Ты пахнешь свободой

Душно. С самого утра у мамы плохое настроение — Веритас всегда это чует. Ее запах, золотой лилии и шелка, забирается в легкие и царапает изнутри. Вместе с запахом идут эмоции, из которых член семьи может вычленить малое: сорванная сделка, новая партия, что там еще у нее может случиться. Веритасу нет дела, он пытается писать новую работу. Попишешь, когда у тебя болит голова. Веритас родился гением, но это может быть тяжело, когда вас в семье таких трое, и ты — наименее агрессивный. Выдохнуть получается, когда мама уезжает. Веритас не взаимодействует ни с кем, включая обслугу, и так восстанавливает собственное душевное равновесие. Покой. Тишина. Те состояния, которые его родители не ценили, за желания которых осуждали. Веритас хотел бы жить один, но кто его пустит. Один удар от феромонов мамы, и он цепенеет, а она не стеснялась бить каждый раз с тех пор, как он освоил собственные. Будто напоминала каждый раз: будь сильнее. Будь лучше. Иначе ты не заслуживаешь существовать. Он слышит, как мама возвращается, но сейчас ее запах не бьет через две двери. Удается дописать до конца введение, что несложно при готовой работе, после чего в его дверь стучат. Спасибо, что хоть стучат. — Веритас, — нетерпеливо говорит мама, и Веритас как-то не готов к тому, что за дверью она окажется не одна. С ней софт. Худой, выряженный в золото, с очаровательным ошейником и пустым взглядом. Кажется, мама крепко держит его феромонами, вымывая мозг: бедолага. Если мама хотела держать, она держала, даже могла удержать слабых фералов. Иногда пробовала на Веритасе — но уж это он мог отбить. Впрочем, возможно, его мама не самое страшное, что случилось с этим софтом. — Что это? — спрашивает Веритас, прочистив горло. Мама улыбается, ее взгляд направлен куда-то мимо него. — Это подарок, — мягко, но уверенно говорит она. — В твоем возрасте хорошо иметь софта. Надеюсь, твоих сил достаточно, чтобы удержать его под контролем. И ее голос выражает очень легкое, но сомнение. Веритас бесится. Веритас выдыхает — и толкается запахом между ней и софтом, забирая контроль. Мама довольно легко его уступает, но Веритас знает, к чему это все. Мама всегда проверяет, насколько он слаб. Сможет ли он. Справится ли. Веритас давно научился играть в эту игру, только сейчас он теряется. Это абсолютно ненужный ему софт, зачем ему раб, что в своей жизни он сможет оптимизировать его присутствием? У софта прекрасные глаза трех оттенков, клеймо на шее и белоснежная кожа, с которой явно свели все несовершенства. Он похож на золотую птицу. Которая крепко, не по-птичьему сидит на его, Веритаса, поводке. Он пахнет медом — а еще сталью, обожженной кожей, не живой, а как когда подпаливают швы сумок. Он даже чем-то напоминает запахом маму Веритаса: в них сквозит это золото. Поразительно. — Полагаю, я не могу сказать нет, — вопросительно не спрашивает Веритас, и его мать пожимает плечами: — Можешь заставить его убить себя, если не нужен, — Веритас вздрагивает, и его слабость видят. — Это не просто софт, это раб, Веритас. Ты столкнешься с ними, когда поймешь, что научное сообщество не для тебя. Я передам тебе свою долю, и лучше учиться сейчас. На этом она уходит. Дверь едва не закрывается, но Веритас придерживает ее рукой. У софта все еще нет сознания во взгляде. Держать кого-то… поразительно. Веритас учился, разумеется — на слугах, на свободных софтах, которым покровительствовала его семья. Но даже так приходилось передавливать их, делать почти больно, они тренировались всю жизнь, а здесь — раб. Без малейшей подготовки. Золотая пустота. — Заходи, — говорит Веритас, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. Слушаются малейшего звука его голоса. Малейшего жеста. Софт идет уверенно, у него легкие движения, и он кажется безмерно красивым из-за своего одеяния — лица Веритас за ним почти не видит, хотя оно открыто. — Как твое имя? Стой, — Веритас медлит — и ослабляет воздействие. Софт выдыхает. Он опускает ресницы, а потом смотрит уже совсем прямо. Веритас все равно придерживает его запахом — мама говорит, что это как держать руку на чьем-то плече — но он дает софту свободу. Относительную. — Авантюрин, — выдыхает софт, и это странно: если не золото, то ему куда бы больше подошел Янтарь. Но Веритас не спрашивает, ему интересно другое. — Это твое имя, имя, которое тебе дали в прошлом, или имя, которое тебе дала моя мать? Тонкие брови изгибаются. Авантюрин покачивается на мысках, будто забывается. Это даже мило. — Которое мне дали. Я уже давно с ним, господин. Веритас кивает. А потом, всполыхнувшись, говорит: — Мое имя Веритас, — он говорит это не в расчете, что софт будет его так называть. Но знать должен. — Если моя мать будет перехватывать над тобой контроль, ты будешь говорить мне. — А если спрашивать про вас, господин? — невинно уточняет Авантюрин. Приходится поморщится. — Будет. Отвечай… как сочтешь нужным, — он осознанно дает Авантюрину правду на свободу выбора. Хоть в чем-то. — Мне нечего от нее скрывать, кроме тех вещей, которые каждый человек сочтет интимными. Авантюрин кивает. Его тело немного расслабляется, а ладные пальцы обхватывают предплечья. Голос у него тоже медовый, говорит он плавно, расслабленно. — Господин желает, чтобы я доставил ему удовольствие? Веритас вздрагивает, но Авантюрин понимает это как намек — делает несколько быстрых шагов, касается пальцами его щеки — без спроса, все это он делает без спроса. — Я обучен разному, — методично выдыхает Авантюрин. Кажется, его глаза сияют. — Думаю, что способен удивить вас. И он единым, плавным движением опускается на колени, будто не напрягая ни одной мышцы в теле. Ему идет. Ему кошмарно идет стоять на коленях и смотреть на Веритаса вот так, с легким лукавством. Да у его софта есть характер. — Не надо, — быстро говорит Веритас и наклоняется, чтобы коснуться его плеч. Авантюрин еще и горячий, горячее его по ощущениям. — Поднимись, я… я сейчас не хочу. Авантюрин послушно поднимается, цепляясь пальцами за пальцы. Он выглядит немного расстроенным. Но он послушно кивает, кусая губы, а затем так же мягко уточняет: — Есть ли еще что-то, для чего вы могли бы меня использовать сейчас? — Я… не знаю, — Веритас качает головой. — Я же не планировал тебя получать. Ты грамотен? Мне мог бы пригодится человек, просматривающий мои работы еще раз. Авантюрин задумывается — и медленно-медленно кивает. Отрицательно. — Боюсь, что не такой грамотный, как вы. Я умею делать некоторые вещи руками, я хорош в постели, но, — он немного неуютно горбится. — Но я быстро учусь. Если эта та область, в которой вы планируете меня использовать. У Веритаса вспыхивает взгляд. У него сложное отношение к рабству, его мать — крупная работорговка, построившая на этом свое богатство, его отец не боится ставить эксперименты над контролем сознания софтов, пытаясь усилить их способности до тех самых, истребленных столетие назад, со способностью не бить собственной агрессией по голове, а подчинять, захватывать разум будто это собственные желания человека. Мама бесилась, но они с отцом в целом друг друга постоянно бесили. Но неважно, кто человек перед тобой, каждый заслуживает права на образования. — Я… научу, — гордо говорит он и улыбается, потому что это первая хорошая новость за сегодня. — Я иногда учу младших… у меня хорошо получается. Но, — он останавливается, — есть условие. Хочешь ли ты учиться? По лицу Авантюрина пробегает непонятная тень. Он кусает губы и передергивает плечами, будто ему резко стало холодно. — Что если я скажу “нет”, господин? — все так же мягко говорит он. Веритас хмурится. — Значит, учить тебя будет трудно и тяжело. Мне это не интересно. Отсутствие тяги к знаниям убивает не хуже стали. Они молчат, смотря друг на друга, и, кажется, Веритас чего-то не понимает, потому что ответной реакции ждут от него, а какой — он без понятия. Не выдерживает Авантюрин: — И? — И? — Веритас откровенно тормозит… а, стой. — Я найду, как еще тебя использовать. — Хорошо, — Авантюрин склоняет голову. — Но я хочу учиться, господин. Это может быть приятный опыт для меня, если вам не жаль тратить свое время. Я обучен простой грамоте и чтению, но плохо пишу. Это… лежит в вашей области интересов? — Да, — Веритас кивает. Задумывается. — У тебя есть какая-нибудь другая одежда? Вещи? — Госпожа купила меня чистым и одела, — Авантюрин оглядывает себя, будто проверяет, что же носит. — Она сказала, что ответственность за бытовые удобства должна быть на вас, но она может взять на себя гардероб. — Она швея, — зачем-то говорит Веритас. — В свободное время она любит заниматься разным… у тебя есть любимые цвета? — Любимые? — у Авантюрина становится странный взгляд. — Рабу не пристало иметь предпочтений, господин. — Но тебя зовут Авантюрин, а он бывает разных оттенков, — возражает Веритас. Вздыхает. — Ты можешь выбрать любой из них. Авантюрин снова покачивается на носках. Ощущение, что он хочет зевнуть, но выправка не дает опуститься. — Зеленый, — наконец, говорит он, и Веритас кивает, записывая это в список дел. Как-то пустовато там сегодня. Он морщится, потому что болит спина, и кивает, снова на пробу касаясь сознания Авантюрина. Ему не хочется бить. Ему в целом не нравится идея подавлять своей волей живое существо. Живое, такое яркое, ему бы так пошли золотая пудра и украшения на коже. Но Веритас никогда не играл в куклы и не собирался начинать. Что вообще может быть приятно софту? — У тебя есть предпочтения в еде? Какие-то еще потребности, особенности организма? Авантюрин широко улыбается, и это неожиданно делает его лицо менее красивым, но более настоящим. — Я раб, господин. Я всеяден. Но, — он вдруг задумывается, — если вам угодно, чтобы я играл другую роль, скажите это. Играть я умею. Веритас высоко вскидывает брови. — Например? — Например, — Авантюрин снова делает пару шагов и касается его плеч, — я могу на минуту побыть добрым другом и сказать, что вы слишком много сидите. — Да ты что, — ехидничает Веритас и зло скидывает его руку. — Мне не нужны друзья. — Как вам будет угодно, — Авантюрин снова опускает голову и гладит, терзает свои пальцы. — Но как ваш раб, я могу предложить вам массаж. Это снимет часть боли. Массаж. Массаж — это хорошо. Главное, не потерять контроль в тот тонкий момент, когда его тело совсем расслабится, это Веритас знает. Он сам кусает губы, выдыхает, пожимает плечами — и говорит то, ради чего вообще создан этот софт: — Тогда раздень меня. И постарайся хорошенько.