Маленькая летопись маленького человека.

— Так, пиздюк, пора бы тебя подстричь. А то зарос весь — хер поймешь девчонка или мужик. — Пойдем в парихмахерскую? — Леви обрадовался. Мама всегда после этого действа радовала его порцией мороженого. Не факт, конечно, что Кенни будет продолжать эту традицию, но в крайнем случае можно надавить на жалость и уговорить. — Еще чего! Буду я этим мошенникам кровные отдавать. Намочи пакли и жди. Я пока нож наточу, — Кенни хмыкнул так, словно Леви сказал что-то до боли нелепое. — Нож?! Ты хочешь меня убить?! — мальчик опешил. А как же тончайшие ножницы, заботливые нежные руки парикмахерши и сладко пахнущий шампунь из салона?! — Леви, ты ебанулся? Трус трусом, — Кенни с нескрываемым скепсисом посмотрел на ошарашенного племяшку. — Ладно, пойдем. Подстригу тебя бритвой. Леви неохотно проследовал в ванну. С момента исчезновения мамы его не стригли. Да и до этого он не носил коротких стрижек, так что сейчас можно сказать, что он действительно зарос. Мазутные пряди доставали до плеч, и каждое утро дядя помогал собирать их в тугой, неаккуратный хвост. Кенни с деловитым видом взял свою бритвочку, сменил лезвие на новое и набрал ведро воды. Следом склонил голову Леви поглубже в ванну и без лишних предисловий облил его водой, обрызгав как все вокруг, так и самого племянника. — Эй-эй! В глаза попал, — захныкал Леви, осознавая, что это только начало пытки. Ведь Кенни уже взял в руки свою баклажку с жидким хозяйственным мылом. — Терпи, — Кенни усмехнулся, взял племянника за загривок, как котенка, и второй рукой с усилием стал намыливать ему голову. Мальчонку это, конечно, не понравилось. Ни нежности, ни осторожности в движениях дяди не было — мыльная пена скатывалась прямо в глаза и за шкирку. — Ке-е-енни! — Леви заплакал и протяжно завыл подобно сирене. — Не ной, — приказал Кенни, смывая шампунь с волос племянника. Сходств с котенком у Леви стало еще больше: такой же забитый, как новорожденные пушистики, и мыли его так, словно пытались утопить в тазике. Когда, по мнению Кенни, мыла в волосах не осталось, Леви — мокрого с головы до ног — укутали в полотенце. Он трясся, но скорее от страха, чем от холода, ибо мыл его Кенни в кипятке. Вот уж непонятно, чего он больше хочет — утопить или сварить? Видимо, зарезать. С хищным выражением лица дядя ухватился за бритву и пошел в атаку. Аккерман-младший зажмурился, готовясь к худшему. Однако худшее не случилось, и с необычной для Кенни аккуратностью принялся кромсать волосы. Леви чувствовал, как отрубленные пряди падают ему на плечи, руки, нос, но боялся пошевелиться, хотя очень хотелось смахнуть налипшие космы. Примерно через десять минут Кенни закончил экзекуцию и покровительственным жестом разлохматил стрижку. Леви посмотрел в зеркало. Кенни оставил немного волос, так что теперь они доходили ему до подбородка. Прическа получилась рваная и непонятная — хвостик не собрать уж точно. — Нравится? — Нет, — пессимистично изрек Леви. — Значит в следующий раз налысо. — Н-нет, мне очень нравится. — Прибери-ка тут все, потом можешь взять пломбир в морозилке. Леви активно кивнул, и потухший взгляд вновь озорно загорелся. Значит, все было не зря, и мороженое ему все-таки достанется. В школе его новая стрижка не заслужила внимания, однако Леви умел привлекать его и иными методами. Его излюбленным способом было ввязаться в драку и принести проблем всем: школе, опекунам, сопернику и, прежде всего, себе. В первом классе Леви не сумел как следует распробовать эту тактику, ибо был слишком мал, но сейчас он исправился. Этот период можно назвать его первым протестом, желанием выразиться, утвердиться как личность в этом мире. Пускай и путем насилия. Хотя вряд ли Леви в этом возрасте способен нанести кому-то серьезные увечья. Он не выбирал самых слабых, как можно было от него ожидать. Да, он мал, хил и не производит впечатления грозного противника, однако лучшая защита — это нападение. Зарекомендовав себя как драчуна, он в какой-то степени уберег себя от нападок и буллинга. Обижать немощных, и так обиженных, было не в правилах Леви. Он всегда лез на рожон: на самого крупного парня в классе, на одноклассника, увлекающегося карате, на мальчиков, прятавших в рукаве батькин кастет. Нередко ему серьезно прилетало за такие выходки, и он выходил из боя униженным и побежденным. Но от новых драк это его не отворачивало, напротив, Леви хотел большего, жаждал мести и реванша. А классный руководитель, Ури, родители соперников требовали отчисления Леви. Лишь Кенни гордо наведывался к директору и на все претензии отвечал: «Нормальный парень растет. Это вы из них комнатные растения воспитываете». Дикий нрав Леви нравился Кенни. Он их, что ли, роднил — иначе не скажешь. Кенни почти с нежностью обрабатывал ссадины Леви ваткой, заклеивал ободранные локотки пластырями и, без укоров, трепал мальца по голове по дороге домой. Не иначе думал: «Вот он, мой, родной. И кровь Аккерманская в нем преобладает, а не того сукиного сына, что обрюхатил сестру и свалил». Но уникальное мнение Кенни не являлось приоритетом, и чтобы Леви не выгнали с позором, его следовало усмирить. Так на кухне поздним вечером собрался консилиум, на который Леви, к сожалению, не пригласили, но это не помешало ему спрятаться за дверью и подслушивать. Ведь нет разговоров интереснее, чем о самом себе. — Мальчика надо отдать на какую-нибудь секцию или занять чем-то после школы, — задумчиво проговорил Ури, глядя на пустое дно рюмки. — Подлить? — предложил в свою очередь Кенни, так как терпеть не мог пустые рюмки. — Леви нужно изливать куда-то свою энергию. Он же гиперактивный, как и все дети. Одних раскрасок мало. Может, отдать его на пение? — продолжил рассуждать Ури. Кенни пришлось подлить, не дожидаясь ответа. — Только не пение. Мне хватает его нытья. А тут он будет еще и выть. — Может, футбол? — Ага, чтоб он телек мячом расхерачил и всю квартиру в придачу? — возмутился Кенни и для успокоения принял рюмочку водки. — Хорошо, рисование? — с надеждой спросил Ури. — Он уже как-то размалювал стены, так я его знатно отделал. Боюсь, он больше рисовать никогда не захочет, — со смехом вспомнил Кенни. Леви, подслушивавший за дверью, вспомнил этот эпизод с иными эмоциями: со страхом. Нет, его не били. Вообще никогда не били. Но «отделывать» Кенни умел и устно. А учитывая, с какой решимость он размахивал ремнем перед Леви, угрозы казались вполне реальными. Леви не бросил рисование, но свои шедевры показывал только Ури — и то не всегда. — Что же тогда? — отчаянно спросил Ури. — Бокс! Раз ему так нравится бить морды, пусть делает это с толком, а не просто наотмашь куда попало, — задорно предложил Кенни, подкрепляя слова очередной рюмкой. Леви этот вариант очень понравился. Он сразу представил картину будущего, где он в борцовских перчатках разбивает смазливые лица противных мальчиков из параллели, а те со слезами на глазах просят пощады. — Нет! Кенни, наша цель — заинтересовать ребенка в других областях, а не вырастить из него бойца ММА, — Ури ударил по столу. Леви вздрогнул. Он очень редко видел отца сердитым. Для него образ Ури всегда был близким к материнскому — такой же мудрый, добрый, возвышенный. Мальчику стало стыдно за свои фантазии и он решил, что больше не будет так делать. Ведь Ури постоянно говорил ему что-то о морали: «Если тебя бьют, подставляй другую щеку». Но Леви был в корне с этим не согласен. Во-первых, это больно; во-вторых, он не развивал эту мысль дальше, остановившись на том, что это больно. — Ладно-ладно. Че ты там предлагал изначально, скрипку? — со снисхождением спросил Кенни и подлил Ури. — От скрипки у Леви будет кривая спина. Если рассматривать музыку, то я предлагаю фортепиано. А еще ты тогда жестко с ним обошелся — если мальчику хочется рисовать, пусть рисует себе на здоровье. Я узнаю насчет студии рисования. Может, отдать его на занятия в Пушкинском музее? Пускай ходит с группой, рассматривает экспонаты, образовывается… А то эта их школа — туфта. Учат не тому. Вот в наше время детей воспитывали, а не муштровали, как солдат, знаниями, — впал в ностальгию Ури. — Ты че, из него телку сделать хочешь? Фортепиано, рисульки какие-то, музеи… Прям тургеневская девица! — Кенни закурил и криво усмехнулся. — Не телку, а в образованного человека. Ты как опекун должен быть заинтересован в его кругозоре, — с укором напомнил Ури. Леви тихо хихикнул. Ему нравилось, когда на Кенни находилась управа и ему давали по шапке за излишнюю самоуверенность. На удивление, Кенни действительно не нашелся, то ответить. Он лишь театрально закатил глаза и сделал очередную затяжку. — Бабло не мое — делай, че хочешь. Так Леви переключился с драк на искусство. Ему нравится ходить по музеям — это редкая возможность выбраться в центр. А после занятий его забирает Ури в деловом костюме, таком забавном и совсем ему неподходящем. Леви привык видеть отца в спортивных штанах и пестрых гавайских рубашках, а тут — он наряжается с такой важностью в белые рубашки! Иногда, если папа не слишком уставший, они идут в кофейню у музея. И Леви выбирает себе самый аппетитный тортик из десятка соблазнительных ломтиков. Его фаворит — большой радужный десерт с шоколадным кремом и посыпкой сверху! Настоящая сахарная бомба. Но еда — это не главное; главное — улыбающееся лицо папы, его уставшие светлые глаза, которые горят гордостью и радостью за Леви. А малец, в свою очередь, с удовольствием рассказывает, каких мумий он сегодня видел, что о них узнал и куда их обещали сводить на следующей неделе. Леви каждый раз хихикает с «Давида» — с главного и самого запоминающегося экспоната Пушкинского музея. Этот мужчина такой величественный, и, о боже, совершенно голый! Потом, правда, идет долгая дорога домой через пробки, но Леви обычно дремлет в это время, положив голову на плечо отца. С рисованием у него тоже все пучком. Вот только не разрешают рисовать то, что хочется — одни яблоки, кружочки да квадратики. Прямо как в детском саду. Так что Леви чувствует, что ненадолго он задержится в этой шарашкиной конторе. С фортепиано та же история. Ладони у Леви совсем крохотные, он с трудом цепляется за клавиши, и даже простейшие аккорды даются ему с трудом. Однако музыку так просто не бросишь. Папа пообещал подарить на Новый год дорогущее электрическое пианино — ему хочется послушать, как играет «сын». Да и Леви чувствует себя очень важной персоной, когда садится за этого белого «коня», седлает банкетку и кладет пальцы на прохладные невесомые клавиши, постоянно забывая, что руку надо держать в позе «яблочка». Его учительница Кармен — самая удивительная из всех возможных. Леви порой кажется, что она ночует внутри фортепиано, прикрывшись крышкой. Она играет ему концертные произведения, задерживает после урока на пару минут, чтобы угостить домашним пирожком, и всегда с материнской нежностью поправляет его ладонь, когда он снова забывает про правильное положение. Она не сердится на Леви за то, что он не умеет читать ноты и всегда играет по памяти. Сложно сказать, дало ли посещение всех этих «культурных мест» хоть какой-то результат. Леви все также кладет локти на стол, плюется, передразнивает и показывает прохожим фиги. Остается надеяться, что культурное начало, как росток, пробьется позже. Зато в глазах Карла Смита Леви вырос как друг для Эрвина. И это не может не радовать. Мальчишки поссорились из-за того, что Эрвин стал уделять слишком много внимания итальяшке. Леви даже вознамерился подраться с Марко за Эрвина, будто за прекрасную принцессу, но перемирие наступило раньше, чем дело дошло до драки. Без Эрвина Леви стал погибать и схлопотал свою первую двойку: сел за последнюю парту, воспринял тест за шутку, а когда пришло время сдавать листочки, всучил учителю какой-то огрызок бумаги с неразборчивыми каракулями. Но теперь все позади — в самом крайнем случае рядом всегда есть палочка-выручалочка Эрвин. Более бескорыстного и доброго существа Леви не встречал. Эрвин был готов помочь кому угодно, объясняя все достаточно толково — особенно если учесть, что девять ему исполнилось совсем недавно. В нем чувствовалась какая-то особая осознанность и недетская взрослость. Порой он выдавал такие философские мысли, что в шоке пребывали не только сверстники, но и взрослые. Создавалось впечатление, будто Эрвину этот мир абсолютно понятен, просто Провидение шутки ради запихнуло взрослого человека в тело круглощекого мальца. В честь примирения Эрвин предложил погулять после школы. Ему, как большому мальчику, которому отец доверяет, разрешалось самостоятельно добираться до дома. Кенни узнал об этом и решил, что Леви в свои почти девять лет тоже как-нибудь сумеет добраться до родного дома. Слишком уж тягостно было каждый раз искать ему провожатых. А быть кому-то должным Кенни не любил. На дворе стоял уже ноябрь. Пока бесснежный, хотя первые заморозки уже прошли, и жухлая трава успела разок покрыться тонким слоем инея. Леви не любил ноябрь. Тяжелый, темный месяц. Праздников нет, да и каникулы мало чем радуют — погода для прогулок никакая. Вот и приходится целую неделю гнить у телевизора, надоедая себе и сменяющимся сиделкам. Еще Кенни перестал давать карманные за двойку. Санкции продлятся всего две недели, но для ребенка это вечность. Поэтому после школы Леви не может даже подсластить себе жизнь. Однако сегодня ему повезло: Эрвин купил мармеладок, улыбнулся и повел его на площадку близ школы — болтать о том о сем и «мириться». Они уселись на скрипучую карусель, лениво вертясь то в одну, то в другую сторону. Оба уставшие. Леви шмыгал носом и заедал детскую тоску мерзлой безвкусной мармеладкой. Эрвин же уплетал шоколадную плитку, не забыл отломить и Леви несколько долек. В основном они молчали. Великое счастье — когда тебе есть с кем помолчать не в тягость. Уже в восемь лет Леви сумел по достоинству оценить это качество настоящей дружбы. Эрвин, вероятно, пришел к этой мысли гораздо раньше. Однако Леви не уникум, и допело до него вот только что. Ведь с Морганом Стайлом, его школьным «дружком», с которым он, в общем-то, не горит желанием общаться вне школы, молчать невозможно. Постоянно приходится молоть языком, ведь страшное дело, если Морган заскучает или ему вдруг покажется, что с тобой неинтересно. Тогда жди беды. Дружить с крутыми парнями —опасная штука. Одно такое молчание может обернуться многолетней враждой. А Эрвин вот, сидит спокойненько, жует свой сладкий пластилин за тридцать рубасов — и хоть бы пискнул, что ему не нравится, как Леви на него навалился. Нет, молчит как миленький. То-то же. — Как тебе мармеладки? — Очень вкусные, но больше не покупай. — Понял. Зиму Леви любил куда больше осени, и не только потому, что в это время года у него день рождения. Зимой мир как будто обновляется, становится красивым и загадочным, как еще не распакованный рождественский леденец на палочке в праздничной упаковке с алым бантиком. Центр столицы — самое яркое тому доказательство. Всюду на столбах висит какая-то светящаяся мешанина, чуть ли не на каждом углу стоит величественная елка. Создается впечатление, что корпорации, которым принадлежат эти деревья, соревнуются в том, чей символ праздника будет эффектнее. Не стоит забывать и про сам дух зимы. Холодный воздух, блестящий снег, а если морозец крепкий — так вообще красота. Мир словно застывает. Поэтому Леви любил зиму. Он с отцом в первую декабрьскую неделю совершил стратегическую вылазку на бульвары, желая погулять и одним из первых оценить убранство города. Несмотря на десять градусов ниже нуля, Леви было очень тепло от этой поездки. Ури разрешил закидать себя снегом, после недолгих уговоров согласился слепить вместе снеговика (который, впрочем, получился очень хрупким и убогим из-за нелипкого снега), а в довершение завел Леви в чудесное кафе, где угостил его супом и какао. День не мог быть лучше. Однако появился Кенни, и Леви был ему на редкость рад. Вообще, он был рад всякому, ведь куриный бульон, как известно, обладает целительными свойствами — не только для организма в целом, но и для сердца в частности. И Кенни будто перенял Левину душевную уязвимость в этот момент. Аккерман-старший терпеть не мог зиму из-за рабочих вопросов: отчетов, праздников, встреч и корпоративов. Как и любой взрослый. Но сейчас, ради Леви он притворился, будто и ему по душе разворот в календаре. Он посадил племянника к себе на колено и даже не рассердился, когда Леви обрызгал его супом. Даже Кенни иногда бывал неплохим дядей. Раз в год и палка стреляет. Декабрь для Леви — поистине месяц чудес. Столько дивных событий выпадает на какие-то несчастные четыре недели с копейками! Учиться приходится мало, после школы на «горе» собирается много народа, и можно поиграть в снежки или построить базу. В расписании скучная физра, где Леви всем дает фору благодаря своему росту, заменяется на веселые лыжи. Целый час наматывай себе круги по школьному двору и ни о чем не думай! Ну просто сказка. Про город Леви уже успел упомянуть. А впереди сколько радостей: ярмарки, елки, школьные праздники! И два главных торжества: личный, почти интимный праздник Леви — его день рождения, и Новый год, общий повод для радости. Оба этих праздника Леви очень любил. Свой день рождения он отметил довольно скромно. Ури действительно подарил Леви электрическое пианино — пришлось поставить его в гостиной, так как в комнате попросту не было места. Леви исполнил для отца несколько несложных произведений по памяти, совершенно не соблюдая ритм и путая даже элементарные аккорды. Однако Ури так светился от гордости, что Леви едва не возгордился и поверил в свой потенциал. — Да ты талантище! Тебе самому то нравится? — Да, — стеснительно ответил Леви. И вот тут ему уже и правда нравилось. Не то что ноябрьские мерзлые мармеладки. Пианино было белым, таким изящным — прямо как шкатулка с драгоценностями — и принадлежало только ему. Никто в этом доме и не подозревал, какие шедевры можно исполнять на этом скромном инструменте. Да и никто бы не смог. Кенни вряд ли вообще когда-то увлекался классической музыкой. Ури был потребителем и чаще слушал. Играть-то он умел раньше, правда без практики совсем разучился. Настолько, что даже поправлять Леви оказался не в праве, да и не хотелось ему хоронить творческий зародыш в сыне. — А, поставили свою пиликалку. Только не играй, когда я дома, — попросил Кенни, встав в проходе. Был ли он доволен обновкой — непонятно. Дядя, казалось, умел ярко и четко транслировать только негативные эмоции, а обо всех остальных эмоциях оставалось только догадываться. Но Леви показалось, что и ему по нраву этот белый «музыкальный сундучок» — Твоя мама была бы в восторге, я уверен! — воскликнул Ури и сразу же осекся. Мама… Это была одна из запретных тем. Трудно сказать, когда именно это случилось, но упоминания о Кушель постепенно исчезли отовсюду. И ковер с пятном от зеленки заменили на какой-то мятный ворсистый, и её платья пропали из шкафа. Леви помнил, как поначалу, когда он особенно сильно скучал, залезал в шкаф и прятался там среди её многочисленных нарядов. От них всегда как-то особенно пахло — не порошком, а смесью из свежести, духов и запаха самой мамы. Теперь же в шкафу нет платьев, юбок и всего подобного, и запах совсем выветрился. Исчез и плюшевый мишка, который принадлежал маме еще со времен её старшей школы. Кенни злобно зыркнул на Ури. От Леви это тоже не укрылось. Но почему? Куда пропала мама? Может платья и мишка пригодились ей в поездке, но куда тогда делся ковер? Вряд ли его отправили почтой в Африку, чтобы Кушель застелила им свой вигвам. Леви рассеяно поглядел на опекунов и вдруг почувствовал себя очень одиноким. Вроде вот они — любят его, заботятся, поддерживают. И сегодня его, лично его праздник! А на душе так печально. И мамы нет рядом, и даже весточки от нее он не дождался, и ковер пропал. Но хуже всего было осознание, что за последние пару месяцев он думал о любимой маме так позорно мало — дай бог три раза. Столько счастливых моментов накопилось — и ни об одном из них мама не узнает. Леви даже не сможет ей рассказать, потому что эмоции уже будут не те. Даже если она вот прямо сейчас появится посреди комнаты — он ей ничего не скажет. Леви виновато опустил плечи и отвернулся. На глазах навернулись предательские жгучие слезы. Но плакать нельзя. Мужики не плачут, как всегда говорит Кенни. Да и в день рождения нужно радоваться, а не горевать из-за утраты. Ури сразу подошел к Леви и приобнял сзади. Понял, какую страшную оплошность допустил — упомянул мертвую мать! Еще и в день рождения ребенка. Молодец, ничего не скажешь. Но и его можно понять. Простительно, когда постоянно приходится разыгрывать комедию и делать вид, что ничего не изменилось, и Кушель действительно странствует, а не лежит в могиле на Троекуровском кладбище. Леви попытался быть сильным и не портить праздник хотя бы другим. Сделал вид, что минутное помутнение прошло, хотя на самом деле ему было тошно до самой ночи — даже большой торт, где все кремовые розочки достались ему одному, не исправил ситуацию. Еще и Эрвин не смог прийти, что, впрочем, было неудивительно, ведь у него каждый день расписан под завязку. Но все равно обидно. Если не обращать внимания на инцидент с матерью, праздник получился по-домашнему уютным и душевным. Ури сводил Леви в парк аттракционов, прокатил на электричке (дороги завалило снегом так, что проще было добраться на перекладных). По возвращении домой Леви обнаружил, что доставили это злополучное пианино. А вечером, по традиции, был фуршет и гости — пришли Изабель и Фарлан. Вместе они дурачились в гостиной, пока Ури с Кенни ломали голову, как разрезать торт, чтобы никто не разревелся, и как расставить все девять свечек так, чтобы не пришлось задувать их дважды. Леви старался не думать о маме и, задувая свечи, загадал всего хорошего для себя и своих друзей. А еще — игрушечный пистолет. Ну это так, чтобы совсем не выглядеть святым. В подарок от Изабель Леви получил новую пони. Причем не абы какую, а еще не распакованную и даже с чеком на дне пакета. Опекуны не стали язвить и протестовать против такого подарка, и никак Магнолию не осудили. Мол, что взять с Изабель? Она же девчонка — подарила то, что обычно дарят подружкам. А Фарлан преподнес Леви собственное присутствие на празднике. Леви и сам любил дарить «себя» родственникам, только вот от Фарлана он все-таки ожидал чего-то материального. Впрочем, после всего, что произошло в гостиной, такая мелочь вряд ли могла его огорчить. На следующий день после дня рождения Леви получил еще один, очень неожиданный подарок. Кенни вернулся раньше обычного — на этот раз какой-то по-особенному злой. Его сегодняшнее настроение было похоже на тихую ярость, и каждое сказанное слово напоминало плевок. Хотя, конечно, причиной гнева был не Леви и наверняка не Ури, а кто-то третий. Аккерман-младшему было страшно, но интересно. Кенни он еще таким не видел. И если обычно дядя запивал негатив стаканчиком чего-нибудь крепенького, то сегодня поступил иначе: налил себе огромную кружку горячего чая, сдобрил его щедрой ложкой меда, врубил телек и с грозным выражением лица стал хрумкать сушками, даже не слушая, что вещают по ТВ. Потом, может быть, полчаса спустя он присмирел, даже как-то расстроился и почти расклеился. Подозвал Леви, налил и тому кружку чая. — Слышь, малец, можешь не ходить в школу оставшиеся до каникул дни, — сказал Кенни, чем очень удивил Леви. — Правда? О, круто! — Леви улыбнулся, мигом построив грандиозные планы на оставшиеся дни. На телеканале «Дисней» уже начали вещать, сколько дней осталось до Нового года, и получалось, что у него впереди — почти целая неделя свободы. Кенни посмотрел на Леви долгим взглядом, хмыкнул и даже слегка улыбнулся. Леви почувствовал себя неловко под этом взглядом, будто Кенни смотрел на него впервые, да еще и так пристально, впитывая глазами каждый миллиметр его лица. — Тебе старики передали тут тыщу в конвертике. Купи себе херню какую-нибудь, лошадь очередную. На, — Кенни небрежным жестом кинул на тарелку перед Леви конверт, подписанный витиеватым незнакомым почерком. Старики? Что за старики? А еще, кажется, Кенни все-таки узнал о Левиной любви к поняшкам, но это проблема второстепенная. Слишком много странностей для одного будничного дня. — Старики? — удивленно спросил Леви. — Ага, твоя бабка и дед. Ну, и мои предки, получается, — едко выплюнул Кенни и со злобой взялся за зубочистку. Редкий случай, когда он не курил. А еще этот разговор показался Леви самым откровенным за всю его жизнь. Причем не только с Кенни, а вообще. — Ого, — отозвался мальчик, потому что до этого момента он только подозревал о существовании старшей ветви Аккерманов. Он смутно понимал, что Кенни не появился из неоткуда, что у него тоже есть родители, но вот кто это люди и где они сейчас — ему никогда не приходило в голову. У него сохранились какие-то очень ранние воспоминания из детства, где вроде как фигурировали бабушка и дедушка. Только вот, зная об уязвимости человеческой психики, доверять им нельзя. Мозг стирает неприятные воспоминания. Все, что Леви помнил — это дурно пахнущий старый подъезд, где, судя по запаху, кто-то испражнился и там же умер; страшный лифт, темный как гробница; щелчок, знаменующий поворот тяжелого ключа в замочной скважине; нежное, но неприятное прикосновение чьих-то сморщенных губ в фиолетовой помаде, оставившее на щеке липкий след; тяжелые цветочные духи бабушки; жгуче-черные волосы; стеклянные, пустые глаза деда; запыленные комнатные; кружевной тюль; каменные пряники; чай в чашках с нарисованными лягушками; жуткую стену с куклами в прозрачных коробочках; тяжелые шаги; крики; майонезный салат; еще крики; приглушенные причитания; невкусную лимонную конфету; перстень на иссохшем бабушкином пальце, грозно указывающем на маму… На маму, по чьей щеке катились тяжелые слезы. Леви помнил, как они сидели за столом, и он своими маленькими зубками пытался одолеть очередную засохшую булку. А потом что-то произошло — его потащили в прихожую, наспех одели в комбинезон и выволокли на лестничную площадку. Дверь захлопнулась, и стало очень тихо. В следующее мгновение мама уже сидела на лавке у подъезда, нервно курила, плакала и снова курила. Для ребенка нет ничего страшнее, чем плачущая мать. Он лез к ней на колени, пытался успокоить, плакал вместе с ней. А она прижала его к себе, поправила съехавшую шапку, улыбнулась, выругалась и опять закурила. Они просидели у этого страшного дома почти до темноты. Потом мама решительно поднялась и потащила Леви в «Макдоналдс» есть дешевые пирожки, пообещав, что больше никогда не заговорит с этими уродами. И вот, похоже, это те самые люди. Та же костлявая рука подписала конвертик, пожелав Леви расти молодцом и добавив, что бабушка очень им гордится. Леви испытывал смутное беспокойство. — Дай-ка конверт, погляжу, чего тебе эта шельма написала, — Кенни выхватил конверт и больше не вернул. Леви не успел прочесть его до конца — почерк бабушки был для него своеобразным шифром, да и читал он в своем возрасте еще довольно медленно. — Сучка, — добавил Кенни и отправил конверт в мусорку. Жаль, он был красивый, с котиком в шарфе. — Что, что там написано? — спросил Леви. — Тебе знать необязательно. У старой дуры маразм. Херню какую-то написала, — философски изрек Кенни, и на этом все закончилось. Дальнейшую полемику он продолжать не мог и покинул Леви, оставив того в недоумении, зато с купюрой, на которую, честно сказать, уже и смотреть не хотелось. Спустя какое-то время Кенни успокоился, и все стало как раньше. Леви тоже забыл про эту сцену, а купюру спрятал в любимую книжку на черный день. Зато теперь не нужно скрывать свою любовь к крашеным пони. Еще одна заманчивая черта предпраздничных дней проявлялась в том, что во всех сферах жизни происходил какой-то кавардак. Не только планета по имени Кенни сходила с орбиты, но и её спутник Ури отклонялся от привычного маршрута. Рай для трудоголиков! Хотя трудно быть трудоголиком, когда у тебя на попечении вечно больной, недолюбленный ребенок, которому ты должен заменить сразу всех — и маму, и папу, и бабушку, и дедушку. И так как ни на кого из этих взрослых положиться нельзя, приходится выкручиваться собственными силами. Ребенку нужно новогоднее чудо. И Ури решил убить одним выстрелом сразу двух зайцев. Как-то вечером он сел рядом с Леви, ласково положил ладонь ему на плечо, заглянул в глаза и доверительно спросил: — Уже написал письмо Деду Морозу? — Что? А он существует? — Леви округлил глаза и отложил карандаш. Он рисовал новогоднюю елку в подарок Эрвину. — А разве нет? — со страхом спросил Ури. Неужели у бедного ребенка так быстро сломались розовые очки, и в Деда Мороза он уже не верит? — Ну, Кенни сказал, что его выдумали корпорации, чтобы красть деньги у бедного населения, ведь на детей ничего не жалко, — спокойно ответил Леви. — Так ты не веришь? — решил уточнить Ури. Кенни не мастак доходчиво объяснять свои мысли, так что, может быть, еще не все потеряно. Леви, как понял Ури, редко верит дядьке на слово. — Я не знаю. Мне кажется, он просто хочет забрать мой подарок себе, — также спокойно сказал Леви. Ури на секунду представил, как двухметровый взрослый дядька дерется с малышом ростом с прикроватную тумбу за набор лего. Забавная мысль — для артхаусного кино самое то. — Что ж, значит, ты не будешь писать письмо? Если переживаешь насчет ошибок, давай напишем вместе, — предложил Ури, потирая потные ладони. Ситуация выходила из-под его контроля. Он-то думал, что сейчас они вместе с Леви напишут письмо Деду Морозу, поразмышляют о том, что он хочет получить, а потом отправятся в центральный детский магазин на Лубянке. И пока ребенок будет пребывать в восторге от такого количества игрушек, Ури успеет купить подарок. — Не знаю, пап. Я вроде хочу написать Деду Морозу, но вдруг он окажется стремным дядькой, а не добрым толстяком, как в мультиках, — рассудил Леви. Он уже начинал думать менее примитивно, и в его мыслях даже прослеживалась логика. Действительно, когда маленькие мальчики пишут письма взрослым дядям — это референс для судебного разбирательства. — Я не видел его вживую, но мне кажется, что он — добрый дедушка. Ведь он дарит подарки всем маленьким детям, как ты, совершенно безвозмездно. Просто потому, что ты был хорошим мальчиком, — ласково улыбнулся Ури. — А я был хорошим мальчиком? — Самым лучшим, Леви, — Ури искренне улыбнулся, и от его глаз узорчиком расползлись маленькие морщинки — так, как мороз обычно рисует витражи на окнах. Леви очень нравилось рассматривать лицо отца в такие моменты. — А Кенни сказал, что я был говнюком и мне под елку положат уголь. — У Кенни плохое чувство юмора. — Он еблан. — Что, Леви? — Ури обомлел. Докатились. Месяцы стараний приучить Леви класть салфетку на колени во время еды, сотни укоризненных взглядов, чтобы отучить его класть локти на стол, десятки разговоров о важности хорошего поведения. Ходьба с книжками на голове, чтение на ночь, попытки отучить ребенка использовать слова-паразиты. И все ради чего? Чтобы этот маленький ангел с серо-голубыми глазами сейчас назвал своего дядюшку ебланом? Нет сомнений, кто обучил его этому сленгу. Можно считать это кармой. — Ничего, — Леви серьезно посмотрел на отца и взялся за новый листок и розовый карандаш. — Будем писать письмо? Я забыл, в какую сторону пишется буква «В». — В правую Леви, в правую, — шокированно отозвался Ури.

***

На Лубянку они все же поехали, и Леви остался доволен. Бластеры, мозаики, куклы, машинки — столько барахла! И хочется все и сразу. Но кошелек Ури не бездонный, поэтому они договорились, что Леви будет класть в корзину подарки до того момента, пока отец не скажет: «Стоп». Благо, Леви — умный мальчик и понял, что, если следовать нехитрой логике, маленькие подарки будут менее ценными, чем большие. Поэтому вместо одного огромного набора «Автомойка» он выбрал себе пять мелких игрушек. А завершился этот акт невиданной щедрости пиццей на верхнем этаже. И как же Леви был счастлив! Нет, не потому, что теперь у него в коллекции пять лишних причин похвастаться (хотя и поэтому тоже), а потому, что он этот день был похож на сказку. Утром по «Диснею» сказали, что до Нового года осталось четыре дня. Папа не поехал на работу, а взял Леви с собой в центр города, до которого они добрались на машине, а позже — о боже! — папа прокатил его на метро. Это ведь целое приключение! Вкусная пицца, лимонад, который обычно запрещено пить зимой, и весь день с любимым папашкой! Леви не преминул похвастаться своими обновками перед Эрвином. Тот, конечно, не понял смысла в фигурках, но порадовался за Леви. Смит был фанатом более практичных подарков вроде новой обуви, настолки или вкусного десерта. Эрвин всегда был слишком осознанным и оттого скучным, но Леви нравилось его за это тролить и беззлобно поддевать. Ведь у Смитти никогда не будет своей маленькой конницы или автопарка, а у Леви — да. Но Эрвин не обидчивый, по крайней мере не на Леви. На него сложно обижаться, особенно, если тот сдуру вынес на мороз все свои новые игрушки, растерял их в сугробах, расплакался, назвался настоящим мужиком и с хмурым видом бережно отряхнул поняшку варежкой. Эрвин мог только улыбаться и рассматривать лицо своего друга — такое переменчивое, с алыми щеками, как у прекрасных девиц из русских народных сказок. В семье Аккерманов Новый год имеет какое-то особое, личное значение. Это не просто повод собраться за столом, поболтать и не спать до полуночи (в случае Леви) — это событие сравнимое со свадьбой. К нему начинают готовиться заранее: украшают елку двадцать второго, начинают закупаться уже с двадцатых чисел, тщательно выбирают подарки, настраиваются эмоционально. И не важно, что праздновать они будут втроем — если пировать, то по-царски. Вот и тридцатого декабря Кенни, основательно подготовившись к вылазке, снарядился по полной — тремя пакетами, шапкой набекрень, гигантским списком, пачкой сигарет и, конечно же, племянником — они рванули на рынок. Леви, как уже известно, любил эту предпраздничную движуху. — Им там медом намазано? — злился Кенни, наблюдая, как толпы домохозяек, ведомых чуть ли не звериным, но неискоренимым предпраздничным инстинктом скупать перед праздником все и побольше, чертовски медленно переходят улицу. — Не кипятись, старина, — Ури успокаивающе похлопал его плечу. — Ты сам-то недалеко от них ушел. Только эти сюда пришли ногами, а ты — на колесах. Кенни буркнул что-то нецензурное, только вот что — было уже не разобрать. Леви же было крайне весело! В воздухе витало что-то такое, что взвинчивало его не хуже кофеина, который он, правда, еще ни разу в жизни не пробовал, но слышал о его чудодейственных свойствах. Люди метались, словно мошкара, бегали из угла в угол, спорили, злились и постоянно препирались с торгашами. Леви приходил от этого в экстаз. Правда, через полчаса ему все это наскучило, и он завыл, чем изрядно потрепал нервы Кенни. В общем, на сладкое он себе не заработал. Оплошал. А дальше — кульминация праздника.