Маленькая летопись маленького человека.

— Леви, какое у тебя было детство? — Хорошее. Насыщенное, — загадочно ответил Леви, откинувшись на спинку кресла и погрузившись в воспоминания.

***

В детстве он не замечал всех превратностей жизни. Трава была зеленее, солнечных дней в году выдавалось больше, после дождя обязательно появлялась радуга, а грозы казались страшными, но ощущались как крутой блокбастер. Дядя выгонял его на улицу, запирал дверь на ключ и оставлял развлекаться на качелях, пока сам отлучался «по делам». Леви всегда провожал Волгу — либо бежал за ней до самого КПП, либо махал рукой вслед. За пределы шлагбаума выходить запрещалось, как и посещать ближайший лес без присмотра взрослых. Хотя пару раз, чисто из детской вредности, Леви собирал всё своё мужество в кулак, вооружался палкой и в компании таких же молокососов бегал на этот дремучий островок посреди города. Однако, чаще всего Леви устраивала и большая детская площадка с футбольным полем, который зимой превращали в каток. За ним громоздился тот самый лес, тоже служивший местом для игр с наступлением зимы. После ухода дяди Леви первое время скучал. Но не по дяде, а просто — по Кенни соскучиться было сложно. На дворе обычно было самое сонное время: два часа дня. Детвора либо обедала, либо сонно валялась у телевизоров, а на площадке и поиграть было не с кем. Возможно, где-то бегает такой же оборванец с тридцатью рублями, но обычно такие жертвы судьбы оказываются пустыми ребятами, и, даже будучи маленьким, Леви не знал, о чем с ними поговорить, потому что «Дисней» они не смотрят, «Никелодион» тоже, и даже «Карусель». У этих детей вообще детство или каторга? Как они, бедненькие, выживают без телевизоров? Леви обычно качался на качелях, больших и скрипучих. Так он давал знак своим друзьям, что улица не пустынна. Жара, конечно, но, прячась в тени, можно поиграть в «туки-туки». У Леви была своя компания, которая собиралась обычно к четырем часам. Но даже среди этого сброда он выделял некоторых. Особенно весело было с Фарланом — он смотрел Кика Бутовского и Американского дракона: Джейк Лонг. С ним можно было пофантазировать будто они оба могут превращаться в драконов. А еще Фарлан часто выручает в «стоп земле», отводя воду подальше от Леви, если он хочет перебежать. В общем, Фарлан крутой, он настоящий друг. Правда, семейка у него ни бэ ни мэ. Но в детстве о таких вещах не задумываешься. Хотя карманы Леви не резиновые, монетки на «пятки» для себя и для Фарлана всегда найдутся. Какая прогулка без кислючек? А вот пятна на футболке друга даже в восемь лет вызывали у щепетильного Леви негодование. Он чуть ли не с пеленок был приучен к аккуратности и чистоте. А Фарлан, как он сам нередко с гордостью заявлял, бывало, по две недели голову не мыл. Еще в их компании есть Изабель — самая младшая. Из-за возраста она не получила статус самой крутой девчонки. Этот титул достался Марте — ей целых одиннадцать лет. Белокурая, высокомерная. Леви старался быть с ней на короткой ноге, потому что ее крутость передается и ему, как вирус. Но прятаться вместе с ней в туки-туки ему не нравилось. Старшие парни как-то раз решили, что сопляк Леви клеится к Марте, приревновали к восьмилетке и погнались за ним с палками, да еще и на велосипедах. Благо Леви прыткий малый и, вообразив себя паркурщиком, легко оторвался. Короче, с Мартой все сложно. Не то, что с Изабель — она фанатка пони, не осуждает Леви за интерес к крашенным коняшкам, да и сама нередко отдает по доброте душевной своих обглоданных лошадей. У тех, пускай и стрижена грива, но Леви все равно доволен. Не станет же Кенни дарить ему поняшек? А еще у Изабель все в блестках, даже есть самокат со светящимися колесами, и с ней можно было вдоволь наболтаться, вися на рукаходе вниз головой (так думается лучше). Но главным любимцем и лучшим другом Леви был его одногодка Эрвин — сын одного очень умного человека, мальчик с большим сердцем, очками и фамилией Смит. Ежедневно Леви ждал Эрвина, хотя выходить играть на площадку Смит-младший мог далеко не каждый день, ибо его постоянно водили на какие-то образовашки, развивашки, олимпиады и кружки. Точно породистую собачку на конкурсы. Даже летом. Иногда Леви не хотелось, чтобы приходили другие ребята и разлучали их с Эрвяшкой. Да, играть в пятнашки, прятки и вышибалы весело, но зато со Смитом можно было просто интересно пообщаться. У него есть и велосипед и ролики. Он тоже смотрит телевизор и читает сказки, не любит паровозика Томаса и обожает Ханну Монтану. У него всегда есть кошелек полный звенящих монет, и они могут вместе пройтись до ларька за газировкой, чипсами и фруктовым льдом. У них с Эрвином есть даже собственная «база» в кустах, где валютой выступают листики, а спальным местом являются погнутые ветки. И, конечно, сбегать туда, когда собирается компания нельзя. Вдруг их уличат, и кусты, то есть базу, разворуют и растопчут? Со Смитом все просто. Они одного поля ягодки. Более того - одноклассники. Эрвин живет в соседнем подъезде, но Леви не помнит, за какими именно окнами. Он бьет себя маленьким кулачком по лбу, ругая за оплошность и смотрит с надеждой всякий раз, когда пиликает подъездная дверь. Все-таки Эрвин лучше всех. А странно подумать — сначала они не ужились. Когда Леви переехал, «власть» на площадке держал Смит. Такой хорошенький, умный. А Леви и без того было тяжело знакомиться. Он лютой ненавистью возненавидел маленького голубоглазика за любопытство, дружелюбие и обилие друзей, пока сам случайно не обнаружил, что они с ним друзья и обнимаются при встрече. Кого-кого, а вот Эрвина обнимать приятно. Он немного пухляш и выше ростом. Это тебе не костлявый Фарлан, от которого к тому же странно пахнет и не Марта, которая не подаст руки для самого невинного рукопожатия. Нет, у Леви не было приоритетов, просто играя в туки-туки он старался следовать за Эрвином, прятаться в одном с ним месте и, если и бежать к столбу, то только вдвоем.

***

Этот день ничем не отличался от предыдущего. Разве что тем, что сегодня пятница, а значит, ребят на площадке будет больше обычного. Но о том, что сегодня пятница Леви не знает, ибо не умеет пользоваться календарем, и каждый день становится для него неожиданностью. Зато вот завтра суббота, и дядя, вместе с другим дядей, правда уже не родным, а каким-то Ури, поведут Леви в парк аттракционов. И это событие будет для него маленьким праздником, внезапным и приятным, как и все в детстве. Сейчас полдень, и Кенни пока ещё никуда не ушел. Сидит на кухне, колдует что-то над кастрюлей и громко-громко слушает радио. Так, что его Высоцкий почти перебивает Левиных супер рейнджеров. Вообще, Леви их не особо любит, и «Карусель» он включил от безысходности — по «Диснею» шло что-то про принцесс, а подписку на «Никелодион» Кенни опять забыл оплатить. Просить его оплатить снова страшно, велик шанс нарваться на щелбан. Но и Леви не задрот. Он спокойно переживет без платных телеканалов, ведь он не просто тупит в экран. Параллельно его жизнь сопровождается бурнейшей деятельностью. Вчера он строил убежище на балконе, но балкон сам по себе — убежище, и строить внутри него еще один бункер как будто бы бессмысленно. Ну сами посудите: это как строить дом в доме. Поэтому сегодня он решил разворошить диван, построить из подушек и одеяла домик и уже в нем играть. В коробке, в самом пыльном углу, он хранит Изабелиных пони. Если дядя узнает, что он с такими вещами балуется, то пустит насмех — ведь, вообще-то, еще недавно мужчины гибли на дуэлях, отстаивая честь и достоинство. Вот Леви уже почти достроил дом по одной из своих трех стратегий. Получилось почти идеально. — Леви! Мелочь, сюда, — послышался бас с кухни. Ну вот, суп готов, а домик придется разобрать, так как дядя опять начнет разглагольствовать про трущобы и то, что Леви разберет их дом по кусочкам. А причиной таких заявлений является любовь Леви к ковырянию плитки в ванне и строительству шалашей из простыней, стульев, диванов и всего прочего. — Иду! — ответил своим высоким чуть визгливым голосочком «мелкий». Живительный супчик Кенни — это всегда одинаково вкусная мешанина из всего, что осталось в холодильнике. На этот раз получился куриный бульон с огромными ломтями картошки, морковки и вермишелью-буквами. Леви тщетно пытался собрать из плавающих букв слово «жопа». — Жри давай, мне раньше уехать надо, — Кенни любезно наклонил Леви поближе к тарелке и пригрозил пальцем. Бояться сухого, дурно бритого мужчину с волосами, собранными в хвост резинкой-бантиком, да и одетого в фартук с изображением сочной брюнетки в бикини, было, честно говоря, непросто. Леви пытался внушить себе страх перед дядей, но как-то не получалось. Кенни неплохая замена маме. Та куда-то ушла и вот уже год странствует в командировке. Правда, ни привета, ни ответа от неё не дождаться. Кто знает, вдруг её съели аборигены. Кенни сказал, что мама где-то очень далеко, а ничего дальше Африки Леви не знает. Там, наверное, со связью проблемы. СМС не доходят, говорит Кенни. В Африке все бедные, черные и одеваются в лохмотья, бедняжки. Еще волосы у них как губка. Об этом Леви узнал из образовательной программы, а еще кое-что рассказывал папа Эрвина. В общем, если мама так далеко, то ей не повезло. Главное, чтобы она не почернела, а волосы у нее не завились в микрокудряшки. Тогда Леви её не узнает. Леви не знал кем работает мама. Днем она сидела с ним, гуляла по паркам, помогала рисовать котов и птичек, водила его во всякие места с актерами и красивыми картинками на стенах, а ночью, когда Леви спал, она исчезала. Из-за своего образа жизни мама всегда была сонная и вставала очень поздно, так что бывало, они пропускали дневные спектакли, потому что до Кушель было не добудиться. И вот, она пропала. Не вернулась с ночи, и Леви было очень страшно. Она забыла оставить ему суп на плите, разогреть который бы все равно не получилось, потому что Леви нельзя пользоваться спичками. Она не оставила ему даже бутербродов, и до самой ночи он голодал, пока в квартиру не ворвался высокий мужчина — с сигаретой во рту, запахом перегара и потрепанным саквояжем. Он сильно напугал Леви. Так, что тот забился в угол холодного балкона, а на вопрос куда уехала мама, Кенни, так выяснилось зовут загадочного незнакомца, пространно ответил, что она улетела и вернется не скоро. Вот так у Леви появился дядя — на роль отца, честно говоря, Кенни недотягивал. Даже другой загадочный дядька, который то появлялся, как божественное провидение, то исчезал, был куда более состоятельным «отцом». Ури вообще был необычным персонажем. Подарки на Новый год от загадочной тети Наташи, превратились к восьмому году жизни Леви в честные подарки от дяди Ури. Кто такой Ури и откуда он взялся Леви не знал. В один момент тот просто объявился, стал по-дружески разговаривать с Леви, улыбаться во все тридцать два и проявлять несказанное дружелюбие, к которому мальчик не привык. Он побывал в большом парке аттракционов, на заводе по производству мороженого, в планетарии и аквапарке благодаря своему благодетелю. Спустя время стало очевидно, что делал все это Ури с корыстной целью: во что бы то не стало понравится Леви. Однако водил он его на все эти скучные для взрослого мероприятия с таким искренним лицом, что придраться было не к чему. И дружбой взрослого мужчины Леви заручился с малолетства. — Хватит мух ловить, ешь давай. Суп уже холодный, — оборвал весь самоанализ Леви Кенни. Того явно не устраивало, с каким вдумчивым лицом Леви рассматривал букву Е в ложке. — Теплый, — Леви тяжко вздохнул. Ох уж эти взрослые дяди — у них у всех одна привычка: преувеличивать. — Слышь, мелочь, не пререкайся. Пипирка еще не доросла с взрослыми спорить. Леви пожмурился и, когда Кенни отвернулся, показал ему язык. То-то же, будет знать, как Леви недоросликом обзывать. Через время, когда «пипирка дорастет», Леви начнет показывать Кенни фак, а пока он может делать только фигу и говорить слово «блин», за что ему дают по шапке. Кенни уже напяливал шляпу. Ему тоже пришлось поторопится. По рассеяности Леви надел разные носки и взял не ту игрушку, какую изначально хотел. Дурацкий вид какой-то. Правый носок красный, левый зеленый в розовый горошек, а в руках тупая мягкая обезьяна, которую Леви выиграл в тире и всем сердцем ненавидел. Макаки глупые, примитивные существа, своим наглым поведением пугающие Леви. Подчас обезьяны ведут себя хуже Кенни. А это уже ни в какие ворота не лезет! — Давай, держи сотку. Только мороженым не обжирайся. Не хватало еще, чтобы ты в очередной раз ангину подхватил. Ури уже надоело сидеть как курице наседке возле тебя, — пробурчал Кенни, пока они спускались. Леви был болезненным ребенком, то и дело умудрявшимся словить простуду в самый жаркий июль, слечь с двухсторонней пневмонией посреди учебного года или разбить себе голову, ударившись виском об угол стола. В общем, Леви — ребенок непростой. Перечислять его «достижения» можно долго, но сказать можно одно: с ним не соскучишься. Можно даже сказать, что он со странностями, с прибабахами. Сегодня скачет, как конь, а на следующее утро уже изнемогает и ведет себя совсем не так, как должна гиперактивная маленькая сопля. Виной тому ранние роды и наследственность. Кушель ведь тоже не была богатыршей, да и к тому же умудрилась родить своего желторотика досрочно. Так что Леви месяц провалялся в инкубаторе, набирая минимально допустимый вес. Помимо недоношенности Леви доставлял матери много проблем и во время беременности. Назвать его подарком судьбы было сложно, но возможно. — Все, я поехал. В лес ни ногой. Узнаю, что ходил — получишь. За территорию не выходить. Если что беги к Фарлану,— строго наказал Кенни. — Да-да, помню. Езжай, давай, — Леви оставалось только плюнуть и вздохнуть. Несносный дядька. Сегодня был из тех дней, когда бежать за Волгой совсем не хотелось. Напротив, было желание поскорее свинтить с места событий. Леви оглянулся. Большая площадка и никого, даже самого захудалого мальчугана с мячом, даже старшаков на футбольном поле. Ничего удивительного, сейчас же «мертвый час». Леви по привычке пошел к подъезду Смита — вдруг Эрвин выглянет в окно и явится на улицу. Но скорее всего он сейчас пропадает на каких-нибудь крутых летних курсах. Не дай бог в следующем году его отправят в лагерь с углубленным английским. Сейчас, конечно, Леви о таком не думает, но через пару лет он начнет считать, что Смит-старший просто отыгрывается на сыне за собственные неудачи. Ведь если он сам не вундеркинд и не одаренный, значит его сын обязательно будет таким. Леви без интереса побрел к качелям, волоча за собой мягкую макаку с непропорционально длинными руками. Бесячую игрушку он привязал за руки к скамейке, а сам уселся на качели неподалеку, делая вид, будто он не имеет никакого отношения к этому повешенному чудищу. Качели — самая большая детская страсть Леви, если не считать телевизор, футбол, «кастом» коняшек и шалаши. Время, когда ты бесцельно качаешься вперед-назад, пролетает незаметно. Сидишь себе, мечтаешь, потихоньку развиваешь с малолетства в себе синдром навязчивых грез. А спустя годы — тот же ритуал. Тебе пятнадцать, ты качаешься на тех же качелях, только теперь они скрипят громче, чем раньше. В ушах наушники, в голове таинственные несуществующие миры, которые наслаиваются, наслаиваются, трансформируются и становятся куда более продуманными и живыми, нежели сумбурный и неоригинальный реальный мир. А потом… — Леви! — качели резко остановились. Леви отшатнулся и только сейчас понял, что у него кружится голова от столь продолжительного раскачивания. — Эрв? — Да, — Эрвин улыбнулся всеми своими зубами, начинавшими постепенно выпадать и меняться на новые. Первым рот Эрвина гордо покинул резец, оставив внушительную дырку за собой. Выглядел Эрвин с этим недостатком очень мило. К числу его милых особенностей можно было отнести и россыпь веснушек. Волосы Смита на солнце прилично выгорели и казались почти прозрачными. Маленькое бунтарство Эрвина проявлялось как раз в таких мелочах, как нежелание носить кепку. — Круто! Го играть? — Леви еще не научился выражать свои чувства словами, но его лицо искрилось неподдельной радостью — на нем читалось счастье от их внезапной встречи и мучительное ожидание любимого друга. — Давай ко мне в гости, — предложил вдруг застенчиво Эрвин. Как обычно сначала сказал, а уж потом подумал. Но ничего, от этой привычки он в процессе взросления избавится в отличии от Леви. — Топчик, пошли, - Леви с неохотой забрал макаку со скамьи, привязал её себе на пояс и галопом побежал за Эрвином. Леви редко бывал у Смита в гостях. Но не потому что его редко звали, просто игры на свежем воздухе обычно оказывались более затейливыми и интересными. Однако сегодня стояла такая духота, что даже тень листвы на их базе не спасла бы. Пока что Леви не осознает, что Эрвин живет куда лучше него — квартира у него больше, обустроена она более здраво и органично. Эрвин — учительский сын. Про него пока можно сказать немного, как и про большинство детей. Основательные изменения и поведенческие особенности проявляются по большей части у детей в подростковые годы, а до десятилетия все они примерно похожи. Одни правда бывают более громкими, чем другие. Даже набор интересов у детей в основном схож, если не идентичен. Все зависит от поколения и того, что именно родители запрещают своим чадам. Но так или иначе, молокососы растут в одной среде. И все же об Эрвине можно сказать несколько слов — необычным он сумел стать даже в столь юные годы. Смиту всегда нравилось читать, изучать мир, бродить с лупой и сачком, вылавливая бабочек. С малолетства его отец занимался тем, что пытался привить сыну любовь к человечеству, живой интерес к жизни, не замечая, что прививать сыну ничего не нужно — все это у него имеется с рождения. Эрвин был открытым, милым ребенком, с пухлыми розовенькими щечками и огромными глазами цвета хлорированной воды. Он и вправду был умным, практически ребенком-индиго, как сейчас принято называть всех мало-мальски одаренных чад. Это его очень красило, но и портило. Ведь известно, что в этом есть две крайности: люди не любят очень глупых, и очень умных персон. В обоих случаях даже дети чувствовали собственную неполноценность от того, что Эрвин с какого-то перепуга в курсе, откуда на небе облака, и почему трава зеленая, а им приходится воспринимать окружающий мир как данность. Да и ни для кого не секрет, что детская среда живет чуть ли не по тюремным правилам, и в добродушие там никто не играет. Травле, конечно, Эрвин не подвергался — слишком уж он ангельский ребенок. Но вот тихому игнорированию вполне. И от этого Эрвину было грустно. Ведь, несмотря на свой авторитет на площадке, в школе его единственными друзьями были классрук и Леви. Квартира у Эрвина большая — целых три комнаты, два туалета и балкон. Но вот женской руки там явно не хватает. Весь семейный шарм в обители будто завис и остановился в своем развитии. Матери у Эрвина не было с пяти лет, и примерно с той же даты ничего в общей родительской спальне, в гостиной и на кухне не поменялось. Что уж говорить, даже розы росли в тех же вазах, что и несколько лет назад. Отец Эрвина всячески исхитрялся, стараясь задержать прошлое в квартире. Из-за этого дом Смитти походил на большой склеп, но Леви там нравилось. Его же квартира не слишком отличалась по смыслу от Эрвиновой. Единственная разница в том, что в его случае прошлое никто не удерживал и оно утекало сквозь пальцы, как песок. Кенни менял посуду, потому что регулярно сам разбивал её. Так из сервиза пропали любимые материнские блюдца, чашки. Кенни переклеил обои в гостиной, по совместительству в комнате Кушель, ставшей теперь обиталищем Кенни. Кенни наводил свои порядки, и вполне возможно, что через несколько лет от Кушель останется только легкое воспоминание да пятно на ковре — там, где она случайно пролила зеленку. Но Леви этого не замечал, потому что мама в Африке, и он очень любит все новое. В игрушках ему интереснее рассматривать упаковку, долго смакуя процесс вскрытия долгожданного подарка, чем играть с полученной вещью. Леви жил в малюсенькой комнате, спал на диване, который вечером раскладывался, превращаясь в кровать, и делил его комнату на две половинки. Эрвин же засыпал на настоящей взрослой кровати. На ней сейчас они и скакали, напрочь ломая доски. Эрвин уже успел напоить Леви кока-колой, угостить радужным мороженым, и посмотрел с ним «запрещенку». Для Аккермана визит к Эрвину был чем-то вроде выхода в мир. Кенни, конечно, не следил за тем, чем питается Леви на те 100 рублей, не заглядывал в гостиную, пытаясь уличить Леви в просмотре чего-то постыдного, но и сам Леви не лез в дебри телевизионных каналов, не пытался наткнуться на РенТВ с теориями заговора, на хроники и расследования в «Следствие вели». Так что Эрвин, имеющий телефон — был для него отрадой. Леви же пока ходил в кнопочным кирпичиком, на котором было три контакта: Ури, Кенни и мамка Фарлана. Покончив с очередной игрой — на этот раз жертвой их выдумок были фигурки Эрвина — Леви разлегся на пушистом ковре, где они только что играли. Настроение было отличное. Из колонок (а Эрвин, кстати, счастливый обладатель личного радио и телевизора в комнате) играла веселая Sunny. Эту песню Леви знал из какого-то советского фильма —она всегда ему очень нравилась. Солнце во всю мощь било в окна, свет мягко рассеивался, отчего все вокруг казалось нереальным. Эрвин аккуратно расставил фигурки по местам и улегся рядом на ковре. — Леви, приходи в гости почаще. — Я не знаю на каком этаже ты живешь. — Шестой этаж, тридцатая квартира. — Ну хорошо, приду еще, — пообещал Леви. — Спасибо. Ты хороший. Ты мой лучший друг, — Эрвин повернул голову в сторону Леви. Они встретились взглядами и улыбнулись друг другу. — Ты мой тоже, — хихикнул Леви и коснулся ладони Эрвина. Она оказалась тёплой, пока еще нежной, чуть больше его собственной. И держать её было странно, но приятно. Кенни вот никогда никого за руку не держит, только Леви, когда они переходят по зебре, да и то потом чуть ли не с брезгливостью отдергивает. Но не потому, что не любит — причина тому воспитание. Не так давно он сказал занимательную цитату: лобызаются с мужиками только пидоры. Из этой фразы Леви понял немного, так как не знал, кто такие пидоры и что значит «лобызаться». Значение этого слова ускользнуло даже от Эрвина. Но наверняка это что-то плохое, потому что слово показалось Леви мерзким, холодным и склизким, как черви после дождя. Вероятнее всего это очередной синоним к слову драка. Ведь после драк у Леви всегда так тоскливо на душе — вроде и честь свою защитил, а все равно как будто оказался должен оппоненту.

***

Лето выдалось жарким, правильным — таким, каким оно и должно запоминаться: с запахом прелой травы, жужжащими мухами, комариной ордой, контратакующей с наступлением ночи, с речкой, где на тебя норовят напасть полчища оводов. Кенни отважился съездить с Леви на водохранилище. Мелкому пришлось долго уговаривать дядю, в ход пошли всевозможные уловки: демонстрация своих навыков фридайвинга в ванной, лукавые обещания не заходить в воду дальше щиколоток и особое «щенячье» выражение лица. Единственным ценным наследством от Кушель, если не считать квартиру в Подмосковье, можно считать её живого сына. И вот если эту маленькую шмакодявку засосет речным потоком, Кенни себя не простит. Хочет он этого или нет, но в ангельском взгляде, еще не испорченном характером и школой, видна Кушель. И вина его грызть будет до скончания веков. Однако, под натиском Леви он все же сдался и с явным неудовольствием исполнил прихоть племяшки. Поездки с Кенни всегда однотипные, но запоминающиеся: подъем спозаранку, торопливые сборы, бутерброды, завтрак сделанный явно наспех и неизменное бурчание Кенни. Армейские привычки дают о себе знать — если он сказал, что выходим в семь утра, значит выходим ровно в семь и ни минутой позже. Но Леви это нравилось. Такая торжественность и спешка создавали ощущение настоящего праздника, пробуждения и чего-то особенного. Обычные летние дни всегда тянутся в томительной скуке, пока к четырем часам дня не соберется народ, пока к пяти не начнется та самая активная фаза прогулки, когда все, войдя в раж, сражаются в «светофор» не на жизнь, а на смерть. Но поездки с Кенни, эта игра с огнем — настоящее путешествие, даже если им нужно проехать всего пять минут. Потому что Кенни, в отличии от Ури, не заставляет пристегиваться и не держит в машине противного детского кресла. Он — пилот, и в случае опасности командует: «Мусора!» — что значит немедленно припасть к полу. В Волге Кенни играет молодежное радио, веселая Европа Плюс. У Ури же из динамиков льется шансон или блюз. Детскому уху не понять прелести завываний под спокойный ритм, поэтому биты и простой, запоминающийся попсовый текст нравился Леви куда больше. Он стеснительно подпевает романтичным текстам, стараясь делать это так, чтобы не заметил Кенни. А уж водохранилище! Кенни — мастер находить какие-то богом забытые места. Съезд с асфальтированной дороги на грунтовку, пара минут по бездорожью — и вы на месте. Рядом никого, только парочка таких же «залетных пташек», мастеров отыскивать курорты посреди поля. Из чьего-то джипа доносится безвкусное радио «Дача», которое, на удивление, придает этому месту особый шарм. Кенни выбирает место под деревом, Леви недоволен, так как оно находится далеко от водоема, но спорить с Кенни себе дороже. Давно его ремнем, что ли, не били? Далее — стыдливое переодевание в плавки под традиционные фразы: «Да кому ты нужен» и «Было бы на что смотреть». А затем то самое долгожданное купание. Даже Кенни не брезгует прохладной водичкой. Леви же счастлив: полчаса барахтанья в иле среди камышей. Райское блаженство. Однако потом наступает самая неприятная пора — время возвращения домой. Приходится обтираться под холодным ветром, и радио уже не кажется таким аутентичным, Кенни ворчит больше обычного, да еще слепни с оводами… Поездка на речку и водохранилище были не единственными событиями лета. Однажды Леви сходил с Эрвином и его отцом в зоопарк. Это было нечто из ряда вон выходящее, и Леви узнал, что отца Эрвина зовут Карл. Оказывается «отец Эрвина» — это не имя, даже не прозвище, а только статус. В общем, Карл Смит — это не загадочный силуэт, поддерживающий в Эрвине жизнь и амбиции, а реальный человек. Совсем непохожий на Кенни. Карл явно ценит порядок, что Леви уважает, ведь жить с Кенни сущее мучение, если вы не готовы исполнять роль домохозяйки. Тот оставляет всю посуду на Леви, разбрасывает хаотично носки, использует уйму приборов во время готовки и совсем не умеет мыть окна. А Карл собрал обоим детям аккуратные ланчбоксы, причем так, чтобы никто не чувствовал себя обделенным. Но с ним Леви не чувствовал азарта от путешествия. Отец Эрвина, можно сказать, даже скучный. Да, он ходячая энциклопедия с аурой такой же, как и у квартиры Эрвина. Чутка затхлой, меланхоличной. Он интересно рассказывал о животных — так, как не смог бы ни один экскурсовод. И относился одинаково хорошо и к собственному сыну, и к Леви. Купил по мороженому, дал покормить жирафов. Но Леви не любил зоопарки, ему было жалко зверюшек в клетках, на которых еще и постоянно глазеет толпа. Он сам не в восторге, когда на него пристально смотрят, а у этих бедных плюшевых друзей вся жизнь проходит вот так, на постоянной основе. Но компанию Эрвина он любил, поэтому согласился бы отправиться с ним куда угодно. Главное, подальше от их осточертевшего частного сектора. Потом у Эрвина началась подготовка к школе и олимпиадам. Непонятно почему, но Карл Смит решил пройти все учебники еще до начала года. Глупо, несуразно. Леви и во время учебы открывал учебники без удовольствия, а Эрвину приходится их штудировать даже в летнее время — будто оно создано не для того, чтобы ничего не делать, расти и тянуться к солнышку. Но Эрвин и без того солнышко. Поэтому с августа по сентябрь Леви играл преимущественно с Изабель, Фарланом, Мартой и всеми, кто подключался к игре. Было весело, только вот от Фарлана часто неприятно пахло, и одежку он не менял днями, что тоже не нравилось Леви. Кенни, хоть и плохой отец, зато, как выяснилось, первокласснач прачка. Изабель постоянно ныла — ловила мух во время объяснения правил, потом проигрывала и бросалась в слезах к няне, обвиняя всех в жульничестве. Марта же бесила просто потому, что она Марта. Пару раз в августе Ури водил Леви в парк аттракционов. Было здорово, только Леви из-за своего роста мог пройти по очень ограниченному числу аттракционов, большинство из которых уже тогда не вызывали в нем достаточный прилив адреналина. Ури купил ему большую, липкую сахарную вату, после которой так и хотелось облизать пальцы, чего делать категорически нельзя, иначе Ури надает по рукам. — Леви! Сколько раз повторять, не облизывай пальцы! Ты хоть понимаешь, сколько там бактерий? А потом у тебя стоматит, грипп и прочая дрянь. И опять мне отпрашиваться с работы, чтобы посидеть с тобой, — устало попросил Ури, с мольбой глядя на Леви. — Окей, па, — Леви закатил глаза и протянул ладони, чтобы их протерли спиртовой салфеткой. Но Ури замер и не стал этого делать. — Что ты сейчас сказал? — Ури глянул на Леви как-то по новому, будто обнаружил в нем очень важную деталь, которую не замечал прежде. — Сказал, что не буду облизывать пальцы, — надулся Леви. — Ох, горе ты моё луковое, — сказал Ури и рассмеялся, хотя обычно строил из себя страшного взрослого. Именно строил, ведь быть таковым у него совсем не получалось. Леви видел его на сквозь, — Ну хорошо, куда ты хочешь дальше? — Гулять! Тут скучно, а мы еще уток не кормили, помнишь? — Я как раз захватил хлеб из дома. — Супер, па, ты лучший. И в этот момент у Леви тоже появился отец. Не совсем биологический, но ничуть не хуже. Со своей ролью названного отца Ури справлялся превосходно и даже с гордостью. Леви не с кем было сравнивать, но, следя за семьями других детей и слушая их рассказы, он понял, что такой человек, как «отец», есть и у него. Ведь Ури, как и папа Изабель, выхаживает его во время болезни, забирает из школы, гуляет по выходным и помогает с домашкой. Вместе с Кенни и Ури они в качестве «семейных» выходных выезжают за город. И если с Кенни понятно, почему он входит в семейный круг, то с Ури не совсем. Леви еще не был знаком с правдой о рождении детей. Он все еще верил в теорию о том, что прохожие находят детей в капусте и забирают с собой. Правда, эта версия билась о жестокую реальность — Леви никак не мог понять, почему в телевизоре говорят, что на Земле больше семи миллиардов человек, а в овощном отделе он еще ни одного залежавшегося младенца не видел. Неужели новорожденные разлетаются по семьям, как горячие пирожки? В самых сокровенных мечтах он представлял, что когда-нибудь найдет такого капустного младенца, тайком унесет домой, и так у него появится братик или сестричка.

***

Лето скоротечно, хотя для Леви по ощущением оно длилось целую вечность. На деле же — всего лишь жалкие три месяца. И вот в конце августа Ури обеспокоился тем, что ничего для школы еще не куплено, а его любимый «сын», с которым он, правда, по всем заветам снгшных семей видится раз-два в неделю, не собран. Однако в этом нехитром вопросе на помощь ошарашенному скоротечностью времени "папаше" пришла школа, введя стандартизированную школьную форму. Каждому пацану-младшеклашке достался набор из уродских брюк и пиджака с нашивкой из школьной эмблемы. В случае девчонок дела обстояли еще хуже: им достались одинаковые бесформенные балахоны болотного цвета, сшитые из ужасной колющей ткани. Похоже, целью школы было превратить всех этих маленьких принцесс в армию форменных уродок — иначе помыслы дизайнера остаются непонятны. Леви долго смеялся, когда увидел этого античного ангела в зеленых брючках впритык. Эрвин, бедолага, еле влез в них. На Левиных же ляжках они болтались, подобно флагу, ведь размерная сетка у всего этого безобразия одна. Пришлось, естественно, ушивать и обрезать. Хотя даже это не помогло — Леви все равно выглядел как оборванец. Его наряд цвета маскировочного обмундирования сидел на Леви, как одежда старшего брата — или, как говорят, «на вырост». Неудивительно, ведь на физре он по-прежнему стоял в самом конце шеренги. Даже некоторые девочки за лето вытянулись, а он — нет. Кенни тактично пытался не упоминать это при Леви, однако проблема заключается в том, что Кенни не умеет говорить шепотом, либо не делает это из принципа. Радовали только слова Ури о том, что мальчики активнее всего растут в четырнадцать лет, а Леви пока только восемь с хвостиком. Другие родители тоже не были в восторге от задумки администрации школы сделать из второклашек маленькую армию и стояли на линейке с весьма кислыми лицами. Дети же улыбались — кто искренне, кто натянуто. Девочки чесались, мальчики ежились. Даже самая нежная льняная рубашечка не давала спасения от ежовой ткани пиджака. Почетный значок «Я гордость школы №104» и вовсе никого не радовал. Кенни соригинальничал и всучил Леви фикус в качестве букета. Фикусы — дело недурное, они так быстро не завянут, да и небольшие экземпляры стоят недорого. Леви же с этим «подарком» в руках чувствовал себя Матильдой из "Леона" — таким же одиноким среди улыбающихся карапузов, с такой же неподходящей компанией в лице взрослого, дурно бритого мужика в солнцезащитных очках. Ури явиться на линейку не смог. Честно говоря, у Леви уже начало появляться некое подобие самосознания, и позорные муки общих фотографий — он, Ури и фикус на фоне школы —еще как-то пережил бы. Но травма оказалась бы слишком глубокой. К счастью, Кенни не ценил этих «невинно-ценных» мгновений, когда твое чадо вступает на новую ступень развития. Когда спустя годы через фотографии можно будет увидеть, как из маленького ростка вырастает гордый баобаб или, в случае Леви, скорее скромный кустик. В общем, Кенни ничего не фотографировал. Явился — и на том спасибо. Вот почему дядя не годится в отцы, даже в батьки. Он дядя навсегда. Леви небрежно осмотрел свой класс. Пока кардинальных изменений не было видно. Неожиданные преображения начнутся в подростком возрасте, а пока кто-то немного загорел, слегка отрастил косы, покрылся веснушками. Ну и все. Появился, правда, один новенький — парень со стрижкой, идентичной Левиной, даже волосы того же цвета. Можно было бы подумать, что он копирует маленького Аккерманчика, но челка у Леви все же длиннее, да и взгляд более стервозный. Этот же паренек и повыше будет, и россыпь веснушек придает задору его и без того открытому и радостному лицу. Как позже узнает Леви: это Марко. Марко Ботт. Новенький, переехавший откуда-то издалека. Леви оценил его и больше к нему не возвращался. Рядом встали его прежние школьные товарищи, с которыми, в отличие от Эрвина, летом он не общался. — Кенни, я не хочу в школу, — на ушко дяде прошептал Леви. — Малой, открою тебе Америку, но никто из этих спиногрызов туда не хочет. Ты просто у нас чертовски осознанный и сразу понял, что это за дыра, — ответил Кенни, не вынимая сигарету изо рта. Иногда Леви казалось, что дядя курит какую-то бесконечную сигарету, или что та магическим образом приклеилась к его небу, ибо некурящим он видел Кенни только пару раз в жизни. Даже сейчас, на линейке, где много детей и каждый уязвленный родитель не брезгует указать Кенни на его невоспитанность, он не вынул сигарету изо рта. — Правда, осознанный? - одухотворенно спросил Леви. Кенни хвалил его так редко! — Нет. Иди, грызи гранит науки, — Кенни похлопал племяшку по голове и подтолкнул к колонне, направляющейся внутрь здания. Леви неохотно пошел, кинув рассерженный взгляд на дядю. В будущем он будет много прогуливать школу. И это не предположение, а факт. Леви очень любил их классную комнату. В отличие от других, их кабинет был маленьким и уютным, с окнами на задний двор, где ветви старых деревьев так и норовили влезть прямо на урок. Школьное здание, осевшее под бременем старости, приклонилось к земле так, что их второй этаж казался Леви первым. Ему бесконечно нравилось фантазировать, что когда-нибудь он наберется смелости и сбежит с урока. Вот только не хватало ни храбрости, ни подходящей компании. Первая неделя учебы, по давно сложившейся традиции — чистая фикция. Повторение, знакомство с новыми предметами, торжественные речи и, если так можно выразиться «разогрев». Леви быстро втянулся и вернулся к привычному образу жизни — баловству и битью баклуш на всех предметах, кроме самых интересных. Особенно отличиться ему удалось на уроке литературы. В отличие от многих своих одногодок, он мог похвастаться неплохой скоростью чтения — почти такой же высокой, как и у Эрвина. Кстати об Эрвине. Тот, конечно, молодец, сел вместе с Леви за их излюбленную вторую парту у окна. Однако Смит уделяет подозрительно много внимания этому новенькому — Марко. Леви из чистого и, возможно, самую малость ревностного интереса спросил, чем этот Ботт заслужил такое внимание. Разгадка крылась в том, что Марко — билингв: знает с рождения два языка, один из которых итальянских. Леви свистнул на это. Ишь чего! Итальянский знает! Не те качества Эрвин ценит в людях. Что ему этот итальяшка, когда Леви так классно играет в футбол?! Настолько хорошо, что в игру его берут старшаки! Вот это я понимаю, отличился. А этот итальянский.. Все равно Эрвин ни слова не понимает! Знания Леви об Италии и итальянцах были очень скудными. От Кенни он знал, что это страна богатых зажравшихся ублюдков, которые греют свои задницы на собственных виллах, пока бедный пролетариат горбатится на заводах за зарплату ценой одного их ужина. От Ури он знал, что Италия — бывшая великая империя, давшая миру «Ромео и Джульетту», романтический язык, на котором пишутся оперы, пиццу, джелато, тирамису и много других вкусностей. Какое из видений Италии больше симпатизировало Леви —вопрос открытый. В общем, Леви самую маленькую капельку ревновал и дулся. Вышибалы - это здорово, но без Эрвина они не такие веселые, а когда во время игры Эрвин обхаживает какого-то новенького, они даже почти грустная затея. Об этом всем Леви успевал на своем ломаном детском языке рассказать Ури по пути домой, иногда Кенни, если чудесным образом складывалось, что его забирал дядя. Бывало, выговаривался даже самому Карлу Смиту, ибо нередко тот со школы забирал сразу целую свору детей с их ЖК. Единственными, кому Леви не рассказывал о своих страданиях, были Фарлан и его мама. Если со школы его забирала Луиза Черч, то Леви вел себя как мышка. Эта женщина его всегда пугала. Совсем не похожая на Кушель — и в то же время ее точная копия. Его мама была словно невесомый ангел: она не ходила по земле, а фланировала над ней, лишь изредка касаясь мыском туфелек тротуара, чтобы вновь оттолкнуться от этой грязной поверхности. Она была такой нежной маленькой женщиной, что, думая о ней, Леви нередко представлял воздушное безе или зефирки. Он всегда задавался вопросом: как же так сложилось, что его маму — такую прозрачную, похожую на ангела или призрака — угораздило забраться в Африку? Мама же Фарлана была «бой-бабой», как звал её Кенни. «Такая женщина не даст, такая сама трахнет» —после этих слов Леви боялся Луизу. Ведь «трахнет», как он узнал из книг, означает ударит. А в купе с прозвищем «бой-баба» Леви вовсе считал Луизу боксершей. Имея какое-никакое представление о разделении сил в этом мире, он понял, что умрет раньше, чем кулак Луизы, коим она замахнется, прилетит в него. Возможно, поэтому Фарлан вечно ходил какой-то побитый. Леви спрашивал, нет ли у их семьи дома груши, висящей на месте люстры посреди комнаты. Груши дома не было, так что Аккерман решил, что вместо груши у Луизы — сын. Ну, Фарлана не так уж жалко. Лицо у него не самое пропорциональное, и Леви он торчит помимо тридцати рублей теперь еще и целую сосиску в тесте из столовки. Проблемный парень, этот Фарлан. Круглый должник — как в школе, так и в жизни. Так начался новый учебный год для малыша Леви, для пухляша Эрвина, Фарлана, которому не повезло учиться в другой параллели, и для всех взрослых в этой истории.