хонджуне заставляют его заулыбаться. — Он мне завидует. Он не умеет петь. — Все умеют — кто-то просто не пробовал. — И ты тогда умеешь, получается! — И я, Уён-а, — кивает Сан, хотя он никогда в жизни не пел. — Какой послушный, — Уён снимает его руку с уха и касается губами. В глазах Сана — отражение его жёлтых огней, и он словно пропускает огонь мёртвых деревьев через себя, смотрит им. Уён сдерживается, чтобы не откусить от руки. — Но наверху ты был ещё милее — у тебя были широкие чёрные зрачки, помнишь? — они помогали всем думать, что ты послушный и добрый. Наверняка так и было; Уёну виднее. Но Сан не смог бы греть его, если бы всегда был спокойным и добрым: добро не годится в качестве пороха или удара о кресало. Сан просто не мог позволить себе быть добрым; обманутые им уже коротают свой вечный срок не небесах. Немного жаль, что даже пройдя по их головам, он не смог извлечь пользу — оттянуть свой конец или как-нибудь оживить Уёна. Никому не избежать смерти. Но они погоревали на этот счёт где-то с минуту только, а потом отправились покорять этот замечательный бесноватый город. Да, теперь у Сана нет зрачков и родной глаз вообще только один, а вместо второго вставлен купленный; Уёну, конечно, виднее, как легче обманывать, с живыми глазами или без, — но если честно, в преисподней будто бы уже без разницы. Здесь все злодеи. Какое счастье — наконец сливаться с толпой! Если демонам нужно держать репутацию, чтобы люди продолжали заключать с ними сделки, то обычные бессмертные свободны от любых масок. Просто продолжай волочить ноги, гордись тем, что олицетворяешь хаос, и никто не будет спрашивать о способах, которыми ты добиваешься целей; всё стало проще, чем когда-либо. А влюблённые в свою жизнь счастливцы всё равно тоже попадают сюда, в исполненную величия преисподнюю. Им открывается вдруг, что всё это время они упускали что-то из виду; их счастье создавалось из полуфабрикатов, а собственных мыслей и идей они никогда даже в руках не держали и не видели во сне. Жизнь — эгоистичное существо, которое рубит душу серпом, едва стоит той завесить глаза мечтательской пеленой, и Сан у неё выиграл только благодаря Уёну. Смотрел на него, и поэтому не замечал новые раны; тонул. Прямо как в могильной земле или в ядовитой лаве, которая бурлит на поверхности; прямо сейчас, стало быть, тонет тоже. Когда он говорит Уёну «да», его шрамы затягиваются по одному, и Уён, как бог, лучше Сана знает, что ему на самом деле нужно и куда он пойдёт. Если бог решит, что новой жизнью Сана награждать не за что, он будет рад остаться с Уёном и здесь — навсегда.