Ты пахнешь свободой

В дверь стучат. Это не Авантюрин. Зачем ему стучать. Авантюрин еще долго не вернется — мама обычно тщательно подходит к делу. Веритас так устал работать, что готов отвлечься на что угодно. — Входите, — говорит он и встает. Входит Гефестия. Склоняет голову. У нее в руках поднос с чаем и двумя чашками. Странно. Веритас дергает плечом. Но это мило. Что чашки две. Она подумала об Авантюрине. Почему она подумала про Авантюрина? — Господин, — негромко говорит Гефестия. Опускает поднос на столик. Ничего не говорит по поводу незаправленной кровати. Веритас втягивает нос. Обычно от Гефестии не пахнет — она хорошо контролирует себя. Гефестия уродлива, но ее запах — это жасмин в период его цветения, резковатый, но славный… она несколько раз успокаивала Веритаса, когда мама срывалась. После того, как ослепла. Что-то не так. — Гефестия? — неуверенно спрашивает Веритас, и Гефестия поднимает взгляд. Уродливая служанка прекрасной госпожи. Мама привела Гефестию до того, как ослепла — юную, неуклюжую. Что-то мама в ней видела. И сейчас видит. — Господин, — Гефестия выдыхает. — Вам нужно на крышу. Сейчас. Веритас не понимает. Веритас. Не. Понимает. — Сейчас, — повторяет Гефестия, и в ее голосе слышится отчаяние. Веритас срывается с места. Врезается в стену. Потом в косяк. Потом снова в стену. Панический ужас захватывает его с головой. Он не успевает думать. Предполагать. Что должно было произойти. Почему Гефестия так напугана. Почему. Как. Рядом с лестницей оглушающе пахнет лилиями. Веритас выбивает дверь и едва не сбивает собственную мать с ног. Она заплаканная. Она ужасно выглядит. От нее пахнет страхом и ужасом. Она слепо смотрит мимо Веритаса. Веритас смотрит на Авантюрина. На золотую невесомую фигурку в тени. Балансирующую на краю крыши. От лилий хочется задохнуться. Веритас все еще не понимает, что происходит. — Авантюрин! — кричит Веритас, но Авантюрин не оборачивается. Его нет. Вместо разума у него сейчас чужая воля. Он оборачивается на мать. Та угловато сутулится. Молчит. Кусает губы. Это она виновата. — Останови его! — рявкает Веритас, но мама только вздрагивает от его слов. Качает головой. — Он должен умереть. Веритас бросается к Авантюрину, но мама… нет, Аглая, Аглая перехватывает его рукой до боли. — Он должен умереть, — шепотом повторяет она. — Он такой же, как она. Веритас не понимает. Веритас беспомощен. Веритас упрямо повторяет, дергается: — Останови! Как ты смеешь! Он мой! И Аглая снова смотрит мимо него. Дергает худыми плечами. Она чужая сейчас. — Если он твой, ты можешь его защитить. И Веритас может! Ему плевать на все, ему плевать, что все про него думают, что он сам про все это думает, это неважно! Веритас бьет ее с силой и ненавистью, шоколадом почти не пахнет — только ладаном, и Веритас втягивает этот запах, бьет Аглаю — а потом оборачивается и бьет Авантюрина тоже. Тот пошатывается. Веритас отталкивает Аглаю, он делает ей больно, он заставляет ее голову раскалываться, он заставляет голову Авантюрина раскалываться — и бежит вперед. Он успевает подхватить оседающее тело Авантюрина и прижимает к груди. Они падают так, что половина их тел едва не свисает с крыши. Веритас удержит. Он же обещал. Он держит Авантюрина, прижимает к сердцу, вжимается в волосы. Он все еще давит. Все опасное. Она опасна. Она опасна для них двоих. Когда Веритас смотрит на Аглаю, та оседает по стенке. У нее кровь идет из носа. Мелкие сосуды на руках лопнули. Она такая жалкая и такая несчастная. Как он ее передавил. Как он смог. — Авантюрин, — зовет Веритас тихо. Авантюрин за него не держится — он без костей, он не способен удержать себя. — Привет, — тихо выдыхает Авантюрин — и вдруг закашливается: сильно, душераздирающе. Веритас окутывает его запахом — и, оказывается, снижает давление на Аглаю. Он не способен защищать и атаковать одновременно. Веритас не приветствует в ответ. — Нам надо идти, — шепчет он и жмет Авантюрина к груди. — Сейчас. Далеко. — Ага, — неловко говорит Авантюрин. — А ты не можешь… Он не договаривает. Веритас понимает. Он берет Авантюрина на руки, совершенно не чувствуя его веса. Авантюрин не может держаться сам. Авантюрин — мягкий и нежный, он почти не пахнет, небеса, Рацио вообще не чувствует его запаха. Авантюрин жмется к его груди. Веритас донесет. Он обещал удержать. Обещал, обещал, обещал. — Веритас, — негромко говорит Аглая. Он больше не будет звать эту женщину матерью. Она что-то хочет от него услышать. Ей страшно. Ей плохо. У него разрывается сердце. Ему так больно. Почему ему должно быть так больно. Почему два самых дорогих ему человека… надо выбрать, и Веритас выбирает между спокойной жизнью и будущим и золотым свернувшимся комочком у него на руках. Выбор очевиден. Он его делает. Очень просто. — Прямо сейчас я хочу пожелать тебе только прыгнуть с крыши, — сообщает Веритас. И толкает дверь. * * * Все на их пути пахнет лилиями. От этого запаха тошнит. Веритас не уверен, но, кажется, Авантюрин потерял сознание. От всего. Он продолжает кутать его в шоколад. Виски болят. Так нервно. У его комнаты ждет Гефестия — и Веритасу не чудится вздох облегчения, который она издает. Она переживала за Авантюрина. Даже она, она переживала, ей было дело, потому что она видела в Авантюрине человека. — Минуту, — говорит Гефестия обычным ровным тоном и скрывается с места. Веритас ее не останавливает. Ему не до нее. Он сажает Авантюрина на кровать, и тот бессильно падает на нее. Но нет, он в сознании. Тяжело дышит. Веритасу так хочется задать вопросы. Но вряд ли Авантюрин ответит. Веритас ложится рядом. Вытягивается вдоль всего его тела. Утыкается носом в загривок. Обнимает. Клыки чешутся. Веритас поставил бы ему метку. Веритас бы поставил ему метку, и ни одна тварь бы его не тронула. Так делают с рабами, иногда. Веритас начинает смотреть на это иначе — в конце концов, много же должно быть таких, как они с Авантюрином, им нужно прятаться на виду. Не самая плохая роль. Но Веритас больше не может. Не будет. И метку от него Авантюрин никогда не примет. Это глупо. Это пережиток прошлого. Только если. Только если. Это так ее взбесит. Это так невозможно ее взбесит. — Ты… громко думаешь, — жалуется Авантюрин и жмется ближе. Веритас сглатывает. Веритас гладит его по спине. — Я хочу… Дверь открывается. Они оба вздрагивают, они оба вскакивают. Гефестия молчит. Умопомрачительно пахнет горячим шоколадом. Она ставит поднос и забирает старый, с чаем. И исчезает. Потому что ее не должно быть. Авантюрин рычит и пытается пнуть поднос. — Я ничего не возьму из ее рук. — Она тебя спасла, — остаточно доходит до Веритаса. — Она меня позвала. Авантюрин умолкает. Авантюрин теперь сидит на расстоянии. От него все еще ничем не пахнет, и это так отвратительно, небеса, Веритас соскучился по режущему запаху в носу. Он гладит колено Авантюрина, вздыхает, передает ему чашку и берет свою. И давится. Ликера тут точно больше, чем шоколада. Авантюрин тоже это понимает, и его глаза, напротив, становятся жадными. И глоток тоже — жадный. Ликер течет по пищеводу Веритаса вглубь, внутрь, и… …и это все становится выносимым. На губах сладость. Можно ли поцеловать Авантюрина? Очень хочется. Он ведь тоже, наверное, сладкий. На щеки Авантюрина от алкоголя ласково льнет румянец. Он сглатывает — и облизывается, будто не видит в этом ничего такого. Даже криво усмехается, отставляя кружку: — Я почти ей благодарен. — У меня есть идиотская идея, — срывается с губ, и Веритас кусает себя за щеку, но… но ведь это правильно. Даже если Авантюрин захочет уйти, это… это останется. Веритас не будет это сводить. И. — Какая? — Авантюрин падает на бок и опирается на локоть. — Сбежать отсюда прямо сейчас? Веритас качает головой. Чтобы сбежать, нужно собрать вещи, и немного денег, и… и он же не об этом думал. — Нет. Метка. Авантюрин не сразу понимает, а потом настораживается. Трет шею. Смотрит долго и с недоверием, поджимается всем телом. А. Точно. Он вряд ли об этом подумал. Придется пояснить: — Поставь мне метку. Авантюрин давится воздухом. Авантюрин вскакивает. Авантюрин смотрит на него абсолютно трезвым взглядом и прекращает дышать. Его волосы немного пушатся. Он такой золотой. Такой несчастный. И в таком шоке. Веритас пожимает плечами. — Она ничего с этим не сделает. Не сумеет. Не сможет. У ее сына будет метка софта, и все… все будут это понимать. — Веритас, — Авантюрин быстро облизывается. — Веритас, ее очень трудно свести. Веритас поднимает брови. Он не ожидал, что Авантюрин будет его отговаривать — конечно, в его голове Авантюрин просто пользовался случаем и его глупостью. Его наивностью. Авантюрину же хочется, это видно. — Это ничего, — подумав, заключает он. — У меня нет причин ее сводить. — А если мы… — Авантюрин не договаривает, и это прошибает болью. Конечно, как Авантюрин мог не подумать о расставании. Это логично — если Авантюрин перестанет зависеть от Веритаса. Нет, сейчас Веритас убежден, что Авантюрин будет скучать, но ему намного проще разорвать эту связь. Веритас не значит для него столько же, сколько Авантюрин для него. Наверное, это нормально. — Это ничего, — повторяет он, понимая, что закрывает себе вход в нормальное общество. В научную деятельность. В безопасность. Это все так мало стоит, когда Авантюрин смотрит на него с отголосками любви в глазах. Веритас поддевает воротник и расстегивает верхнюю пуговицу, а потом еще одну. Открывает место между шеей и плечом. Гладит его пальцами. Давит. — Я чуть не потерял тебя, — говорит он немного хрипло. — Я думал, я не успею. Авантюрин дергается и обнимает себя руками. — Я тоже думал, что не успеешь. Они зависают молча. Какие же они поломанные. Это страшно. Авантюрин подползает на коленях ближе и целует выбранное место, а потом утыкается лбом в плечо Веритаса. — Будешь моим? У Авантюрина такой красивый голос. Даже если он тоже охрип. Даже если голос сорван из-за слез. — Буду, — отвечает Веритас уверенно и гладит Авантюрина по голове. Ответного обещания он не просит. Авантюрин применяется клыками к железе. Чуть царапает. Дышит, и дыхание у него такое горячее. Им обоим так страшно. Но это… это тоже ничего. А потом Авантюрин кусает. Это больно. Это адски больно. Веритас взвивается вверх, но Авантюрин не отпускает его — только впивается ногтями в плечи. Впивается зубами, стискивая челюсть. Это ужасно, и Веритас кричит, и его всего обжигает, и по телу проходится судорога, и это так. Ему так. Все меняется — он будто видит мир намного иначе, он чувствует Авантюрина иначе, чувствует, наконец, его запах — свой прекрасный медовый цитрус — и по телу проходится судорога, а шею печет. Когда Авантюрин отстраняется, у него рот немного в крови, а у Веритаса глаза мокрые. Это больнее, чем уколы. Больнее, чем эксперименты. У него ломит все тело, и он касается шеи, а Авантюрин вдруг улыбается, шепча: — Я так тебя чувствую — и гладит свежую метку, полукружья клыков, которые будут еле видны, но изменится все остальное. Например, запах. По Веритасу будет понятно, кому он принадлежит. — Ага, — шепчет Веритас, и все его дело пробирает дрожь. — Я твой. Теперь. Авантюрин касается его щеки, такой зачарованный и такой восторженный, слизывает кровь со своих губ и тихо спрашивает: — Веритас? — Да? — Веритас трет метку, чувствуя, как много цитруса в воздухе. Авантюрин сияет. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. У них уходит приличное количество времени на то, чтобы прояснить эту ситуацию. — Слушай, заткнись! — Авантюрин швыряет в него подушкой. — Я точно сам этого захотел, я не пьяный, все хорошо! Я просто… ты себя вообще видел? Нет, Веритас себя не видел. Метка болит. Ему больно. А Авантюрин смотрит с таким восторгом. Льнет ближе. А потом сжимает бедрами колени Веритаса и закидывает руки ему на шею. У него горят глаза. Он. — Я тебя хочу, — шепчет Авантюрин и целует Веритаса — коротко, быстро, безнадежно. — Я тоже… — он спотыкается на словах и впивается в плечи Веритаса ногтями. — Хочу быть твоим. Хотя бы сейчас. Хотя бы сейчас. Веритас целует Авантюрина в шею, туда бы, где оставил бы метку, а потом сжимает руки сильнее. Это сильно более сумбурно, чем во все разы, когда они пытались раньше. Они с трудом выпутываются из одежды, Веритас едва находит смазку, Авантюрин вообще только стаскивает штаны и остается в одной рубашке и этом своем шелковом полухалате. Никто из них не сходил в душ. Им некогда. Они друг для друга. — Обязательно меня останови, — шепчет Веритас и целует Авантюрина в плечо сквозь ткань. Тот опускает золотые ресницы, мелко дрожит и подхватывает одну ногу под коленом. — Давай. Иначе я испугаюсь. Это так жутко. И так захватывающе. Веритас не хочет быть нежным — слишком распаляется в нем жажда. Он выдавливает смазку, смотря, как Авантюрин кусает губы. Это странно. Это сладко. Веритас вставляет один палец, а за ним еще один и тает от того, как же туго. Он много знает о сексе. Теоретически. Он знает, что пальцы можно согнуть, а еще он помнит, как Авантюрин трахал его самого. Главное, чтобы один из них не передавил другого. Он целует бедро Авантюрина, тот смешно дрожит, и Веритас говорит: — Будь со мной, пожалуйста. — Сделай это, — вдруг просит Авантюрин и поднимает глаза. Они у него такие яркие. Такие красивые. — Эту штуку. С запахом. Веритас понимает. Веритас окутывает его всем собой и целует бедро, и поддевает губами член — это-то он хорошо умеет. Авантюрин сладко ахает и сводит ноги, он внутри такой, такой, Веритас путается в словах. А Авантюрин сглатывает. — Давай, — предлагает он и краснеет. — Я. Я хорошо растягиваюсь. Он не так часто вспоминает рабское прошлое, чтобы. Чтобы. Они будто бы договариваются не говорить об этом. Но у Веритаса уши горят от жара. Первый толчок — невыносимо тесный. Авантюрин издает сладкий звук, а Веритас терпит, терпит, пока входит внутрь — до конца. Авантюрин не сжимается, но он все равно такой тугой, это так хорошо, и это то, чего Веритас хотел все время. Парадоксально. Он хотел своего раба. Он хотел приструнить эту мерзкую дрянь. Он захотел своего раба как любовника. Он увидел в Авантюрине человека, и влюбился в этого человека, и возжелал его. Любым способом. И вот сейчас он добился своего, только ему не хочется брать и натягивать. Ему хочется. Любить. Веритас терпит, потому что должен терпеть, а Авантюрин раскрывает глаза шире. Авантюрин наверняка знает, как правильно, знает, как двигаться, но он ничего не делает. Не использует свой опыт. Он позволяет Веритасу делать, что тот хочет, и у него даже немного падает… может быть, от давления, а может быть, ему нехорошо. Веритас помнит, что когда Авантюрин его трахал, ему было хорошо. Он качает бедрами и кусает губы. И смотрит — находит взгляд, касается щеки. Авантюрину очевидно не нравится быть с раздвинутыми ногами, но взгляд у него упрямый. Веритас сжимает его член, и Авантюрин шумно сглатывает, а затем пинает пяткой. — Давай, — Авантюрин явно пытается звучать увереннее, чем он есть. — Я хочу. — Я остановлюсь по одному… — начинает Веритас — и получает еще один пинок. — Я знаю! Хватит уже. Просто, — Авантюрин сам насаживается сильнее, и Веритас стонет, осознавая, как же у него кружится голова. — Просто выеби меня! Это так грязно. Так стыдно признавать, что тебе это нравится. Веритас толкается — чувствует, как мышцы расходятся, а потом — как не хотят его отпускать. Это немного теснее, чем рука. Даже чем рот. Это так нереально. Он дрочит Авантюрину, пока тот не возбуждается снова, а затем наклоняется и ласково целует в шею. Метка горит. Это все еще очень больно. Это бьет в голову, и Веритас перехватывает руку Авантюрина, кладет на нее, давит. У Авантюрина вспыхивают глаза. Он снова толкается навстречу. Еще и еще. Пока они не находят единый ритм. Пока Авантюрин не запрокидывает голову, тяжело дыша, и не царапает Веритасу плечи. Веритас так чувствует его — как члена семьи, различает эмоции в запахе. Метка горит, метка горит, и на еще одном толчке Веритас вдруг понимает, что. Что Авантюрину нравится. Признает ли это сам Авантюрин? Авантюрину нравится, когда толчки глубокие и мощные, не очень быстрые — как хорошо, что и Веритасу от этого хорошо. Можно переплести пальцы. Поймать взгляд. Улыбнуться — и толкнуться так, что глаза закатываются. — Ты такой… — шепчет Веритас, и Авантюрин насаживается глубже, лишь бы куснуть его в плечо. Лижет метку. — Какой? На этот вопрос масса неправильных ответов, но Веритас чувствует себя дураком, Веритас все еще улыбается, он ускоряется, потому что не может больше терпеть, и на выдохе шепчет: — Мой. Авантюрин смеется. А когда он смеется, он сжимается внутри. Он будто вытягивает всего Веритаса — и скрещивает щиколотки за его спиной, а затем сам тянется к своему члену. — Это хорошо, — растерянно признает Авантюрин, будто тело его обманывает. Он сам сжимает свой член, отпихивает руку Веритаса и еле слышно стонет, жмурясь. — Веритас, мне так… Это так чудесно. Веритас смаргивает слезы и ускоряется сильнее, так, что уже не может говорить, так, что он не может дышать толком, он сплетается с Авантюрином в одно целое, он греет его запахом, он сам теперь немного пахнет бергамотом, и Авантюрин закусывает губу до побеления — и больше не подается навстречу, только принимает, только дрочит себе в том же, безумном ритме… Веритас сдается первым. Веритас едва не падает на Авантюрина и кричит, с трудом опирается на руку и делает одно, другое, третье движение, вбиваясь до конца. По телу все еще идет дрожь, они такие горячие, у него пульсирует все в паху, а Авантюрин будто сдерживает все идущие от него звуки, поэтому остается только хлюпание от руки, и кончает Авантюрин тоже молча — только его всего трясет, кажется, он задерживал дыхание и теперь не может научиться дышать обратно. Так они и замирают. Хочется упасть на Авантюрина. Придавить его собой. Но Веритас не козел. Веритас медленно выходит, от чего Авантюрин все же коротко скулит, и смотрит между его бедер — какое все… припухшее. И липкое. — Я забыл презерватив, — признается Веритас, и Авантюрин хрипло, кашляюще смеется: — Подонок, — и раскрывает широко руки. — Иди… иди ко мне?