с днем рождения!

Где-то вне западни обязательно найдется место человеческому. Где-то там – по ту сторону крохотного отверстия в бетонной стене, с которой обломками сходила серая краска, выдающая себя за чистую белую. Но не здесь. Не в этой светлой комнате, покрывшейся долговечной тьмой, что изредка прерывалась, когда отворялась стальная скрипучая дверь с толстым стеклом и внутрь входил неизвестный человек (или несколько ему подобных), замуровавший себя в костюм, напоминавший скафандр. И не в этой жизни, где все существование вертится лишь вокруг утоления кровавой жажды, мыслей о спокойной смерти и искры надежды, загорающейся в обличии одной крохотной свечи, доставленной мне тем самым незнакомцем в скафандре разного цвета. Он приходил ко мне каждый день, если это был действительно только он и никто иной. Слов от него никаких не исходило, как не исходило и каких-либо других звуков, исключая томное дыхание. Не знаю, был ли он напуган при виде меня или просто страдал от духоты, на которую ему пришлось себя обречь, надев этот костюм, однако одно было верно точно – каждый день он приносил в комнату небольшую свечу. Отворял дверь, тут же поворачиваясь ко мне, а затем проходил мимо, будто бы и вовсе никогда и не было чего-то в этой комнате кроме него самого, прилепив свечу на горку из старого затвердевшего воска, предварительно заставив ее гореть. А затем поспешно удалялся вон, пытаясь не обращать на меня внимания. Стоило ему затворить за собой дверь, как я тут же начинал шуршать цепями, подползая к низкой поломанной тумбе на четвереньках. Мои ноги мерзли от холода, исходившего от практически ничем не отличимого от стены бетонного пола, а колени горели от открывшихся ран. Однако вся эта контрастность физических страданий моего тела была так незначительна и быстротечна перед таким же скромным маленьким огоньком, что я тут же забывал о ней, часами разглядывая медленно умирающую свечу. И свеча была прекрасна: в сплошной тьме, где день-ночь могли различаться разве что через очень пристальное и болезненное для меня подглядывание за внешним миром, она казалась тем самым потайным желанием поверить в невозможное. Ведь если свеча не обжигает даже такого как я, боящегося солнечных лучей, быть может, существует хотя бы малейший шанс, тот самый проблеск надежды, уверяющий меня в принадлежности к этому миру. И не только к принадлежности, но и значимости какой-нибудь там, само собой… А затем подавали ужин. Или обед, а может и завтрак…Вновь отворяли грозную дверь, за которой таился теплый воздух, и подкидывали неразделанную тушу животного в пропахшую мертвечиной алюминиевую миску, как какой-то дворовой псине, тут же захлопывая меня в этой комнате обратно. Вошедшая в мой дом теплота расползалась по пространству – неосязаемым рамкам, заставляя огонь потухнуть без моего ведома. И тогда я уже подкрадывался к своему обеду, отбросив лишние мысли. Торчать здесь – не так уж и плохо, если так подумать. По крайней мере, об этом мне как-то раз сказал тот самый человек в скафандре спустя уйму решеток, выцарапанных мной на смуглой стене. Лишь однажды он зашел ко мне без свечи и какой-то падали, представляющей собой мое питание. Тогда я испуганно поднял на него алые глаза, нащупывая стекло, ранее вставленное в оправу, чтобы присмотреться поближе, но так и не смог его отыскать, просто судорожно растирая побитые косточки пальцев горячей ладонью. В ответ на это незнакомец просто сделал томный вздох. –Как долго вы еще собираетесь противиться мне? – заговорил он с ноткой грусти, тут же подавив в себе лишнюю эмоцию, выравнивая голос под конец речи. – Я столько мучаюсь с вами и все без толку. Неужели этот «вампиризм» высосал из вас все остатки здравомыслия? – мужчина в костюме слегка прикрыл за собой дверь, перед этим взмахнув рукой какому-то жителю теплой комнаты. Я смотрел на него с опаской, будто бы уже готовясь вякнуть что-то. Но так и не сумел сделать этого – только непроизвольно поджал губы, нахмурив брови. –Я вкладываю слишком много в вас, Джон, но вы, как я погляжу, даже в образе дикого зверя не лишились своей прекрасной черты – злиться на пустяки. Разве я делал что-то плохое хотя бы раз? – его речь вновь замялась в последний момент, выдавая, наверное, его разочарование. Я отрицательно повел головой в стороны, медленно прижав колени к груди. –Вот всегда вы так со мной поступаете. Но в итоге продолжаете считать меня виноватым, ведь так? Считаете, что я какой-то…угнетатель. Или злодей, или насильник…Держу вас взаперти, как заключенного, измываясь подобным образом. И я должен…нет, я просто обязан в этот раз донести до вас правду. Я обязан сказать, что вы просто полнейший эгоист. –Неправда! – хрипло выкрикнул я. –А вот и правда. Все это – чистая правда. Посмотрите на себя, Джон. Во что вы превратили это место? Во что вы превратили самого себя? Я привел вас сюда ради того, чтобы помочь нам…мне, вам и мистеру Линчу противостоять фиолетовой земле. Чтобы вы совладали с самим собой, в конце-то концов. Но… – он прервался: отошел от меня на пару шагов, приложив руку к шлему на голове. – Это все просто несуразно. Если бы я знал, что все дойдет до такой степени абсурда, то в жизни не подумал бы… Он резко отбросил руку с головы, вдавливая ее в собственное бедро, и огляделся по сторонам, собираясь с мыслями. –До завтра. – процедил он, приоткрывая дверь и громко захлопывая ее. А когда было завтра я не совсем понимал. Поэтому вычертил еще одну линию ногтем по стене, прижавшись к ней головой, что как будто растеклась по этому серому бетону, подобно воску свечи, и остудила ее, умаливая мою жажду. Желание нарастало, мечтало вырваться на свободу, чтобы осчастливить меня…или мои потребности, что пытались прорваться сквозь человеческое тело, и я, казалось бы, уже не так ими помыкал. Потому что понимал себя. И все же, выцарапывать еще одну линию по сползающей белой краске, как мне кажется, не было нужды, ведь он придет завтра. Он ведь придет? Дверь вновь отворилась, однако свет, прорезавшийся оттуда, показался не таким тусклым как обычно – он буквально кричал о себе, пытаясь привлечь меня. И я правда приковался к этому чистому свечению, что казалось таким манящим. В голове всплыли приятные моменты времяпровождения на даче теплым летним днем, когда на улице щебетали птицы, а до озера было как рукой подать. Хотелось остаться здесь – в до боли полюбившейся глуши, покрепче ухватившись за катушку удочки, а затем пожарить улов на костре…сияющем костре, отдающим жаром… –Дружище, ты чего тут устроил?.. – неловко пробормотал Линч, пытаясь замять растерянность натянутой улыбкой. Дверь прикрылась, и свет пропал. – Я пришел поздравить тебя с днем рождения! – он выставил руки вперед, будто красуясь передо мной бело-розовым тортом с горящими свечами. К руке его был привязан один гелиевый воздушный шарик желтого цвета. –Но ты без костюма… –К черту этот костюм. Ты ведь не паразит какой-нибудь. – Линч медленно подошел ко мне, осторожно приземлившись на колени. – Знаю, скромно, но надеюсь, что это…поможет тебе…немного справиться… Загадай желание и задуй. В замешательстве я уставился на его растерянное лицо, все еще изображавшее радость, а затем на свечи, горевшие на торте так же ярко, как и то воспоминание о летнем дне. Глаза мои тут же слегка прикрылись, и я слабо улыбнулся ему, сделав глубокий вдох, пока последний огонек не потух под моим пристальным взглядом. –Поздравляю! Ты ведь загадал желание? – его лицо больше не светилось от теплого света, потому его практически не было видно. –Да. – тихо ответил я, отворачиваясь от него обратно к стене. –И? Это хорошее желание? – он отвязал шарик от руки, наматывая его на мою кисть. Я неохотно повернулся к нему лицом, заметив эту улыбку даже в темноте. Он не торопил меня. Просто спокойно ждал ответа – так же спокойно, как и ждал меня самого. Бывшего меня, что когда-то был причастен миру и нужен ему. В этот раз я не смог сдержать ухмылку. –Да, Линч, хорошее. И он затрепетал передо мной, уже начав объясняться в том, как сильно он переживал обо мне все это время. Глаза его тут же наполнились слезами – и вот он заплакал навзрыд, пытаясь найти во мне отголосок понимания. И я хотел понять, но почему-то больше не мог. Не мог не из-за того, что я якобы разучился представлять себе его образ мыслей и чувств – это было проще простого, а из-за того, что свеча горела куда ярче любого чувства, любой мысли, любого смысла, о котором только мог подумать человек. Она горела так ярко, что я больше не желал отрываться от этого света-путеводителя, приглашающего меня непринужденно следовать за ним. Так ярко, что я был поглощен этим сиянием, забыв и о причастности, и о значимости какого-то человека в этом мире. А на следующий день я получил еще одну свежую неразделанную тушу. Только в руках она ощущалась весомее. Намного весомее.