Маленькая летопись маленького человека.

Оливье, селедка под шубой, классический крабовый салат и фаворит Кенни — змейка. Все многообразие русского салатного фольклора красуется на столе, или скоро займет свое место, а сейчас находится в процессе приготовления. Леви даже поймал себя на мысли, что перед ним настоящая кулинарная баталия. Кто выйдет победителем: Кенни с его «майонез салатом не испортишь» или гурман Ури, пребывающий в тяжелых раздумьях по поводу необходимости кунжута в заправке? Леви, как шеф, попробовал все варианты, но к единому мнению не пришел. Однако, признаться честно, уживаться трем мужикам на крохотной кухне — настоящее испытание. Но Леви уходить не собирался, ибо в каком еще уголке их квартиры скопилась такая концентрация новогоднего настроения?  Пару раз он сбегал из пекла готовки в гостиную, к елке, проверить так, невзначай, не принес ли Дед Мороз подарок Леви досрочно — за первенство в табличке хороших мальчиков. И вся квартира, в контрасте с кухней, показалась ему безжизненной, а мигающая елка в темной гостиной — маяком в этой тьме. На нее можно посмотреть минуток пять и сбежать обратно к человечеству. Ведь человечество не справится без их сильнейшего воина и не выберет правильную заправку для салата. Дед Мороз, кстати, никаких подарочков заранее не преподнес. Либо Леви не самый хороший мальчик (что невозможно, ибо лучше разве что Эрвин — ну а ему долгих почестей можно и не выказывать, достаточно лишь кинуть энциклопедию или что он там любит под елку, и смотаться), либо у Деда Мороза принципы, и он за равноправие. В любом случае атмосфера в других частях квартиры заставляет поежиться, так что последние часы года Леви коротал с семьей, усевшись по-птичьи на табуретку и не отсвечивая. Леви тоже своего рода новогоднее украшение — его горящие глаза мигают не хуже лампочек на елке. — Ну скоро уже праздник, а? Скоро-скоро? — не унимался Леви, хотя прекрасно умел определять время по часам, и часы показывали девять вечера. — Мелочь, захлопнись. Не видишь — процесс идет, — беззлобно ответил Кенни, колдуя над варящимся языком в кастрюльке. — Кень, думаешь, не поздно мы язык поставили? Он не успеет остынуть, а горячим его есть не то. — Не дрейфь, нормально будет. Зато свежий. Еще три часа до праздника, да и че мы сразу за горячее, тьфу, холодное приниматься будем? — Кенни отставил солонку и деловито провел рукой по лбу, всем видом показывая, какой он труженик. Ури вознаградил дядю мягким поглаживанием руки и порцией восхищения. Кенни расцвел. — А теперь, Леви, помоешь посуду? — А чего это я? Я ничего не готовил, — возмутился Леви. — Вот-вот, бездельничал. Да и ты же любишь мыть посуду, правда? Поможешь? Мы два старых больных человека, нам надо отдохнуть,— продолжил жалобно гнуть свою линию Ури. — Тц, ладно. Валите,— Леви спрыгнул со стула (он пока не доставал ногами до пола) и с очень кислым видом приступил к делу, пока дядя и отец, посмеиваясь, удалились. Помыв посуду, аккуратно её вытерев и по возможности расставив по местам, он тоже захотел, чтобы его похвалили и погладили. Но вмешиваться в частную жизнь взрослых всегда грозило Леви подзатыльником, так что он обычно сначала подслушивал, чтобы выяснить обстановку, а уж потом шел на штурм. Кенни и Ури сидели и что-то потягивали, глазея на телевизор в темноте. В углу елка слабо освещала их лица — недостаточно, чтобы понять, какие эмоции они испытывают. Леви потоптался на месте, выжидая, пока взрослые не начнут диалог. — Леви так похож на тебя. Повадки, внешность, характер. Он копирует твою речь, Кенни, — с отцовской нежностью заявил Ури. — Как бы я не старался, его объектом для подражания являешься ты. И настоящим отцом можно назвать тебя. — Да я даже не старался, — сконфузился Кенни. — Мальчик называет отцом тебя, так что все твои рассуждения и выеденного яйца не стоят. — Может, тебе стоит быть с ним помягче? — аккуратно спросил Ури. Чувства и мысли Кенни — запретная территория, даже для самого Аккермана. Никто доподлинно не знает, что творится у него там внутри. Но судя по тому, что Кенни регулярно топит эмоции в алкоголе — творится что-то нехорошее. — Да чтоб он совсем расклеился? Ты с ним сюсюкаешься, еще я буду? — возмутился Кенни, но без особого энтузиазма. — Ну, я же как лучше хочу. Просто общайся с ним почаще. Ему же интересно. Сам заметь, как у Леви глазенки загораются, когда ты его куда-то зовешь, — продолжал деликатно давить Ури. — Я тебя услышал. Харэ, ладно? Не порть мне настроение под Новый год, — оборвал его в свою очередь Кенни, начиная закипать. Больше всего на свете он ненавидел советы. Правильные, непрошеные. Все они указывают Кенни на то, как правильно жить, из чего исходит, что он-то живет не совсем правильно. Да, он много дерьмица как повидал, так и сделал за свою жизнь, но есть и эпизоды, которыми он гордится, так что назвать Кенни совсем уж плохим человеком нельзя, но и хорошим тоже. — Хорошо, Кенни, как скажешь, — Леви заметил, как отец в темноте кивнул. — А кто там подслушивает, а? Думал не заметим? — Я-я помыл посуду. — Ладно, садись. Че тут началось. О, Иван Васильевич! Ну, будем смотреть, — бросил Кенни, и отодвинулся, позволив Леви втиснуться. Дед Мороз не приходил — по крайней мере, Леви его не видел — но в полночь каким-то образом под елкой все же оказалась игрушка. И надо было видеть его лицо! Как? Каким образом? Неужели Кенни лгун, и чудо все-таки возможно? Ведь ну не было, не было еще пять минут назад никаких подарков! Пока маленький Леви с ошалевшим лицом стоял около ёлки, Ури смекнул и сфоткал его на фотоаппарат, а затем по-доброму засмеялся. Само торжество тоже получилось домашним, уютным и милым. Сели без двадцати минут, пили, болтали. Леви пил сок как не в себя, а после изображал алкогольное опьянение. Потом слушали обращение — ну, там все по классике, никто особо не вслушивался. А затем наступил самый торжественный момент, когда надо написать пожелание и сжечь его. Леви неловко ухватился за карандаш. Ему было стыдно, что в последние дни он опять так мало думал о маме, даже не заметил как-то, что это его первый в жизни Новый год без нее. Он оглянулся на взрослых и подумал, что, ну, наверное, ничего не будет, если он напишет в записке, как сильно скучает, и попросит маму вернуться или хотя бы отправить ему весточку, а не бананы. Ему не нужны тропические фрукты и деликатесы. Ему нужны её теплые мягкие руки — и ничего больше. Он чуть не расплакался, пока выводил «Вернис пажалста». А потом поспешно сжег записку. Кенни и Ури взялись за руки и поцеловались. Не так, как обычно целуются на Пасху — три раза, быстро, неловко, лишь бы это побыстрее закончилось. А как-то необычно, с толком, с чувством. Так даже мама его не целовала, она всегда выбирала для поцелуев Левин нос и щеки. Примерно так целовались люди в фильмах. Леви едва сдержался, ему тоже хотелось, чтобы его кто-нибудь поцеловал. Как давно этого не было! Кенни стесняется, целует сугубо в макушку головы, да и то раз в день при встрече. Ури иногда чмокает в лоб, но все это как-то несерьезно. На глаза навернулись слезы. Ну вот. Начинать Новый год с плача — дурная примета, не так ли? Леви трясущимися руками сжимал свой фуршетный бокал с соком — памятный, из того самого праздничного сервиза. Он слушал гимн и пытался взять себя в руки.Непонятно, отчего вдруг стало так тошно, и в комнате душно, и музыка оглушительно громкая, и все вокруг не на своем месте, даже елка мигает как-то подозрительно. К счастью, Ури заметил его замешательство и со словами «Ну ты чего, маленький» взял мальчика на колени, где Леви наконец разрыдался, пока отец, посмеиваясь, гладил его по спине. — Ты просто устал. Редко тебе доводится не спать до часу ночи, — мягко успокоил он. И правда — за день Леви пережил слишком много. — Я-я просто тоже хочу.. чтобы меня поцеловали, — прошептал Леви папе, часто моргая. — Ну конечно! Совсем забыли про нашего бедного мальчика, — Ури расцеловал Леви в обе щеки. Вот тебе и новогодний подарок. Хороший, теплый. Даже Кенни позже, когда Леви уже дремал, зашел в комнату и чмокнул его в лоб — подумал небось, что Леви уже спит и не заметит. Утром Леви ничего не вспомнил. Первые три дня нового года — вообще странное время. Оно быстро проходит, но тратишь ты эти часы явно не на продуктивную деятельность. Наоборот, самые простые дела отнимают больше времени и сил, чем обычно. Посуду помыть — уже достижение. По телевизору идут бесконечные концерты звезд разной степени испорченности, какой-то биатлон, неотличимый от прошлогоднего. Кенни решил, что замечательной идеей будет взорвать хлопушки в коридоре, так что купил каждому по две штуки — итого шесть. Это очень разнообразило их постновогодний досуг. Идея действительно оказалась прекрасной, праздничной и подарила всем кучу дофамина. Леви потом еще некоторое время игрался в этой горе мишуры, пока не стало понятно, что блесточки липнут ко всему. И вот по всей квартире на стенах висят кусочки бумажного мусора. Обнаружилось, что он забился в люстру, под шкаф, в кухонный гарнитур. Его будут находить еще в течении полугода по всей квартире. А убирать эту цветную фольгу — каторга. Пылесос с трудом засасывает блестяшки, они липнут к венику, а в тусклом свете сливаются с окружающей средой. Леви пытался помочь, но даже в шесть рук убрать это безобразие получилось только к концу третьего января. Четвертого числа Ури решил, что гнить дома все праздники — дурная затея. И вот его желание выбраться в центр было услышано: «семья» собралась и вылезла из нагретой норы, простояв в пробке битый час. На улице стоял крепкий морозец, было снежно и здорово — но только из окна такси. Когда все вышли из нагретой машины, обнаружилось, что новогодняя благодать подобна снежному шарику: если его разбить и посмотреть, что внутри, то уже не так красиво, к тому же холодно. На главных улицах началась новогодняя ярмарка, где за огромные деньги можно было съесть хот-дог, рогалик в глазури и какао. Ури ничего из этого не разрешил: «За эти деньги, говорит, можно в нормальном ресторане посидеть.» Нормальным рестораном оказался «Макдональдс», где было битком народу. Свой несчастный, корявый бургер Леви прождал двадцать минут, но зато как он был счастлив впоследствии! Такой теплый, вкусный, с румяными булочками... И никакие внешние уродства не испортят личину. С людьми все примерно так же. На следующий день после путешествия, Кенни свалился с температурой, а Ури превратился в заботливую сиделку и, подобно Матрене, не отходил от больного. Так что все праздничные концерты, гости и елки отменились. Леви было велено гулять на площадке, прямо как летом. Ведь, вероятнее всего, он подцепит заразу дома, чем подхватит её на морозе. Так Леви принял участие в битве снежками, построил ледяную базу, а когда катался на коньках, повстречал Эрвина. То самое футбольное поле, как обычно, залили, и оно стало новой точкой притяжения для встреч. Очень теплых, радостных встреч. Последний раз Леви видел Эрвина давненько — примерно неделю назад, а это ух как давно было! Вспомнив о подарке, Леви кабанчиком метнулся домой. Да-да, за той самой корявой новогодней елкой, на которой шарики кое-где квадратные, а ветви местами розоватые, потому что у кое у кого не вовремя сломался зеленый карандаш. Эрвин, в свою очередь, восхитился художеством, показательно отнес рисунок домой, и сказал, что поместил Левину работу в свободную рамочку и поставил на тумбочку у кровати. Не дай бог, Эрвин еще и перед сном будет наслаждаться этим убожеством. На его месте Леви бы отвернул рисунок от изголовья, дабы не схватить ночью паралич от ужаса, а при случае и вовсе пустил бы на растопку для мангала. Но, возможно, он слишком самокритичен, ибо Эрвин уж очень рьяно расхваливал его творение. Настолько, что у Леви покраснели уши. Кататься на коньках у Леви получалось куда лучше, чем у Эрвина. Он даже знал несколько элементов из фигурного катания, которым его обучила мама. Она богоподобно скользила, и Леви всеми силами старался ей подражать. Сейчас мама исчезла, однако Левин статус профи оставался неизменным. Для Эрвина же это была третья попытка покорить лед. Чем закончились предыдущие две — никто не помнил. Плохой знак. Смит же самоуверенно заявил, что «Лед — это просто твердая вода, а значит, тут действуют законы физики»… и тут же свалился. Леви с трудом сдержал смех и предложил свою помощь — как мудрый учитель и хороший друг. — Слушай, ну руки могут быть из задницы, но коньки — это все-таки про ноги, так что освоишься, — подбодрил Леви, пытаясь отлепить белобрысого от бортика. — Бортики — это для слабаков. — Леви, я спешу тебя расстроить, но ноги — это как раз те конечности, которые растут из жопы, — аккуратно поправил его Эрвин, вцепившись в Леви вместо бортика. Аккерман лишь горестно вздохнул — Упс. Ну, ты же не можешь быть совсем безнадежен, — Леви взял Эрвина за обе ладони и с необыкновенной аккуратность отвел его на метр от бортика. Смит даже умудрился не упасть, но дальше ехать не захотел. — И чего встал? Не тормози — ни меня, ни себя, — что-то во внешнем виде Эрвина привело Леви в замешательство. Он тщательно осмотрел друга и понял, в чем дело. — Ëбушки! Эрвин, а ну-ка быстро сел! — скомандовал Леви. Эрвин растерялся. Но ждать, пока до Смита дойдет, что от него просят, бессмысленно — проще просто толкнуть его, и он стопроцентно свалится. — Ой… — Эрвин поправил шапку. Леви опустился перед ним на колени и принялся насильно перешнуровывать ему коньки — Эрвин завязал их морским узлом, правда весьма дряблым, так что коньки свободно болтались на его ножках. — Может, прочтем инструкцию? Папа дал мне пособие для начинающих фигуристов,— Эрвин уже тянулся к своему рюкзачку, когда Леви дернул его за рукав и потащил на лед. — Твоя инструкция — это я. Вставай. Следующие полчаса Леви на пальцах объяснял ему принципы скольжения. Эрвин не единожды тянулся к пособию, однако его каждый раз грубо останавливали красноречивым взглядом: «Ты че, реально променяешь такого грамотного учителя, как я, на это?» — Если падаешь — падай вперед, — советовал Леви. Эрвин кивал и падал назад, шевеля ножками, как жук. Леви с выражением отчаяния раз за разом оттаскивал его к бортику за ноги. Но часы тренировок не прошли даром. После череды падений Эрвину наконец удалось проехать целых пять метров без поддержки. В тот момент Леви не смог сдержать гордую ухмылку. — Ну наконец-то! Все благодаря тебе и твоим педагогическим методам, — просиял Эрвин, шмыгнул носиком и поправил съехавшую набок шапку. Однако все хорошее когда-нибудь заканчивается, и даже безлимитная детская энергия на деле оказывается не бесконечной. Выдохшись, они уселись на ближайшую снежную гору и решили, что после такого насыщенного дня не грех заморить червячка. Поэтому Смит позвал Леви пить чай — ну или как пойдет — к себе в гости, отогреваться. Леви не отказался. Он гордился Эрвином и сам валился с ног от усталости, однако виду не подавал, бодро шагая рядом, словно для него это пустяк. Хотя, если честно, живот сводило от голода, а от рассказов Эрвина об импортном имбирном печенье все внутри сворачивалось в узел. Но тревожил его пузо не только голод — что-то странное и непонятное разливалось приятным теплом при виде улыбчивой пухлой мордашки Смитти. В книгах этот феномен обычно называют «бабочки в животе». — Ах, мне кажется, я больше никогда не смогу ходить… — Эрвин развалился на диване, на идеальную осанку у него уже не хватало сил. Чего уж там, они даже не смогли дойти до кухни, кое-как доползли до гостиной, да и то на карачках. Карл организовал спасательную операцию: заварил им какао «Несквик» для ободрения, сварганил бутербродов и в довесок предложил те самые шведские имбирные печенья. — Зато ты теперь умеешь кататься. Немного, — Леви устало улыбнулся и громко хлебнул какао. На хорошие манеры у него тоже не осталось сил. Впрочем, редко они у него вообще бывали. — Так значит, завтра снова? В полдень? — пьяно спросил Эрвин, будто не всерьез. Но Леви-то знал, что без пяти двенадцать Эрвин уже будет стоять возле подъезда — в наколенниках и нарукавниках.  — Да. Но будешь падать назад — я тебя брошу и уйду. Ты вообще-то тяжелый. Когда сладкое и мучное переварилось, детей потянуло в сон, накатила скука. Карл снова подсуетился — притащил огромный пазл на полторы тысячи деталей и свалил в закат. За тонкое понимание ситуации Леви даже проникся уважением. Чужой взрослый отец, у которого из увлечений гербарий и дебаты на «Дваче» — явно не лучшая компания для девятилеток. Леви никогда не был фанатом пазлов. Кушель отдавала предпочтение более понятным игрушкам — всяким плюшевым зайчикам, машинкам, всему такому — так что саморазвитие Леви ушло в область фантазий. Вот и сейчас, пока Эрвин терпеливо пытался собрать рыбий глаз из деталек, Леви сортировал фрагменты по цветам и размерам, докучая болтовней. — Че тебе подарили? Не вижу новых игрушек. Мне вот Рарити. Моя любимая, кстати, — гордо заявил Леви и прикусил язык. — Я давно её хотел, — оправдался он уже шепотом. — И вообще, Ури рассказывал, как всякие стартеры продают свое барахло за кучу денег, когда оно становится старым и ценным. Я вот тоже, может быть, о будущем думаю. Эрвин слегка прыснул со смеху, за что его огрели, но ласково. — Тебе вот пони подарили, а мне папа Библию. Сказал читать, — ответил Эрвин. — Всю прочитал? — Да. — Это сказка? — спросил Леви, наивно хлопая глазами. — Что-то в этом роде, — неуверенно ответил Эрвин. Леви улыбнулся и положил голову на сложенные локти, невинно наблюдая за Эрвином. Можно сказать, он любовался. Да, именно любовался — перед ним открылся прелестный вид. Напротив сидел такой милашка с мягонькими щечками, ярко розовыми, будто кто-то измазал их свёклой, взъерошенный после улицы, но с очень-очень серьезным лицом. Леви тоже умел смотреть грозно, почти как Кенни, правда, пока это выражение не вошло у него в привычку, и сейчас его взгляд был скорее придурковатым. А вот Эрвин с детства взирал на мир по-взрослому. Заметив, что за ним наблюдают, блондинчик поднял взгляд на Леви, и на мгновение его лицо озарилось милой непосредственностью. Леви вернулся под вечер. Из гостиной доносился храп — видимо, Кенни идет  на поправку. Он тихонько сбросил куртку на пол прихожей и пошел на свет — на кухню.Там Ури с умным видом корпел над книжкой, держа под рукой карандаш и пачку цветных закладок. Увидев сына, он улыбнулся и отложил чтение. — Вернулся-таки. Мы уж думали, ты с концами к своему Эрвину ушел. — Не ушел, — надулся Леви, стягивая с себя мокрый шарф и шапку. Путь домой слегка затянулся: на улице он повстречал Фарлана, и они подрались — без злобы, как кошки, играючи. Леви громко шмыгнул. — Устал? — ласково улыбнулся Ури. Леви залез к нему на колени. Он сильно устал и был готов расплакаться. — Да. — Ну ничего. Будешь чай? У нас осталось немного зефира и белёвской пастилы — твоей любимой. — Буду… только не вставай пока, — Леви сильнее сжал отцовский свитер. — А ты больше не уйдешь? Ты теперь с нами живешь, да? — Ну, не знаю, как Кенни скажет. А ты хочешь, чтобы я жил с вами? — загадочно спросил Ури. Таинственность — его второе имя. Он самый странный человек в жизни Леви. Мальчик не понимает, откуда Ури взялся, почему он любит его, как родного, почему у него нет своих детей, почему он иногда целует Кенни и читает Леви сказки, почему Ури думает, что мнение дяди вообще что-то значит и с ним надо советоваться. Последнее —самое непонятное. — Да, хочу. Я… э-э… люблю, когда ты готовишь и включаешь каких-то мужиков, которые поют о любви. Если ты опять уйдешь, мне будет этого не хватать, — Леви мнется, говорит быстро и слегка проглатывает слова.  Это его способ завуалированно сказать: «Я люблю тебя». Сейчас он совсем не тот самоуверенный мальчик с катка. Но Ури все понимает. Улыбается и ценит проницательность Леви. Мальчик говорил о тех моментах, когда на кухне готовит папа. Обычно это простые и знакомые всем блюда: гречка с мясом, молочная лапша, борщ на наваристом говяжьем бульоне с идеально нашинкованными овощами. Это совсем не те грубые солдатские супчики Кенни. Борщ, да и любое блюдо от Ури — совсем другой уровень. А на фоне — фортепианные сонаты, ноктюрны Шопена или старые романсы Вертинского. — Хорошо, Леви. Все будет, — Ури улыбнулся и чмокнул Леви в макушку. Аккерман-младший пожмурился, спрыгнул с колен и пошел подогревать воду для чая, робко спросив, не хочет ли папа тоже чашечку. Красные кончики ушей выдали его с головой, но Ури благодарно согласился.  В их семье образовалась странная традиция: в обязательном порядке пить вечерами чай. Причем — когда уже стемнеет, когда разговаривать особо не о чем, но можно послушать что-нибудь грустное и спокойное по радио.

***

Так прошли новогодние каникулы. Скромно, тихо, по-семейному. Ури остался жить в их мужском логове, только перевез свое барахло. Кенни более-менее оклемался, и теперь было непонятно — кашляет он от сильного мороза, простуды или курения. Все вернулось на круги своя. Правда, теперь в ванне на одну щетку больше, в шкафу пустого места меньше, комод с фотографиями стал еще более захламленным, а в прихожей стояли дорогие лакированные туфли. Леви, в свою очередь, тоже был занят: ежедневно мучил Эрвина на катке, и к последнему выходному дню они достигли весомых успехов. Каких — правда, непонятно, потому что проводить краш-тесты Эрвин отказался и до последнего, как утопающий, цеплялся за Леви мертвой хваткой. Но с таким учителем не научиться — невозможно. Жизнь продолжилась, слегка споткнувшись на новогодних каникулах, но вскоре быстро оправившись. Леви по-прежнему музицировал с Кармен, балуясь её выпечкой после занятий, а дома играл на нервах — специально для Кенни исполнял любимые, самые громкие и сложные произведения. Рисовал апельсины и цукини для Ури. Получал тройки по математике, дрался за друзей и просто так, но теперь аккуратнее, чтобы это было похоже на щенячьи игры, где оба участника понимают, что все «невсерьез». Вечерами он сидел в своей комнате, писал — точнее, переписывал в третий раз домашнее сочинение, потому что в первые две попытки допустил помарки. Сквозь неприкрытую дверь доносились раскаты смеха: взрослые, как обычно, смотрели какую-то малобюджетную комедию на ТВ. Леви думал, что теперь все наконец идет как надо — папа дома, Кенни дома. Возможно, они даже обнимаются. Леви видел, как они обнимались при встрече, как Ури иногда целовал Кенни на прощание в уголок губ или, если пригубит — прямо в губы. Это странно. Леви это немного смущает. Он неосознанно проводит параллели между собой и Эрвином. Иногда он ловит себя на мысли: если папа и Кенни близки и целуются, то, может, и ему можно… Нравится — действуй. Ведь так поступают взрослые? В кино — да. В жизни, наверное, тоже. Леви не особо внимательный, он предпочитает смотреть себе под ноги, а не на окружающих. Но в кино ведь не врут, верно? Да и с Эрвином ему хорошо — совсем как Ури с Кенни. Ему тоже хочется улыбаться, когда тот рядом. Леви замечает в нем те мелочи, которые, например, в Фарлане его не интересуют. Что ему до новых веснушек у этого балбеса? То ли дело веснушки Эрвина — они особенные. Леви в смущении прячет лицо в ладонях, будто его могут заметить или, того хуже, прочитать его мысли. Что скажет Кенни, если узнает, что он, как девчонка, фантазирует о сладко-приторных картинках? Что он скажет на то, что Леви проецирует на своих поняш их образы, и прекрасная Рарити нередко превращается в прекрасного Леви, завоевывающего сердце умной Твайлайт-Эрвина.

***

Обычно Леви вел себя нормально. И его мания никогда не превращалась во что-то большее, чем сильный подбадривающий удар в плечо на физре. Однако телесериалы для домохозяек до добра не доводят. И вот он оказался в казусной ситуации: в ноздри бьет запах старой пыли, луч слабого света пробивается сверху, и в нем растворяются крупинки пыли, витающей в воздухе. Да, он под лестницей. Это самое надежное место в прятках. Тут его находили всего один раз, да и мальчик, который знал о тайнике, сегодня не пришел на продленку.  Леви прижался спиной к ледяной стене. Его сердце колотилось так громко, что стук его был подобен маршу целой армии. Перед ним, слегка склонив голову из-за низкого потолка, стоял Эрвин. Он только что сказал что-то важное. Может быть, это сюжет недавно прочитанной книги или рецензия на новую серию их общего любимого мультсериала. Его глаза горели внутренним светом, который притягивал Леви, как маяк. — Эрвин… — имя сорвалось с губ Леви шепотом. Он сам испугался того, как произнес его имя — по-взрослому, слишком интимно. — А? — Эрвин вопросительно поднял брови, не видя бури в потемневших глазах напротив. Ну или сделал вид, что не замечает. Это же прием гения — вовремя притвориться дураком. Леви не стал ничего объяснять. Объяснения были для взрослых, для этих состоявшихся балбесов, которым обязательно надо все разжевывать. Внутри него бушевало только одно ясное, огненное желание, подогретое сотней украдкой увиденных поцелуев Ури и Кенни. Сделать так же, как они. Прямо сейчас. С Эрвином. Ведь все почти похоже: темно, как в прихожей, и тоже никого вокруг. Его логика была простой и неоспоримой: чувствуешь — действуй. Как в драках. Чувствуешь угрозу — бей первым. Он сделал резкий шаг вперед, зажав Эрвина между собой и стеной. В глазах Эрвина мелькнуло удивление, но он не успел отреагировать. Леви встал на цыпочки, изо всех сил вытянув шею. Его руки неуверенно схватили Эрвина за рукава кофточки, чтобы не упасть. И он прижался губами к губам Эрвина. Это был не поцелуй, как в кино. Даже не те легкие, но трепетные касания, как у взрослых. Это было неуклюжее, сухое и слишком сильно прижатие. Губы Леви сжались в напряжении — он не знал, что ими нужно делать. Надеялся, что подскажет сердце, однако то воздержалось от подсказок. Длилось это всего пару секунд — долгих и неловких. Леви почувствовал тепло чужой кожи, запах детского мыла и чего-то неуловимого, сугубо Эрвиново. Он услышал собственный стук сердца в ушах и неловкое ерзанье Эрвина. И… ничего больше. Ни молний, ни особого тепла, которого он ожидал, подсознательно сравнивая со счастливыми эпизодами из фильмов. Только оглушительная тишина и нарастающая волна паники: «Что я творю? Зачем я это сделал?» Он отпрянул, как от огня, стоило ему осознать весь ужас ситуации. Лицо Леви пылало, взгляд дико метался, не в силах подняться выше пуговиц на рубашке Эрвина. В этот момент мир стал гипердетализированным: каждая выемка, трещинка в стене отпечаталась в его памяти. Он возненавидел эту лестницу, эту школу, этот день, долбаный февраль. Он ждал крика, толчка, насмешки. Ждал, что его мир рухнет, что стены обвалятся, его придавит обломками, или случится взрыв, и его заденет ударной волной. Однако ничего не произошло. Эрвин выглядел обеспокоенным и глубоко смущенным — за себя и за Леви. Ситуация слишком выбивалась из кодификатора возможных сценариев. Леви склонен к импульсивным поступкам. Это могло быть что угодно: драка, личный разговор, глупая шутка, но это оказался поцелуй. Почему Леви так поступил? Мальчики не целуются. Поцелуи — это что-то для женихов и невест. Эрвин глупо посмотрел вокруг, на свои руки, которые лихорадочно скользили по телу, не находя иного выхода для напряжения. Страх Леви передался и ему: «Так не делают мальчики… Что теперь будет?» Эрвин попытался найти слова. Тут-то в нем и взыграла его преждевременная взрослость. Он понимал больше Леви, и вопрос его был не столько о чувствах — сколько о попытке осознать реальность произошедшего. — Леви… Это… Так же девочки с мальчиками делают? — голос у Эрвина тихий, растерянный. Он пытался понять, зачем Леви сделал то, что принадлежит к другой категории отношений. Понять, что он хотел этим сказать. Для Леви эти слова прозвучали как удар. Они подтвердили его смутное ощущение, что он совершил что-то неправильное, запретное. Ему нравилось воображать себя антагонистом в игре, но по правде он — добрый мальчик, и ему нравится делать пакости, но не что-то большее. Его детский мир, где поцелуй был просто выражением сильного хорошего чувства, дал трещину. Он резко дернулся, пробормотал: «Я… я не…» — и выскочил из-под лестницы, как ошпаренный. Бегом. Быстрее, прочь с места преступления. Эрвин же остался один в полумраке. Его щеки горели, а ум лихорадочно работал. Он никак не мог понять, как относиться к произошедшему. Смит приложил кончики пальцев к губам, повторно ощутив теплое прикосновение. Леви сбежал, даже не попрощавшись, не вымолвив ни одного вразумительного слова. Весь вечер он сидел тихий, как мышь, и даже Кенни, обычно равнодушный, обратил на это внимание и докопался со своей бесячей и неуместной заботой. Леви огрызнулся, чем едва не спровоцировал конфликт. Потом долго и громко плакал в подушку в своей комнате. Не напоказ — просто крик сам сдавливал горло, и сдерживать его было болезненнее, чем орать. После истерики наступили спокойствие, тоска и апатия. Ури тихо зашел, сел рядом и аккуратно стал поглаживать сына, словно пугливую лань. Леви даже не пискнул. Притворился то ли спящим, то ли мертвым. — Расскажешь, что случилось? — спросил он, чувствуя, что молчание невыносимо для обоих. — Нет! — рявкнул Леви и снова бросился в слезы. Спустя некоторое время затих. Теперь уже окончательно. Это так сложно, так неправильно. Его поступок — чересчур взрослый. Маленький детский мозг не мог переварить и осознать случившееся, дать поступку оценку, хоть как-то его трактовать. И как же ему чертовски не повезло поцеловать именно Эрвина — такого умного и проницательного, дающего фору детям намного старше его. Его прозрачные глаза, казалось, видели Леви насквозь, прожигали и стыдили. Он понимал, что рассказывать об этом никому нельзя, что надо сделать вид, будто им обоим это причудилось. Что завтра надо прийти в школу с веселой чудаковатой улыбкой, затеять игру с парнями, а потом втянуть в неё Эрвина, как ни в чем не бывало. Надо дать невербальный знак, что все в порядке, что это была просто игра. Но Леви был слишком разбит, чтобы изображать счастье. Благо Ури сам предложил завтра остаться дома, сославшись на какую-то неведомую болезнь. Леви ведь — ходячая липкая лента для всякой заразы. Отец, конечно, пытался добиться правды, но Леви молчал. Ури ушел, только когда мальчик заснул крепким и долгим сном. Но не всем сегодня повезло. Фея сновидений заглянула не во все окна. В соседнем подъезде, на шестом этаже, в тридцатой квартире Эрвин лежал в своей постели, энергично размышляя. Сна у него не было ни в одном глазу. Произошедшее его менее поразило. По крайней мере, он смог досидеть всю продленку, спокойно пришел домой, поужинал с отцом и сделал уроки. И только лежа в кровати, он почувствовал, как мысли начали пробиваться сквозь сухую аналитическую корочку его мозга. Мысли его были просты и логичны: «Почему Леви так поступил? Что теперь будет? И почему он сбежал, если мы могли просто поговорить?» К тому же он был немного обижен его резким побегом. «Я ведь ничего плохого не сказал! Не стал смеяться», — думал Эрвин. И чем больше он думал, тем тревожнее ему становилось. «А вдруг кто-то был рядом в тот момент? Одноклассники, учителя, родители?» Эрвин уже составил план «серьезного» разговора на завтра. Но какое разочарование его ждет, ведь ни завтра, ни послезавтра Леви не появится. А на выходных он специально не выйдет из дома, боясь, что его будут караулить.  Состояние Леви действительно становилось болезненным — настолько, что Ури даже вызвал на дом врача. Правда тот лишь развел руками: горло чистое, температуры нет, а апатия и тревога, по его словам, у малолеток бывает и по пустякам — вроде неподеленной игрушки. Леви же страдал туннельным зрением. Он не мог думать ни о чем другом, раз за разом прокручивая в голове момент своего позорного побега, пытался восстановить события, понять, что, черт возьми, подвигло его поступить так глупо. Находясь в раздумьях, он будто повзрослел на несколько лет. Сидя в кругу игрушек, он пустым взглядом смотрел на расставленных в рядок пони, не понимая, что с ними надо делать.