you know what it is simply lovely

Жизнь кипит, даже если у тебя законные каникулы в плотном графике гонщика Формулы-1, а желание выходить из комнаты растёт в геометрической прогрессии. У Минхо не так много качеств экстраверта, особенно в не слишком знакомых ему компаниях, но он всё равно послушно выбирается из объятий кровати каждый раз, вверяя своё бренное тело работе, рекламе, всяким тик-токам и контенту. Да, да, заезженно, но такова жизнь, что сделать? Но, если признаться честно, Минхо нравится зимняя пауза в расписании. Не только из-за возможности побыть со своими родными, отправиться в небольшое путешествие или хотя бы на время сменить деятельность, но и из-за Хёнджина. Из-за его приятной навязчивости, когда в три часа ночи раздаётся звонок если не в дверь, то по мобильному, из-за его атмосферы уюта, которая пропитывает каждую клеточку тела Ли, от начала и до конца их диалога, из-за его невероятного умения быть в сердце, голове и мыслях каждую секунду существования Вселенной, даже если сам Хван на другом конце мира. Минхо тоскует по нему так, как тоскуют оставленные в небольшой квартирке на передержку животные, которых не смогли взять с собой в путешествие хозяева. Он знает, что они обязательно встретятся, что пилот Феррари не исчезнет вдруг перед самым гоночным сезоном, что эта разница их графиков не навсегда, но с того момента, как время вдруг начало лететь всё быстрее, расстояние давит на грудь всё сильнее. Минхо почти меланхолично просматривает инстаграм-аккаунт, видит коллаборации с Диор и Картье, смотрит влоги с поездок в Исландию и Милан, смотря на Хёнджина на дисплее с такой тоской, что впору громко мяукать. У него самого три пушистых комка шерсти, что делают также где-то в доме у родителей, оставленные им на попечение. Но с Хёнджином как-то слишком привычно, слишком тепло, слишком знакомо, словно вся их жизнь обязана быть неразрывно связанной, начиная с картинга и детства и заканчивая глубокой старостью где-нибудь в загородном доме с видом на море и кольцом на безымянном. Снег в Саппоро валит крупными, красивыми хлопьями. Ли останавливается где-то посреди не слишком людной сейчас улицы, вскидывает голову и долго смотрит вверх, часто-часто моргая от снежинок, летящих в лицо. Он выдыхает облака пара, засунув руки в карманы, и пытается рассмотреть серое небо. Что-то внутри странно сжимается. В комбини звенит колокольчик, когда гонщик заходит внутрь, мило улыбаясь продавцу у кассы одними глазами, успев натянуть маску перед раздвижными дверьми. Слишком ранний завтрак, в который входит один бульдак, пара сосисок, зелёный чай из автомата и пудинг. Продавец за прилавком щурится, пробивая товары, и даже кидает подозрительные взгляды, но ничего не говорит, и Минхо благодарит всех богов, уходя быстрее. Он шуршит пакетом, вешая его на руку, вновь прячет руки в карманы, смотря на свои чёрные шлёпки. Знакомая фигура возле двери его номера в отеле улыбается почти пакостно и Ли только шикает на неё, доставая карточку и проталкивая фигуру в номер. — Еда чемпионов, — кивает Хван и Минхо кивает в ответ, раскладывая свой скудный завтрак перед завтраком на журнальном столике. — Жаль, у тебя не было дубликата карты, напугал бы меня своей голой задницей в кровати. Пилот Феррари закатывает глаза, отходя за чайником с горячей водой, пока Минхо плюхается в кресло и откидывается на спинку. — Действительно жаль. — За него делают всё сами, и раскрывая упаковку, и заливая лапшу водой, и засекая время. — Но спасибо хотя бы за адрес отеля и номер комнаты. Было бы жаль будить твоего менеджера в такую рань. Комната погружается в молчание. Приятное, комфортное, разбавляемое чужим тихим дыханием. Минхо неосознанно тянется рукой к своему парню, когда тот проходит мимо, и цепляет его за шлёвки джинс, потянув на свои колени. Приятная тяжесть чужого тела опускается так знакомо и так идеально, что собственный взгляд просто скользит снизу вверх медленно, не торопясь. Хёнджин всегда одет во что-то стильное, иногда броское, иногда элегантное, иногда пошлое и нелепое, но всегда, всегда подходящее ему с той хирургической точностью, что кажется, будто это не очередной образ, а сотая по счёту его личина. Ладони укладываются на бёдра, скользят выше, к нескольким слоям маек и толстовок, в которые закутан Хван, пальцы вычерчивают на загорелой от итальянского солнца коже узоры, щекоча живот. Минхо готов поклоняться ему, готов лично возвести сотни алтарей и встать на колени перед своим личным богом. Он змеёй двигается ближе, плавно садится ровнее, голову пряча под слои ткани и, сжав тонкую талию, языком мажет прямо чуть выше пупка. Сверху слышится вздох и в волосах появляются пальцы, сжимающие пряди. — У тебя лапша размокнет, — портит момент Хёнджин и в отместку получает укус куда-то в диафрагму. — Ай! — Слезай с колен, лапша. Будем есть. Они могли бы заказать что-то поприличнее, какой-нибудь типичный отельный завтрак или, подождав ещё немного, спуститься как раз к шведскому столу, но есть что-то в четырёх утра, в простой лапше, одной на двоих, в холодном зелёном чае и пудинге, который они тоже делят на двоих. — Хочешь прогуляться? — Хёнджин стоит перед балконной дверью, раскрыв её настежь, и ловит снежинки руками. Минхо соврёт, если скажет, что не влюбляется в него сильнее в такие простые моменты. Отказать Хвану невозможно и вот они уже хрустят снегом под ногами, выбираясь куда-то подальше отеля. В этот раз на Ли более приличная и тёплая одежда, а его парень кутается в шарф, сжимая его руку в своей. Во второй у него фотоаппарат, подаренный когда-то сто лет назад и всё ещё живой, всё ещё снимающий самые восхитительные кадры в мире. Тяжело точно сказать почему самые: то ли от тяжести приятных воспоминаний, связанных с этим подарком, то ли от хозяина этой вещицы, то ли от того, насколько хорошо её хозяин умеет подбирать момент и кадр. Минхо по большей части всё равно, он послушно выполняет каждый указ и всё не может отвести глаз от милого румянца на чужих щеках. Они болтаются по городу ещё немного, покупают в только-только открывающихся магазинах какие-то безделушки, греются о горячий чай в комбини и просто смеются. Рождественский Саппоро ласково осыпает их мелким снегом и приятной погодой, словно что-то знает. Словно знает то, как слащаво и почти по-детски сильно Минхо влюблён в своё восьмое чудо света. В одном из дворов оказывается совсем уж нетронутый снег, ровным полотном расстелившийся по земле, и Хёнджин замечает это первым, явно собираясь вытворить очередное произведение искусства совершенно случайно, просто будучи в той самой благоприятной атмосфере. Ли ему не мешает, стоит в сторонке и совсем уж залипает на алые нос и щёки, на сосредоточенность, на какую-то отрешённость от мира земного, на движения, облачки пара, на Хёнджина. Ему никогда это не надоест, как не надоест и сам его парень, с которым общаться как играть в русскую рулетку. Только, вместо пули чужая уязвимость, слёзы, дрожащие руки и пустой взгляд, а вместо пустой обоймы улыбки, признания в любви, холодные руки на горячем теле, звёздочки в глазах и «Минхо, оставь хоть мне немного трофеев». Снег никак не заканчивается, зато заканчиваются силы, желание гулять и не замёрзшие участки тела и Ли не тонко намекает на возвращение в отель. Хван, естественно, не отказывается. Всю дорогу назад Хёнджин не отпускает его руку. Он упрямо сжимает его ладонь, переплетя с Минхо пальцы, и идёт впереди, спрятав лицо в складках шарфа. Их руки, очевидно, замерзают, краснеют и даже слегка немеют и Минхо приходится поймать и вторую ладонь Хёнджина в свои, чтобы согреть. Тот смотрит на него из своего шарфо-шапочного укрытия и хлопает глазами, пока старший мягко растирает его кожу и выдыхает на неё горячий воздух. Минхо кажется, что романтичнее уже быть не может, потому что рождество с Хёнджином, вообще-то, и так само по себе романтично. Даже здесь, даже сейчас, даже когда они не в собственных квартирах, где можно расслабиться и разойтись в своём желании показать насколько их сердца горят по партнёру. Но романтика приходит и уходит, а чувство тепла и дома остаётся всегда, когда рядом нужный человек, и Ли останавливается на чём-то простом, но беспроигрышном: своём внимании. Встать чуть ближе в конбини часами ранее, уложить руку на талию, смахнуть с волос снежинки, поправить шарф и куча-куча всего самого небольшого, самых маленьких жестов, которые складываются в общую картину и заставляют Хвана расплываться в несдержанной, но такой нежной улыбке, что впору высечь её на внутренней стороне век. Раздевание почти как ритуал, как поклонение чужому телу, так медленно оголяющемуся только ради него. В сексуальности Хёнджина нет ни капли той звенящей пошлости, о которой скандируют на сомнительных сайтах, на газетных заголовках, в массмедиа и прочем. Хёнджин улыбается, кокетливо и самоуверенно, стягивает постепенно слой за слоем, бросает вещи прямо на пол, шагая к кровати, и Минхо почти кажется, как он горит заживо. Не тогда, не в тот роковой день, ставший для него напоминанием о скоротечности и хрупкости человеческой жизни, а приятно покалывающе на кончиках пальцев, обжигающе изнутри каждый миллиметр тела. Огонь, посылающий кровь потоком не сразу вниз, к члену, а в голову, в мозги, чтобы оценить плавное покачивание бёдер партнёра, оценить как тот чуть щурится, как закусывает губу, как смотрит, словно хищник на добычу. Минхо нравится быть там, где он есть прямо сейчас, и он бы опустился на колени, если бы его попросили. Есть что-то в сексуальности Хёнджина, заставляющее хотеть не его тело, а его душу. И, когда одежда снята, а они сами оказываются на кровати, руки Минхо ложатся на бёдра, заставляя Хвана вздрогнуть. Ему всё ещё холодно, даже если тело изнутри буквально покалывает от возбуждения. — Ты так прекрасен, мой мир, — шепчет Ли, лёжа головой на простыне и рассматривая свою маленькую вселенную, возвышающуюся над ним.