Замкнутый цикл.

Тишина после второго выстрела была не просто отсутствием звука. Это была пустота, вывернутая наизнанку. Бездна, поглотившая даже эхо собственного конца. Мир не просто затих — он перестал быть. В этом небытие не было ни боли, ни страха, ни мыслей. Только лишь холодная, абсолютная темнота, лишенная даже понятия времени. После прозвучал толчок. Не физический, а сущностный. Как будто Вселенная, затаив дыхание, внезапно выдохнула. Первым ощущением Джона Опасного был звук. Глухой, нарастающий стук. Ритмичный и навязчивый. Он узнал его мгновенно — это было его собственное сердце, бешено колотящееся где-то в глубине грудной клетки, будто пытаясь вырваться наружу. Одновременно с этим пришло ощущение холода. Сырой, пронизывающей земляной холод, впитывающийся сквозь тонкую ткань гавайской рубашки в спину. В одно время с тем прибыло и ощущение запаха — прелый, влажный запах лесной подстилки, смешанный с... С чем-то металлическим и сладковато-тяжелым. Джон застонал. Не от боли — от невыносимой тесноты возвращения. Глаза открылись с трудом, веки казались свинцовыми. Первое, что он увидел сквозь мутную пелену — темные, почти черные ветви сосен на фоне светлеющего неба. Рассвет? Они пробыли здесь всю ночь? Попытка пошевелиться вызвала волну тошноты и головокружения. Он продолжал лежать на спине. В памяти всплыл калейдоскоп кошмаров: черная слизь, ломающая кости, зеленое пламя, пожирающее плоть, холодный ствол пистолета у виска... И лицо Егора. Нечеловечески спокойное, с глазами, в которых горел ад безумия и отчаяния.

Выстрел.

Джон вскинул руку к правому виску, туда, где он ощутил пулю, откуда мог видеть брызги собственной крови. Его пальцы наткнулись на кожу — целую, влажную от пота, горячую. Не было ни раны, ни дыры, ни липкой крови, лишь рубец, а также странное ощущение жжения под кожей, как от сильного удара. Он ощупал грудь, живот — ничего. Цел. Непонятно. Невозможно. Он с трудом приподнялся на локтях, и взгляд его упал на фигуру, лежащую рядом. На Егора Линча. Дыхание Джона перехватило. Журналист лежал на боку, лицом к нему. Левая рука была неестественно выброшена вперед, пальцы сжаты в кулак. Правая все еще сжимала пистолет. На его виске, прямо над скулой, зияла страшная рана. Входное отверстие. Маленькое, аккуратное и темное. Из него медленно, почти лениво сочилась струйка густой, почти черной в предрассветном свете крови. Она стекала по щеке, смешиваясь с грязью и падая на пожухлую траву. Лицо Егора было бледным как мел, рот полуоткрыт, глаза закрыты. Он был мертв. Совершенно и неопровержимо мертв. Джон видел это. Знал это. Ведь это он.. Линч сам... Но тут случилось нечто, от чего кровь застыла в жилах писателя. Рана на виске журналиста начала меняться. Сначала края темного отверстия зашевелились. Не кровь сочилась — сама плоть будто ожила. Микроскопические волокна тканей, словно крошечные щупальца, потянулись друг к другу через кровавую пропасть. Они сплетались, срастались с невероятной, жуткой скоростью. Кровотечение замедлилось, затем вовсе прекратилось. Темная дыра сжималась, уменьшалась, превращаясь в рваную, но уже явно закрывающуюся рану. Кожа вокруг нее натягивалась, розовела, а сама рана вскоре исчезла. Остался лишь свежий, ярко-красный рубец, похожий на недавний ожог или глубокую царапину, да и тот рубец также начал бледнеть, сливаясь с цветом кожи. Джон замер, не в силах оторвать взгляд, не в силах даже дышать. Он наблюдал чудо и кошмар одновременно. Воскрешение, регенерацию. То, что он видел только в самых безумных фильмах ужасов или после встреч с нечистью, которую они с Линчем преследовали. Но это был его друг. Человек. Пока заживал висок, другие повреждения на теле Линча аналогично начали преображаться. Темные, жестокие синяки, проступавшие на лице и шее — следы собственных, отчаянных ударов Джона, когда он пытался вырваться — начали менять цвет. Лиловые и черные пятна стремительно желтели, бледнели, рассасываясь прямо на глазах. Даже мелкие порезы на руках от веток во время их схватки исчезли, не оставив следа. Единственным напоминанием о насилии, помимо свежего рубца на виске, остались несколько желтовато-зеленоватых пятен на шее и груди Егора — синяки, которые, казалось, заживали чуть медленнее, словно тело расставляло приоритеты, начиная с самых смертельных ран. И тогда грудь Егора резко вздыбилась. Он судорожно, с хриплым всхлипом вдохнул воздух, подобно утопающему, выброшенному на берег. Глаза его дико распахнулись. В них не было осознанности, только чистый, животный ужас, смешанный с физической болью возвращения к жизни. Он закашлялся, сплевывая слюну, и судорожно схватился за грудь, где мгновение назад его сердце еще не билось. Джон отпрянул, ударившись спиной о то же дерево, к которому его прижали перед выстрелом. Он смотрел на воскресшего друга, а в его душе бушевал ураган эмоций: невероятное облегчение, что он здесь, что они оба живы, дикий, первобытный ужас перед увиденным и... Ярость. Глубокая, черная, обжигающая ярость, поднимающаяся из самой глубины его существа где-то из под диафрагмы тошнотворным комом. — Ты... — голос Джона сорвался на хрип. Он вскочил на ноги, шатаясь, но не от слабости, а от нахлынувшего гнева, — Ты! — он заорал, указывая дрожащим пальцем на Егора, который, все еще приходил в себя, сидя на земле, и тяжело дышал, с ужасом ощупывая свой целый, но залитый холодным потом лоб и свежий шрам на виске, — Ты пристрелил меня! Ты направил на меня пистолет! Ты... Ты хотел убить! Меня! Нет! Ты убил меня! Егор вздрогнул от крика, поднял на Джона взгляд. В его темно-зеленых глазах еще плавал туман шока и посмертного ужаса, но сквозь него уже пробивалось осознание. Осознание того, что он сделал. И того, что Джон знает. Он не сказал ни слова, не попытался встать. Журналист просто сидел, сгорбившись, принимая этот крик, этот обвинительный палец, эту ненависть, бьющую из каждого слова писателя. Его собственные руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. На лице не было ни оправдания, ни мольбы. Только тяжесть неподъемной вины и усталость, глубже любой пропасти. — Я кричал! — Джон шагнул к нему, его лицо искажала гримаса боли и гнева. Слезы, гневные и горькие, текли по его щекам, смешиваясь с грязью, — Я просил! Я умолял! А ты… Ты прижал меня к этому дереву как какого-то зверя!... И выстрелил! Я чувствовал! Чувствовал холод ствола! Слышал щелчок! чувствовал... — его голос окончательно сорвался. Он ткнул пальцем себе в висок, туда, где горело, где остался лишь внутренний шрам, — Там до сих пор болит! Болит, Линч! Понимаешь? Я умер! От твоей пули! Егор опустил голову. Его плечи слегка содрогнулись. Он не плакал. Казалось, все слезы он выплакал в бесконечных петлях. Но этот жест — жест абсолютной сломленности, признания вины без слов — был страшнее любых рыданий. — А потом... Потом ты..— Джон задохнулся, снова глядя на свежий шрам на виске друга, на его синяки — немые свидетели его собственного отчаянного сопротивления, — Ты... Воскрес. И я… Я видел... Как это... Как твоя голова... — Он не смог договорить. Его вырвало. Резко, судорожно, прямо на пожухлую траву. Он стоял, согнувшись, трясясь всем телом, выплевывая горечь и ужас, ощущая как болезненные судорожные спазмы проходятся по мышцам живота. Когда приступ прошел, он вытер рот рукой, дыхание его было прерывистым, хриплым. Ярость сменилась ледяным оцепенением. Он посмотрел на Егора, который так и не поднял головы. — Ты сумасшедший, — прошептал Джон, и в его голосе не было уже крика, только леденящая констатация факта, — Полностью, окончательно и... И ты опасен. Для всех. Для меня. Он повернулся и пошел. Не к мельнице, не к реке. Просто ступал прочь. Шаги его были неровными, он спотыкался о корни, но шел, не оглядываясь. Ему нужно было просто уйти. От этого места, от этого кошмара, от него. Егор остался сидеть на земле. Он смотрел вслед уходящей спине друга, по его грязной, порванной в нескольких местах гавайской рубашке. Парень видел, как плечи Джона содрогнулись от рыдания, которое тот подавлял. Он знал, что Джон прав. Каждое слово. Журналист был опасен. Он убил своего друга своими руками и заслуживал только этой уходящей спины. Егор не знал, сколько времени просидел так, погруженный в пучину собственной вины и отчаяния. Звук работающего двигателя заставил его вздрогнуть. Знакомый, родной звук машины Джона. Он поднял голову. Машина Джона — та самая «Ласточка», которая еще вчера (или в прошлом цикле?) была перевернута, с разбитым лобовым стеклом, помятая в хлам — стояла на грунтовой дороге, метрах в пятидесяти от него. Идеальная, безупречная. Лобовое стекло сияло чистотой, кузов был ровным, без единой вмятины или царапины. Как будто только что с мойки и полировки. Джон сидел за рулем, положив голову на руки, обхватившие руль. Его спина выражала предельную усталость и опустошение. Егор медленно поднялся. Каждое движение давалось с трудом, будто тело помнило смерть и неохотно возвращалось к жизни. Он подошел к пассажирской передней двери. Джон не повернулся, не посмотрел на него. Он просто сидел, уставившись в пространство перед собой сквозь чистое стекло. Егор открыл дверь и сел на сиденье. Запах старого пластика, дешевого освежителя воздуха «Хвоя» и.. Джона ударили в нос. Обычный, знакомый запах его машины. Такой желанный и такой чуждый сейчас. Он пристегнулся — механический жест. Джон все еще не двигался. — Петля... — начал было Егор, голос его скрипел, подобно несмазанной двери, — Она... Закончилась. Артефакт исчез. Я... Чувствую. Джон резко повернул голову. Его глаза, красные от слез и, видимо, побочных эффектов от воскрешения, горели холодным огнем. — Заткнись, — прошипел он. Голос был тихим, но в нем дрожала сталь, — Просто... Заткнись. Ни единого слова. Скажешь — выйдешь и идешь пешком. Понял? Егор сжал губы и кивнул. Один раз, коротко. Он понял и заслужил. Журналист откинулся на спинку сиденья, уставившись в окно на пробуждающийся лес. Синяки на его шее и груди ныли тупой болью — напоминание о яростном сопротивлении друга, о его отчаянной борьбе за жизнь, которую он, Егор, так легко отнял. Шрам на виске пульсировал. Джон резко включил передачу, дал газу. Машина дернулась с места, поднимая облако пыли. Он вел яростно, почти агрессивно, вжимая педаль газа в пол на относительно ровных участках, резко тормозя перед кочками. Он не смотрел на Егора. Смотрел только на дорогу, сжав руль до побеления костяшек. Напряжение в салоне было осязаемым, густым, словно смог. Оно давило на виски, затрудняло дыхание. Они проехали мимо мельницы. Егор невольно повернул голову. Полуразрушенное здание стояло, как и прежде, но теперь оно казалось просто старым, заброшенным строением, а не средоточием нечеловеческого ужаса. Тишина вокруг была обычной, лесной. Не той гнетущей, предсмертной тишиной петель. Даже Черная речка, мелькнувшая за деревьями, не казалась такой уж зловещей — просто грязная лесная речушка. Джон вырулил на более-менее приличную грунтовку, ведущую к трассе. Скорость немного сбавилась, но напряжение не спадало. Егор рискнул украдкой взглянуть на друга. Профиль Джона был резким, непроницаемым. Только нервный тик у правого глаза выдавал бурю внутри. Прошло, быть может, полчаса. Солнце уже поднялось на уровень деревьев, заливая салон холодным, но ясным светом. Джон вдруг резко свернул на обочину и заглушил двигатель. Тишина, наступившая после рева мотора, оглушила. Писатель не сразу повернулся. Сидел, глядя вперед, тяжело дыша. Потом медленно повернул голову. Его взгляд, полный боли, гнева и чего-то еще — недоумения? Тоски? — уперся в Егора. — Почему? — спросил он тихо. Гораздо тише, чем орал раньше, но в этом шепоте было больше силы, — Почему ты это сделал? Дай хоть одно... Одно внятное объяснение. Одно слово, ради всего святого! Почему ты решил, что должен... Что имеешь право... Вышибать мне мозги?! Егор встретил его взгляд. В его глазах не было оправданий. Только глубокая и бездонная усталость и боль. Такая же, как у Джона. — Ты умирал, — прошептал он. Голос был хриплым, чужим, — Снова и снова. Разными способами. Жестоко, больно. Я видел это, помнил. Каждый раз я... Я не мог больше, не мог видеть это снова. Петля держала нас. Через разницу. Через то, что один всегда умирал первым. Я пришел к выводу, что если мы умрем вместе... В один момент, то разницы не будет. Петля сломается, — Линч на секунду замолчал, глотнув воздух, — Это был… единственный выход, который я видел. Последняя ставка. Я... Я не оправдываюсь. Просто объясняю. Джон слушал, не шевелясь. Его лицо оставалось каменным. Потом он резко отвернулся, снова уставившись в лобовое стекло. Его пальцы снова вцепились в руль. — Ты видел выход в том, чтобы застрелить меня, — произнес он ровно, без интонации, — И себя заодно. Это... Это не выход, Линч. Это безумие. Чистое, отвратительное безумие, — писатель снова завел машину. Рычание двигателя прозвучало как приговор, — И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть как ты на меня смотрел, как прижимал ствол, как... Стрелял. Он тронулся с места. На этот раз ехал медленнее, даже соблюдая ограничение по скорости в жтой глуши, но напряжение в салоне не уменьшилось, а лишь сгустилось. Между ними будто лежала пропасть. Дорога домой была долгой и молчаливой. Егор смотрел в окно на мелькающие сосны, на редкие поляны, на синеву неба. Он видел мир, но не чувствовал его. Журналист был жив, но внутри явно пуст. Синяки на его теле продолжали ныть, шрам на виске пульсировал. Он спас их? Да, но какой ценой? Он сломал нечто большее, чем петлю времени. Он сломал доверие. Дружбу. И возможно, навсегда. Джон рулил, давил на педали, его лицо было непроницаемой маской, и только по едва заметному дрожанию губ и слишком частому морганию можно было понять, что буря внутри него даже после продоледнич краткого диалога не утихла. Он ехал домой. Но дом ли это теперь? И кто теперь сидел рядом с ним? Друг? Или же вовсе призрак, несущий в себе страшную тень их общего кошмара и нестерпимую тяжесть его собственного предательства?

***

Месяц.

Тридцать дней.

Семьсот двадцать часов молчания.

Оно висело между Личем и Джоном тяжелее свинцового покрывала. Журналист превратил свою квартиру в склеп. Плотные шторы были задернуты, превращая дни в сумерки, а ночи — в кромешную тьму. Воздух стоял спертый, пропитанный запахом пыли, старой бумаги и немытой посуды, громоздящейся в раковине и на столе. Компьютер, обычно жужжащий фоновым шумом жизни, молчал. Экран был черным. Ютуб-канал? Заморожен. Последний ролик — обрывок репортажа с какого-то старого кладбища — висел без обновлений. Подписчики гадали, волновались, злились. Линч не открывал комментарии, почту также, как и дверь. Мир сузился до четырех стен, заваленных коробками от пиццы и дошираков, которые он заказывал раз в неделю, избегая контакта с курьером, просовывая деньги в щель. Он существовал. Не жил. Каждый день был копией предыдущего: проснуться от кошмара, где он снова и снова нажимает на спуск, ощупать шрам на виске — реальный, гладкий, холодный, уставиться в потолок, заставить себя встать, механически есть что-то из коробки, снова лечь. Синяки от отчаянных ударов Джона давно сошли, оставив лишь призрачное воспоминание боли. Но шрам... Шрам горел. Не физически. Он горел внутри, подобно клейму предательства. Как напоминание о том, что он сделал. Кому он сделал. Он видел Джона. В каждом теневом пятне на стене, в отражении темного окна телевизора. Видел его глаза в момент выстрела — широкие, полные непонимания, ужаса и последней искры надежды, что он одумается. Слышал его крик: «Нет! Линч! Нет!». Этот крик стоял в ушах постоянно, сливаясь с гулом тишины. Линч убил не просто друга, он убил доверие. Убил то, что было между ними все эти долгие годы — безумную, хрупкую связь, скрепленную общим страхом, абсурдным юмором и странной, непоколебимой, казалось, верой друг в друга. Теперь на месте этой связи зияла пропасть, заполненная льдом и тишиной. Внезапно ту самую столь привычную тишину нарушил звонок в дверь. Егор не пошевелился. Лежал на диване, укрывшись старым пледом, уставившись в пятно плесени на потолке. Курьер? Слишком рано. К тому же он просил оставлять у двери. Звонок повторился и куда настойчивее. Позде он перешел в стук. То был знакомый, нервный, чуть ли не яростный ритм. Сердце Егора упало, а потом заколотилось с такой силой, что больно отдало в грудину. Он узнал этот стук. Джон. Здесь. У его двери. Паника, холодная и липкая, обволокла его. Что делать? Не открывать? Притвориться, что спит? Что мертв? Но стук повторился, еще громче, требовательнее. Почти сразу же после этого послышался голос, приглушенный дверью, но невыносимо знакомый, срывающийся от напряжения: — Линч! Открой, мать твою! Я знаю, ты там! Открой, или я вышибу эту дверь ногой, клянусь! Угроза была не пустой. Джон в ярости был способен на многое. Егор с трудом поднялся с дивана. Ноги были ватными. Он пошел к двери, шаркая и волоча ноги, чувствуя, как дрожь бежит по всему телу. В глазке — искаженное рыбим глазом лицо Джона. Бледное, чуть нпряженное. Глаза за очками горели, но не безумием. Чем-то другим. Гневом? Отчаянием? Решимостью? Егор медленно, будто рука весила центнер, повернул ключ, отодвинул цепочку, открыл дверь. Джон стоял на пороге. Он выглядел не лучше Егора: темные круги под глазами говорили о бессоннице, волосы, обычно аккуратно прибранные под чёлку, торчали в разные стороны. На нем была не его фирменная гавайка, а знакомый свитер и джинсы. В одной руке он держал большую картонную коробку, от которой шел знакомый, дразнящий запах — жареного во фритюре куриного мяса, специй и чего-то сладковато-острого. Крылышки. Они смотрели друг на друга через порог. Секунду, две, а по ощущениям целую вечность. Воздух трещал от невысказанного. Джон первым нарушил молчание. Он грубо сунул коробку с крылышками в руки Егора. — Держи. Ешь. Ты выглядишь как смерть, ходячая. Егор автоматически принял коробку. Тепло от нее обожгло его замерзшие пальцы. Запах ударил в нос, вызывая одновременно тошноту и дикий, забытый голод. Он не мог оторвать глаз от Джона. Тот в свою очередь прошел мимо него в квартиру, не спрашивая разрешения. Он окинул взглядом хаос — завалы, грязные кружки, пыль. Его лицо скривилось в гримасе брезгливости, но он промолчал, ведь его дом был не лучше. Прошел на кухню, отодвинул груду грязных тарелок и поставил на освободившийся угол стола еще один пакет – с бутылкой колы и бумажными салфетками. Потом обернулся, упершись руками в стол. — Месяц, Линч. Целый месяц, — голос его был низким, сдавленным. — Ни звонка, ни смс, ничего. Как будто я... Будто я вообще не существую. Будто ты не существуешь. Ты даже канал свой похерил. Егор стоял посреди комнаты, все еще сжимая теплую коробку. Он не знал, что сказать. «Прости»? Это слово казалось таким жалким, таким неадекватным тому, что он совершил. — Я... — начал он, но голос предательски сорвался. — Ой, да завались, — резко оборвал Джон. Он не кричал, но в его тихом тоне была сталь, — Я еще не готов это слышать. Я не готов слушать твои объяснения, оправдания или что там еще. Я приехал не для этого. Он тяжело вздохнул, снял очки, протер переносицу. Без очков его лицо казалось куда уязвимее. — Я приехал, потому что... — он запнулся, ища слова, — Потому что эта проклятая петля... Она была для нас обоих. Ад, чистый ад. И ты... Ты нашел выход. Самый чертовски ужасный выход из всех возможных, но выход, — писатель снова надел очки, его взгляд стал жестче, — И да, я в бешенстве. Все еще. Каждый раз, когда у меня побаливает висок, или когда я вижу тебя во сне с этим пистолетом... Я ненавижу тебя в эти моменты. По-настоящему. Потому что ты сделал это. Ты направил ствол и выстрелил. В меня. Егор опустил голову. Внезапно коробка с крылышками вдруг стала невыносимо тяжелой. — Но... — Джон сделал паузу, заставляя себя продолжать, — Но я тоже там был. Я видел эти циклы. Не так ярко, как ты, наверное, но я помню страх и боль. Помню, как умирал по-разному. И я... Я понимаю. Понял уже потом. Что ты не просто так. Что это не было... Ну, чистым сумасшествием или желанием убить. Хотя, черт возьми, Линч, это было чертовски близко! — его голос снова поднялся, но тут же стих, — Ты видел единственный выход. Самый радикальный. Самый страшный и ты его выбрал. Ради... ради того, чтобы это закончилось. Для нас обоих. Он подошел ближе. Не вплотную, оставив дистанцию. Его взгляда не было видно за очками, а руки были сжаты в кулаки. — Я не прощаю тебя, — сказал он четко, глядя Егору прямо в глаза, — Не сейчас. Возможно, не скоро. Возможно, никогда полностью. То, что ты сделал... Это не та вещь, которую можно просто стереть. Но... — он махнул рукой в сторону коробки, которую Егор все еще сжимал, — Я привез крылья. Потому что голодать до смерти в этой помойке — это идиотизм. И потому что... Потому что я не хочу, чтобы эта проклятая петля забрала у нас все. Даже то, что от нас осталось. Поешь и приберись тут, ради всего святого. А потом мы подумаем, что делать дальше. С каналом, с делами. Со всем этим. Джон повернулся и направился к двери. Остановился на пороге. — И, Линч? — он не обернулся, — Не прячься больше. Это унизительно. Для нас обоих. Он вышел, притворив за собой дверь. Не хлопнул. Просто притворил. Егор стоял посреди своего грязного царства отчаяния, держа в руках коробку с крылышками. Тепло от нее проникало сквозь картон, согревая окоченевшие пальцы. Запах был невыносимо соблазнительным, в горле встал ком, но не от голода. От чего-то другого. От того, что Джон приехал, от того, что привез это, от того, что сказал: «Я понимаю», «не прощаю», и от того, что признал: «Не хочу, чтобы петля забрала все.» Он медленно донес коробку до кухонного стола, отодвинув локтем гору грязной посуды. Сесть сил не было. Он оперся о столешницу, дрожащими руками открыл коробку. Пар и аромат ударили в лицо. Золотистые, хрустящие крылышки. Порция, как всегда, самая большая. С соусом барбекю и сырным. Линч взял одно крылышко, то слегка обожгло пальцы, не болезненно. Он поднес его ко рту, откусил. В новой оьращовавшейся тишине раздался хруст. Сочность и знакомый вкус специй и кляра. И вдруг — предательская влага в глазах. Не рыдания, а просто тихие, горячие слезы, которые текли сами по себе, смешиваясь с жиром и соусом на губах. Он плакал не от облегчения и не от раскаяния. Егор плакал от этой нелепой, жуткой, хрупкой надежды, которую принес с собой Джон в картонной коробке с куриными крылышками. Надежды, что даже после выстрела в висок и воскрешения, даже после месяца ледяной пустоты, может быть что-то «дальше». Пусть тяжелое, пусть с трещиной, но дальше. Он доел крылышко, вытер рукой слезы и жир с лица. Потом взял следующее. Ел медленно, методично, чувствуя, как тепло еды разливается по закоченевшему телу. Он смотрел на грязь вокруг, пыль, немытую посуду, слепой экран компьютера.

«Приберись тут, ради всего святого.»

Линч доел второе крылышко, выпил глоток колы прямо из бутылки, ведь все его кружки были грязными, а после подошел к окну. Резким движением дернул шторы, те с громким шелестом разъехались. В квартиру хлынул слепящий, горячий свет летнего вечера. Воздух с улицы, тяжелый от запаха нагретого асфальта, пыльной зелени и далекого дыма мангалов, ворвался в спертое пространство. Он зажмурился, а потом медленно открыл глаза. Мир за окном был обычным, зеленым, даже жарким. Шумным от детских криков и жужжания мотоцикла где-то вдалеке. Живым. Он повернулся спиной к свету и посмотрел на оставшееся крылышки в коробке и на бутылку колы. Первым шагом к порядку стало не мытье посуды, сейчас разгребать завалы ему не особо хотелось. Линч подошел к другим окнам. Одно за другим, с усилием, будто отдирая их от рам, заросших пылью и паутиной, он распахнул их настежь. Свежий, хоть и теплый, поток воздуха ворвался в квартиру, шевеля бумажки на столе, разгоняя запах затхлости. Звуки улицы стали громче, навязчивее, реальнее. Парень взял коробку с оставшимися крылышками и вторую бутылку колы. Подошел к входной двери. За ней была тишина. Линч взялся за дверную ручку, намереваясь закрыть дверь, но остановился. На ступеньке крыльца, спиной к двери, сидел Джон. Он сгорбился, локти на коленях. Его плечи были напряжены, голова опущена. Писатель просто сидел, смотря куда-то в сторону закатного неба между домами, слушая тот самый шум улицы, который теперь доносился и из распахнутых окон Егора. Тот в совб очердеь замер на пороге. Потом, не говоря ни слова, шагнул наружу. Жаркий воздух обволок его, как одеяло. Он осторожно обошел Джона и опустился на ступеньку рядом, оставив между ними расстояние в полметра — дистанцию, которую еще нельзя было сократить. Поставил коробку с крылышками между ними, поставил колу, а после достал одно крылышко и начал есть. Джон не повернулся, не вздрогнул. Он лишь краем глаза увидел движение, почувствовал знакомый запах, услышал тихий хруст. Пистель пытался сеюя пересилить, но минуту спустя он медленно протянул руку, взял крылышко из коробки, потом открыл колу. Первый глоток был долгим. Они сидели так на горячих ступеньках в летних сумерках. Не глядя друг на друга, не произнося ни слова. Только ели крылышки, вытирая липкие пальцы о джинсы, пили холодную колу, которая шипела на языке, и смотрели в одно и то же небо. Небо, окрашивающееся в персиковые и сиреневые тона заката. Небо, под которым они столько раз сидели после дел — уставшие, грязные, но вместе. Небо, под которым Джон умирал, а Егор сходил с ума. Небо, под которым они сейчас просто сидели и ели крылышки. Тишина между ними была густой, насыщенной всем невысказанным: болью, гневом, страхом, пониманием, виной. Но это была не мертвая тишина прошлого месяца. Это было молчание, наполненное звуками жизни: криками детей, лаем собаки, музыкой из какого-то палаточного лагеря где-то поблищости, жужжанием москитов. Наполненное простым, почти священным актом совместной еды. Говорить было не нужно, ведь слова могли только разрушить эту хрупкую, только что родившуюся реальность. Реальность, где они снова могли сидеть рядом. Где шрам на виске Егора пульсировал чуть слабее под теплым ветерком, а висок Джона ныл не так остро. Где коробка из-под крылышек, стоящая между ними на деревянной ступеньке, была самым важным мостом через пропасть. Они доели. Остались только косточки, смятые салфетки и пустая бутылка. Сумерки сгустились в синеву. Джон встал первым. Он потянулся, его позвонки хрустнули, послышался облегченный вздох. Парень посмотрел на небо, потом мельком — на Егора, который все еще сидел, подняв лицо к первым звездам. — Ладно, — произнес Джон хрипло, первое слово за вечер не обращенное конкретно к Егору. Просто констатируя факт окончания трапезы, — Завтра... завтра позвоню. Он не сказал «позвони мне», просто «позвоню». Это значило все и ничего, что будет следующий шаг, что молчание кончилось, и они попробуют. Писатель спустился по ступенькам к своей «Ласточке», безупречно сверкавшей в свете уличного фонаря. Сел за руль, завел двигатель и уехал, не оглядываясь. Егор остался сидеть на ступеньках. Слушал, как звук мотора растворяется в летней ночи. Смотрел на звезды, которых становилось все больше. Чувствовал тепло дерева под собой и легкий ветерок, гуляющий по его грязной футболке и красной рубашке. Внутри все еще было тяжело. Пустота не заполнилась за один вечер, горечь выстрела никуда не делась, но было что-то еще. Ощущение чистого, распахнутого окна за спиной и слабый, едва уловимый вкус соуса барбекю, остроты и надежды на губах. Он поднял лицо к темнеющему небу, закрыв глаза, и просто дышал. Глубоко. Впервые за долгий месяц.