След от шрама

Настоящее. Портовый город, весна. Дом Мориямы. В комнате пахло дождём. Сквозь приоткрытое окно тянуло прохладой, и занавески тихо шелестели, как трава под ногами. Натаниэль сидел на полу, облокотившись на стену, с чашкой чая в руках, а напротив, на узком диване, Ичиро листал отчёты. У каждого было своё молчание — тяжёлое, многозначительное, но уже не враждебное. Это было новое, тревожно-спокойное ощущение, как будто шагнули за грань, но не упали. — Ты всё ещё злишься? — спросил Ичиро, не отрывая взгляда от бумаг. Натаниэль пожал плечами, сделал глоток и медленно ответил: — Я злился восемнадцать лет. Сейчас я просто устал. Это было правдой. Злость давно выгорела, как и всё остальное. Остались только привычки, которые Ичиро знал слишком хорошо. Прошлое. Южная Каролина, дом Веснински. 2009 год. Натаниэлю было девять, когда он впервые увидел кровь на стенах спальни. В ту ночь он не закрыл глаз, лежал на животе под кроватью, дрожал и держал в руках нож — кухонный, тупой, с деревянной ручкой. Это была единственная вещь, которую он смог унести с собой, когда прятался. Крики стихли ещё до полуночи, но он не осмелился выйти. Утром его нашёл отец. Длинный силуэт, запах алкоголя и табака, голос, не терпящий возражений: — Вылезай. Всё кончено. На кухне было тихо. Только синий свет телевизора мерцал в углу, и Мэри больше не двигалась. Он не заплакал. Просто смотрел, пока Натан Веснински не выругался и не закрыл ему глаза ладонью. — Забудь. Понял? Натаниэль кивнул. Он уже умел забывать. Настоящее. Ичиро закрывает папку и встаёт. Слишком резко, как всегда. Его движения — как приказ. Даже когда он делает чай или открывает окно, в них есть дисциплина. Натаниэль когда-то ненавидел это. Сейчас он смотрел, как Ичиро подносит к губам чашку, и думал, как мало в этом человеке изменилось за десять лет. — Почему ты позволил ему оставить меня? — вдруг спросил он. Ичиро замирает. Его взгляд — острый, как обломок стекла. — Это был не мой выбор. — Ты не пытался. Молчание. Занавеска бьётся о стену. — Я был ребёнком, Нэт. Как и ты. — Но ты знал. Все вы знали. Ичиро опускается на корточки перед ним. Впервые — на одном уровне. Его глаза близко, слишком близко. В них — не злость, а что-то, от чего Натаниэлю хочется отвернуться. — Я запомнил, как ты плакал, когда мы уезжали из Южной Каролины. Ты тогда не смотрел ни на кого. Даже на меня. — Я не плакал. — Врал бы ты лучше. Прошлое. 2014 год. Киото, частная академия "Ичиджи". Натаниэль стоит в холле, молчит. У него синяк под глазом, растрёпанные волосы, а в руках — мяч для экси. Мяч с тёмными разводами на обмотке, будто он держит не спортивный снаряд, а часть чего-то живого, раненого. Ичиро выходит из кабинета. Подходит. Его рубашка безупречно выглажена, воротник как по линейке. Он говорит спокойно: — Зачем ты подрался? — Потому что он сказал, что моя мама шлюха. Ичиро смотрит на него долго. Потом кивает. — Наказания не будет. Но в следующий раз — бей ниже. Натаниэль не отвечает. Только кивает. Они оба знали, что это не последний раз. Настоящее. — Ты всё ещё хранишь тот мяч? — Ты всё ещё знаешь, где он? Ичиро усмехается. — Знаю. Они молчат. Звук капель по подоконнику — как отсчёт времени, которое не вернуть. — Ты ненавидел меня, да? — Ичиро смотрит на него внимательно. — Нет. — Натаниэль встаёт. Медленно, как будто каждое движение даётся усилием. — Я хотел, чтобы ты вытащил меня. Чтобы ты сказал: "Поехали домой". — А я сам не знал, где он. Прошлое. 2018 год. Турнир. Сцена, которую потом будут помнить долго. Натаниэль выходит на поле. Его форма — цвета черни и золота. Его глаза — пустые. Он не улыбается, не машет зрителям. Он просто встаёт в защиту. На другой стороне — клантМориямы. Ичиро в боксе, за стеклом. Его взгляд — как нож. Они не говорят. Они не кивают друг другу. Но всё поле между ними натянуто, как трос. Один взгляд — и всё обрушится. Матч заканчивается поражением Лис. После — коридор. Тесный, влажный, пахнущий потом и кровью. Натаниэль вытирает лицо полотенцем, когда Ичиро подходит. — Ты стал лучше. — Ты стал холоднее. Ичиро протягивает бутылку воды. — Ты всё ещё злишься? — Всегда. Он берёт воду. Их пальцы касаются. Миг — и всё. Больше они не говорят. Настоящее. Ичиро идёт на кухню. Вода закипает. Натаниэль следом. Как всегда — тень, отражение, неотступный. — Почему ты пригласил меня сюда? — Ты сказал, что не знаешь, где дом. Я решил, что надо напомнить. Натаниэль усмехается. — А ты всё ещё думаешь, что можешь быть мне домом? Ичиро поворачивается. Его глаза спокойны. Только губы дрожат — почти незаметно. — Я могу попытаться. Настоящее. Портовый город. Весна. Дом Мориямы. Поздний вечер. Чай давно остыл, но Натаниэль продолжал держать чашку в руках, как будто от неё всё ещё исходило тепло. В комнате стало темнее — не потому что солнце ушло, а потому что воспоминания накрыли всё остальное. Ичиро не включал свет. В этом полумраке их лица теряли чёткость, но слова — наоборот — обострялись. — Ты знаешь, — вдруг сказал Натаниэль, не глядя, — я иногда представлял, что бы ты сказал, если бы нашёл меня тогда. После турнира. Или раньше. Когда я был на дне. Ичиро молчал. Он знал — не нужно перебивать. В голосе Натаниэля что-то трещало, ломалось, как лёд весной. — Иногда я мечтал, что ты приходишь. Просто приходишь, молча, без этих взглядов, без твоей чёртовой выдержанности. И говоришь: "Прости. Пошли домой". Он рассмеялся — глухо, как будто сам себе не верил. — А иногда… иногда я представлял, как ты проходишь мимо. Как будто не узнал. Как будто я стал для тебя никто. И это почему-то больнее. Ичиро закрыл глаза. Его спина всё ещё была прямой, руки — сложены перед ним, но в этом безупречном внешнем спокойствии теперь сквозила трещина. — Я приходил. В свой голове. Сотни раз. — А в реальности? — В реальности я боялся, что уже поздно. Что ты стал кем-то другим. Кем-то, кому я больше не нужен. — Я и стал, — Натаниэль прошёлся по комнате. В его походке была нервная, сдержанная злость, но не к Ичиро — к себе, к памяти. — Только не потому, что хотел. А потому что никто не пришёл. Он остановился у окна. Занавески уже не шелестели — ветер стих. Осталась только тишина и редкий, монотонный стук капель с водостока. — Ты знаешь, каково это — просыпаться каждый день и не быть уверенным, кто ты вообще? Он не ждал ответа. — Я не знаю, кто я. Всё, что у меня было — это злость. И этот мяч. Понимаешь? Дурацкий, изношенный мяч, как единственное, что было моим. Потому что всё остальное — отобрали. Ты, он, академия, эти чертовы правила. Ичиро встал. Осторожно, как будто каждое движение — шаг по хрупкому стеклу. — Я не могу вернуть то, что ты потерял. Он подошёл ближе, но не дотрагивался. Просто стоял рядом, на расстоянии дыхания. — Но я здесь. Сейчас. Если ты ещё хочешь, чтобы кто-то остался. Натаниэль долго смотрел в окно. Потом развернулся. В его глазах больше не было гнева. Только усталость. Такая, которую не вылечить ни сном, ни покоем. — Ты всё ещё боишься прикоснуться ко мне? Ичиро чуть приподнял бровь. — А ты — позволишь? Пауза. Тяжёлая, как разлука. Натаниэль подошёл. Остановился совсем близко. Его рука медленно поднялась — будто сам удивлялся, что делает — и коснулась воротника рубашки Ичиро. — У тебя всё ещё те же духи. Его голос дрогнул. — Я помнил этот запах, даже когда всё остальное стиралось. Ичиро не ответил. Он только взял ладонь Натаниэля в свои руки. Молча. Осторожно. Как что-то давно утерянное. — Я не хочу, чтобы это было началом, — сказал Натаниэль вдруг. — Почему? — Потому что у нас никогда не было конца. Мы так и не прожили боль до конца. Не отпустили. Ичиро наклонил голову. Их лбы почти соприкоснулись. Это было не признание. Не поцелуй. Это было молчание двух людей, которые выжили — по-своему, но не целыми. — Тогда проживи её сейчас. Со мной, — сказал он. Прошлое. 2015 год. Рейс из Токио. Аэропорт. Натаниэль сидел у окна и смотрел, как самолёт набирает высоту. В ушах — давило, в голове — гул, в груди — пустота. Он улетал не домой. Он улетал от. В соседнем кресле — никого. И это было честно. Никто тогда не должен был сидеть рядом. Перед отлётом он нашёл письмо от Ичиро. Сухое, формальное. Как будто между ними не было ни года под одной крышей, ни ночных тренировок, ни боли от победы. > "Ты принял решение. Я его уважаю. Будь осторожен." И всё. Натаниэль сжал письмо в кулаке и закрыл глаза. Он не плакал. Уже тогда не умел. Но внутри что-то щёлкнуло. Как переключатель. Или как затвор. Настоящее. В комнате снова пахло чаем. Но теперь — ещё и дождём, пылью, временем. Натаниэль всё ещё стоял рядом. Ичиро не отпускал его руку. — Я боюсь, — сказал он вдруг. — Что ты уйдёшь. Когда я наконец-то поверю, что ты останешься. — Я тоже боюсь, — ответил Ичиро. — Что я останусь, а ты — не простишь. — А если я не умею прощать? Ичиро закрыл глаза. Медленно вдохнул. Потом прошептал: — Тогда я научусь ждать. Снова. За окном дождь начал идти сильнее. Но в доме было тихо. И эта тишина — впервые за много лет — не была пустой.