Домик в деревне

      Вечером тёть Люся, наконец, вышла из своего ненаглядного сада, приступая к готовке простого ужина, состоящего из жареной картошки с сосисками и лёгкого овощного салата. Коля же остаток дня парился на втором этаже домика, чувствуя себя там в относительной безопасности, защищённый от жучков светлыми стенами комнаты. Насекомых Коля на дух не переносил: любая многолапковая живность, какой бы красивой она ни была, доводила до непроизвольной дрожи отвращения, желания стряхнуть её с себя. В немилость попадали даже утончённые бабочки, не говоря уже о пауках, гусеницах и пчёлах.       После найденной на плече гусеницы Коле казалось, что по его коже, волосам, одежде то и дело что-то ползёт, щекочет своими маленькими ножками, ощупывает тоненькими усиками… Он снова дёрнулся и потёр ладонями предплечья.       – Ужасно. Просто отвратительно. Как в таком красивом саду могут ползать эти жуткие твари? Неужели нельзя было их как-то выгнать!? – Он в который раз за вечер порывисто хватается за телефон, но через пару секунд со стоном отбрасывает его на стол. – Чёрт! Ну за что..?       От недавней тишины в голове не осталось и следа, теперь в мозгу была мысленная пересортица. Коля не успевал додумать одну, как на её место прилетала совершенно другая, никак не связанная с предыдущей. Он путался, сбивался, в конце концов отчаялся что-либо понять и осмыслить и уронил голову на руки, тяжело вздыхая.       – Я здесь совсем один. Не могу даже позвонить кому-то. Я так за три месяца говорить разучусь! – он порывисто поднялся на ноги и с грохотом врезался макушкой в несущую балку, которая выступала из потолка. Перед глазами заплясали звёздочки, пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не потерять равновесие. Из груди вырвался тяжёлый, болезненный стон. Ну вот, этого ещё не хватало…       Снизу послышался обеспокоенный голос тёть Люси:       – Коля, у тебя всё в порядке? Что там упало?       – Всё нормально. Это я… ударился. – вышло тихо и как-то жалко, Коля мысленно цыкнул на себя за это.       – Спускайся ужинать, небось проголодался. Только осторожно – ступеньки узкие. Этот дом ещё мы с отцом строили. Я тогда совсем девчонкой была, с куклами таскалась, с сестрой старшей дралась… – она как-то невесело усмехнулась, – Теперь уж ни кукол, ни сестры у меня нет.       Коля к этому времени как раз спустился вниз и сел за стол.       – А что с сестрой случилось? Умерла?       – Умереть не умерла, да только бросила всё, со всеми разругалась, а где теперь – один бог ведает. Давно я о ней ничего не слышала, лет пятнадцать как. У меня тогда ещё дети да муж живы были… Да…       Коля нахмурился. Ни о каких детях Людмилы Андреевны он и не слышал, а историю семьи знал достаточно хорошо. По крайней мере, ту версию, которую ему рассказали родители. Вообще, тёть Люся была младшей дочерью отцовского двоюродного деда по папиной линии и приходилась Коле вовсе не тётей, а двоюродной бабкой. Но то были совершенно дальние родственники, седьмая вода на киселе, которую Коля сегодня впервые увидел воочию, а не по рассказам отца. Собственно, неудивительно, что он ничего не знал ни о размолвке с сестрой тёть Люси, ни о смерти детей – об этом, скорее всего, и отец-то не знал.       Коле стало неловко спрашивать о таком, явно неприятном, прошлом, поэтому он решил перевести тему на что-то более современное и его самого интересующее.       – Послушайте, Людмила Андреевна, а для чего у вас калитка в соседний участок сделана?       – А то калитка, чтоб соседский огород поливать можно было. Там, кстати, теперича живёт паренёк, примерно твоего возраста, может, чуть постарше будет. Может, сходил бы познакомиться? Как-никак всё лето здесь, один заскучаешь, а я тебя сильно не повеселю, разве что глупостью своей деревенской, – она ярко и добродушно улыбнулась, сверкая на Колю своими тёмно-карими глазами.       «У Саши светлее глаза, красивее, словно ореховые», – Коля сам подивился этой мысли.       – А кто он вообще? Вы сказали, что поселился, а раньше его тут не было?       – Как же не было!? Ещё как был, я его с малолетства знаю, фамилию вот только запамятовала… Бегал он тут ещё весёлым мальчуганом, с моими ребятами дружил крепко, они правда постарше него были, но на нашей улице с малыми только наши два дома были. Тогда калитку и поставили, чтобы через улицу не бегали в гости друг к другу, да и нам с Ниной Васильевной удобно было. Он каждое лето к бабушке приезжал, такой славный мальчик – всегда поможет, всё сделает. Бабушке своей руки целовал до самой её смерти, каждое лето выбирал время, чтобы приехать навестить. Рукастый мальчик, нечего сказать. А как Нина Васильна к богу отошла, так он сам на всё лето приезжает, ухаживает за огородом, что-то даже садит, советов спрашивает. Помощи правда не принимает, но от советов не отказывается.       Коля слушал с интересом. Ему всегда нравились истории чьих-то жизней. В детстве, когда отец разрешал ему присутствовать на обедах и ужинах или когда вся их большая семья собиралась на праздники за одним столом, Коля с упоением слушал рассказы гостей и родственников об их жизни, воспоминания о предках, которых Коля уже не застал или застал, но совсем ещё ребёнком и плохо помнил что-либо. Каждая из этих историй была особенной: со своими взлётами и падениями, ошибками и удачами, расставаниями или любовью до гробовой доски. Из каждой Коля делал выводы, учился на ошибках других людей и мечтал… Мечтал прожить долгую, счастливую жизнь с любимым человеком – одним до самого конца –, любимым делом: мечтал создавать, служить на пользу обществу.       Но пока что перспектива, которая маячила перед ним, не внушала надежд на исполнение этого заветного желания: у него была куча денег, вокруг него вилось огромное количество таких же типичных представителей золотой молодёжи, к нему десятками липли девушки только из-за его карты в кошельке. Да, он мог болтать с ними ночи напролёт о модных домах, о новых общественных пространствах, о блогерах, мог снимать с ними тик-токи и рилсы, но каждой из них нужно было только его симпатичное личико и круглая сумма на счету.       От этого тошнило, от этого в глубине души разрасталось невыносимое одиночество. Но это же глупости, верно? Надо радоваться, что у тебя есть такие средства, что у тебя обеспеченная семья, что с тобой вообще кто-то общается. Ведь отец так и учил – доверяй только себе, нет на свете людей, которые просто так захотели бы тебе помочь, каждому что-то от тебя потребуется. Сначала Коля этого не понимал и, по юношеской глупости, доверялся всем подряд, открывал душу, думая, что перед ним настоящие, верные друзья. Однако, наступив несколько раз на одни грабли, он устал получать твёрдой палкой промеж глаз, и пришлось приспособиться. Он был всё так же игрив и мягок, весел и инфантилен, но только внешне. Изнутри всегда шла холодная, скупая ярость, которая кричала: «Да! Вот он я, наступи, растопчи! Давай, покажи свои намерения». И она никогда не ошибалась. Это стало своеобразной игрой – проверить, насколько человек обнаглеет, увидев вежливое отношение к себе, мягкость и дружелюбие, а потом просто… отстранить от себя. Обычно истерика и агония от утраты столь ценного «друга» длилась недельку, а потом человеку надоедало унижаться.       – Давай ужинать. А то поздно уже, завтра у нас с тобой дел много, до ночи не управимся.       Коля чуть не подавился помидоркой. Он понимал, что отец его не на курорт отправил, но чтоб настолько… кажется, жучки и отсутствие цивилизации были цветочками, а теперь пойдут и ягодки.       – А мне обязательно в этом участвовать?       – А как же? Без тебя я не управлюсь совсем. Нужно будет дров наколоть, воды в баньку натаскать, помидоры подвязать – ты высокий, тебе удобно будет. Что ещё..? Ах, да, если дождя не будет сегодня, то нужно будет хорошенько огород полить, а то земля совсем сухая. Это так, до обеда управимся, а там поглядим. – она подмигнула Коле весёлым глазом, наблюдая за овладевающей им тоской на молодом лице. Не ожидал внучек, совсем не ожидал…              Перед сном Коля открыл окна на втором этаже, впуская свежий, прохладный ветер, пахнущий приближающейся грозой. Он мельком взглянул на небо и поразился его чистоте: над деревенькой не было ни облачка, лишь из высокой черноты смотрели далёкие, яркие звёзды, словно пульсирующие своим сиянием. Коля очень редко видел такое небо – в большом городе, где свет не гаснет даже ночью, такого не увидишь, а здесь, при свете одной лишь луны, звёзды горели своим подлинным, исконным светом, со всею возможной силою. И это завораживало. Он высунулся из окна, желая увидеть больше, распознать созвездия.       – Значит – это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда… – тихий, восхищённый шёпот сам собой вырвался из груди, шелестя в унисон с листьями деревьев, что качаются от тонкого ночного ветерка. – Étonnamment…       Коля с блаженством прикрывает глаза, подставляя лицо движениям воздуха, чувствуя, как колышутся немного отросшие золотые кудри волос, и вдыхает полной грудью.       На лицо упала первая освежающая капля наступившей грозы. Коля прикрыл окно и лёг в кровать, легко засыпая.

***

      В детстве маленький Саша Бенкендорф проводил всё лето в деревне из невероятной любви к бабушке, очень строгой и ласковой женщине, педагогу советской закалки, полностью бравшей воспитание внука в свои руки. Родившийся в Таллине, он каждое лето приезжал с родителями в Россию, в эту суровую страну, о которой на родине отзывались с пренебрежением или предпочитали не отзываться вовсе.       Бабушкин дом в деревне, небольшой садик с пахучими гортензиями и тихими незабудками, опрятный огородик и стройный лес за высоким забором стали для Саши оплотом чистоты, какого-то сокровенного, сакрального знания, центром которого была, конечно же, бабушка. Сказки, песни, художественная литература, научные достижения, музыка и искусство буквально пропитывали её целиком, вызывая восхищение, необъятную любовь, уважение и стремление к сопричастности этой самобытной, сложной, но невероятно красивой культуре. Хоть бабушка и говорила внуку, что он до конца жизни будет «онемечен», но в глубине души верила его чистому сердечному порыву. Саша обижался в первое время, но любовь и стремление одерживали верх.       В юности Саша приезжал уже без родителей, что значительно больше приходилось по душе и ему, и бабушке, не любившей говорить с родителями по-немецки или использовать для этой глупой затеи внука. Глупой – потому что ничего они не понимали на самом деле и приезжали только, чтобы поваляться под солнцем и в который раз убедиться, что родная страна лучше России. На это суровая бабушка Надя только закатывала глаза и сдержанно ругалась себе под нос, чем забавляла Сашу. Мальчик же, за годы усердного усвоения знаний и установления глубокой связи с культурой, в целом, и с бабушкой, как частным и наиболее характерным её проявлением, душой прикипел к России неотъемлемо, намертво – по гроб жизни; потому переехал перед переходом в старшую школу.       Жизнь и учёба в Петербурге целиком поглотили Сашу Бенкендорфа своей непохожестью, необычностью; одному по началу было сложно, но он привык и чувствовал себя более, чем комфортно. Только немного одиноко было. Его сторонились, считали чужим, кто-то за фамилию и лёгкий акцент даже дразнил «фрицем» – было обидно, но Саша всегда мог дать сдержанный отпор, не прибегая к физической силе.       Учёба давалась легко – острый ум, усидчивость и концентрация, подаренные природой и укреплённые усердными занятиями, вкупе с целеустремлённостью и силой воли дали свои плоды в виде красного аттестата, золотой медали и поступления в Петербуржский университет ФСИН России. За отличную учёбу и службу был отправлен на практику в главное управление, а после обучения пошёл работать там же, по рекомендации. Многие считали его достаточно перспективным сотрудником. Дисциплинированный, спокойный характер не раз выручал его в экстренных ситуациях, да и в целом стал внутренней опорой, за неимением внешней.       Друзьями так и не получилось обзавестись, только рабочими связями и полезными знакомствами, а возлюбленную найти – тем более. Ответственная, довольно закрытая работа, да и непростой характер не располагали к образованию тесных дружеских и любовных связей, тем более в молодёжной среде, где работа жалким «жандармом» считалась уродством и чем-то мерзким и недостойным приличного человека. «Цепной пёс режима», – как однажды выразилась одна либерально настроенная девица, после близкого знакомства в баре и ещё более близкого – в постели. Саша на это высказывание только иронично хмыкнул и слегка приподнял уголок брови. С этой милой девушкой они больше не встречались. Как и с другими, остававшимися на ночь и понимавшими, кем Саша служит.       Жизнь текла, дни бежали своим чередом; уж многое изменилось: не стало друзей детства – соседских мальчишек, детей тёть Люси – родителей, бабушки… Но неизменно, хотя бы на несколько недель, Саша уезжал летом в деревню – к такому родному, тёплому, пропитанному детскими воспоминаниями дому, саду, лесу за не таким уж и высоким забором…       Его тихая любовь не изменилась, не сошла на нет, а только окрепла, пустила новые корни привязанности, чтобы сохранить, воссоздать, надстроить новое, незнакомое, но по-прежнему своё, родное. Стоя на нижней ступеньке веранды и смотря на сгущающиеся июньские тучи, Саша думал, что сделает всё возможное, чтобы это место не погибло, не разлетелось по каменистым дорогам пылью старых, забытых воспоминаний, оставшихся лишь на выцветших от времени фотографиях. Страх опутывал сердце при мысли, что когда-то этот дом может стать чем-то полуразрушенным, заросшим, сгнившим, как многие дома умерших деревень, от которых веет холодом и тоской, гарью сожжёной в пожаре несправедливости истории и человеческого эгоизма памяти о былых, стоящих за плечами поколений.       На лицо упала первая капля долгожданной грозы. Саша потушил свечу в беседке и пошёл в дом.