you know what it is simply lovely

Солнце, жара, приятный перерыв на отдохнуть, который редко бывает настолько стабилен в другой работе. В Формуле-1 же это аксиома, словно летом машины расплавятся от жары, а зимой – покроются корочкой льда прямо на трассе. Хёнджин даже и рад этим длинным выходным, распыляя своё внимание на всё и сразу, что не удавалось сделать во время гоночных недель: он то закрывается в своём доме, вдруг воодушевлённо начиная рисовать какие-нибудь картины, то перебирает весь гардероб от носков до солнцезащитных очков, то колесит по миру по разным рекламным контрактам, смотря в камеру и выбирая лучший ракурс. В общем и целом – кипит жизнью, подзаряжась, казалось, от самого солнца. Словно подсолнух, поворачиваясь вслед за светом и грустно опуская свои бутоны в ночное время. Ночи летних каникул тоже у него насыщенные. Не только повседневной жизнью медийной личности, но и жизнью человека обычного, далёкого от вспышек камер и постоянных автографов. Потому, что с Минхо рядом по-другому и не бывает. Минхо умеет отвлечь, умеет перевести внимание с чего-то приевшегося на незаурядное, на себя самого, на то, что Хван любит больше всего на свете. А уж летом этого полным полно, начиная с мороженого и заканчивая тихими вечерами в родном городе, когда можно просто посидеть на балконе небольшой квартиры и полюбоваться на едва видимые звёзды. Может, именно об этом Минхо и думает, а, может, и вовсе просто скучает, но их обычный, почти ежедневный разговор по видеосвязи перетекает в воспоминания. — Я помню как после уроков в школе мы нехотя шли к картодрому, таща тяжёлые рюкзаки, — посмеивается Хван, перемешивая рис в мультиварке. — Я всегда строил тебе грустные глазки и ты тайком покупал мне что-нибудь вредное после тренировок. — У тебя очень хорошо получалось мной манипулировать, — хмыкает в ответ Минхо, шурша чем-то на фоне. — Удивительно, что родители отпускали нас ещё и погулять после тренировок. Так верили, что мы энерджайзеры? Хёнджин смеётся. Улыбается во все зубы, неуклюже роняя палочки на пол, и смеётся ещё сильнее. А ведь такая банальная и глупая шутка. Может, дело в человеке? Может, дело в том, как его горячо любимый хён всегда знает что и когда сказать, чтобы поднять настроение, рассмешить или заставить гореть изнутри, словно… как тогда… на трассе… Воспоминания о том дне накатывают внезапно, заставляют замереть с ножом в руке, смотря чуть выше разделочной досточки. — Хёнджинни? — звучит голос Ли, вырывая из таких красочных мыслей, что уже кажутся явью. — Ты чего? Хёнджин опускает нож на стол, опускает плечи и вздыхает, потирая глаза. А потом хмурится, начиная ворчать и искать полотенце. Руки-то все в жиже от сосисок. — Да ничего, просто задумался. — Он поворачивает голову в сторону телефона на столе, улыбается слабо и машет рукой. — Не забивай себе голову. Лучше давай, приезжай поскорее. Мама говорит, что соскучилась по тебе. — Тётушка Хван так соскучилась по своему зятю? Нож вновь оказывается в руках и стучит лезвием по дереву, разрезая овощи на куски. Также стучит и вентилятор в небольшой комнате Хвана, под конец и вовсе пару раз словно кашляя и ломаясь. Просыпается гонщик от этого звука нехотя, недовольно мыча и едва открывая глаза. Жарко, душно, простыни липнут к телу. Он встаёт, потирая глаза одной рукой, а второй поднимает несчастного вверх, осматривая. Небольшой вентилятор, похоже, купленный ещё до его рождения, отжил своё и теперь даже не жужжал. — Покойся с миром, — хрипло бормочет Хёнджин, когда бросает сломанную технику в урну. — Ты прожил долгую жизнь. Солнце только-только встаёт, и один из его лучиков, пока ещё бледный и блеклый, касается босых ног. Хван шевелит пальцами и подходит к окну, чтобы открыть его шире. Шторы шуршат, снаружи тихо, но… — Хён? — Крупная фигура наполовину вываливается из окна, чтобы разглядеть знакомый силуэт в утренних сумерках. — Привет, Хёнджинни! — Минхо улыбается, как ни в чём не бывало, и машет рукой, катя за собой чемодан. — Смотри, не вывались из окна. Я ловить не буду. Первым делом хочется начать канючить. Проныть «ну, хё-ён», надуть губы. Но сонный мозг всё-таки заостряет внимание не на словах, а на том, что Ли Минхо, вообще-то, тут. Настоящий, не просто картинка на экране телефона или ноутбука, а вполне себе физически ощутимый. Что ещё вчера вечером он был где-то на другом континенте, а теперь тут. И этот мыслительный процесс, кажется, виднеется на его лице, потому как Ли улыбается шире, но всё также хитро, и скрещивает руки на груди, смотря на него снизу вверх. — Рэд Булл окрыляет. — На своих двоих прилетел? — тут же паясничает младший в ответ, но его сонный бубнёж звучит ну уж очень мило. — Да. Знаешь, рядом с моим домом он совсем закончился, а я очень хотел пить, вот и приехал к тебе. — Ого, действительно окрыляет. Они посмеиваются над собственными глупыми словами и Хёнджин исчезает за занавесками, спеша спуститься вниз и открыть дверь. Он выходит прямо так, в шлёпках, в шортах и накинув на голое тело какую-то олимпийку. Шуршит ею, выругивается вполголоса, когда спотыкается на лестнице. Минхо только смотрит, не отрывая взгляда, пока в груди поднимается тепло. Говорит всего два слова: — Я скучал. Хёнджин аж замирает. Встаёт, как вкопанный, смотрит на его лицо, и забывает, что хотел сказать ещё на лестнице. Эти слова заставляют проснуться окончательно, проморгаться и шагнуть ближе, вплотную, сжимая руки на чужом теле. Он скучал тоже. Он всегда будет скучать, даже если они виделись всего пять минут. Минхо обладает поистине удивительной способностью создавать комфорт во всём простым своим присутствием. Может, дело было в том, что рядом с ним Хёнджин чувствовал себя едва ли не ребёнком, расслабляясь, начиная дурачиться и перестав беспокоиться обо всём. А, может, Минхо был действительно заботливым и внимательным, всегда обращая внимания на мелочи и стараясь окружить Хвана любовью. Наверное, всё вместе. Наверняка. Они стоят в обнимку ещё немного, просто греясь о друг друга и слушая сердцебиения. Хёнджин чувствует, как знакомые тёплые руки поправляют олимпийку, как прижимают ближе к себе, как пальцы, сквозь ткань, выводят на пояснице круги, а после и вовсе сцепляются в замок, словно не собираясь отпускать. Это та нежность, та сторона его хёна, от которой он всегда тает, даже если минуту назад мог злиться или паниковать. Хёнджин прижимается щекой ближе, утыкается носом в шею и открывает глаза, смотря куда-то сквозь слегка отросшие волосы Ли. Те щекочут кончик носа и немного смешат, но атмосфера слишком уютная и спокойная, чтобы нарушать её какими-то звуками. Хван знает, что сейчас они пойдут домой. Что попытаются быть тихими, спрятавшись в его комнате, что Минхо обязательно достанет из рюкзака на плече какие-нибудь вредные снэки, которые его младшенький очень любит, что точно проследит за тем, чтобы он съел всё до крошки, а потом будет зацеловывать эти самые губы, облизываясь и говоря, что «на этот раз его Хёнджинни на вкус как кимчи». Или вдруг достанет пакет свежих персиков, как фокусник кролика из шляпы, и потом будет слишком уж хитро облизываться, когда персики внезапно окажутся слишком сочными. В любом из случаев Минхо будет смотреть на него влюблённо, вкусно кормить и обнимать, пытаясь, как кот, залезть под рёбра, в самое сердце. И это так важно, что уже сейчас в груди теплеет, а улыбка против воли появляется на губах. Хван поднимает голову с чужого плеча, ловит взгляд любимых глаз и, кажется, говорит что-то совершенно глупое, но такое слащаво-влюблённое, что лицо напротив морщится, но тоже расплывается в улыбке. Боже, он так сильно влюблён в этого человека. — Выходи за меня. — Снова? Я согласен.