Всё в порядке

Я проснулась от того, что рядом стало прохладно. Простыня, обычно мягко смятая под телом Монти, теперь ровная, как свежевыстиранная. Я потянулась в её сторону, машинально, как всегда, но пальцы наткнулись только на пустоту и остаточное тепло. Тело отказывалось вставать. Утро, как всегда, ненавистное. Хотелось свернуться калачиком и спрятаться под одеялом от всего мира — особенно от универа. Но… не было того обычного утреннего “подзаряда”. Знаешь, того, когда Монти целует в нос, ворчит про кофе и болтает ерунду, пока я ещё между сном и реальностью. Я встала, зевнув так, что аж челюсть хрустнула. Голова немного гудела — спала плохо. Шлёпая босыми ногами по полу, пошла на звук: негромкий шум воды в ванной, шкафчик хлопнул, глухой голос что-то себе пробурчал. Монти стояла перед зеркалом, собираясь на работу. У неё была привычка причёсывать чёлку, даже если она уже лежала идеально. Я подошла сзади и крепко обняла её за талию, уткнувшись щекой в её спину. Запах шампуня — свежий, виноградный — ударил в нос. — Ты рано, — буркнула я, немного обиженно. — Прости, зайка. — Монти посмотрела на меня в зеркало и быстро чмокнула в висок. — Я опаздываю. У нас сезон начинается. Три месяца без выходных, представляешь? Уложиться бы в сроки, иначе… всё, капец. — Три месяца?! — я даже отпрянула. — А… когда ты отдыхать-то будешь? Она только усмехнулась. — Когда продадим последнюю бутылку вина в этом чёртовом регионе. Я тебя люблю, но у меня сейчас — вино на первом месте, честно. Я выдохнула. Смешно. Грустно. Обидно. Ну да, у неё серьёзная работа. Я же просто ботаник-отличница, прячущаяся от мира под видом знаний. Я подошла снова. Обняла покрепче. Монти прижалась щекой к моей макушке. Несколько секунд — и она уже рвалась к выходу. — Вечером посидим вместе? — робко спросила я. — Не знаю… Я, может, только к одиннадцати приезжать буду. Не жди. Спи без меня. И всё. Щелчок каблуков, короткое “пока”, хлопок двери. Тишина. Пустота. Как будто из квартиры вынесли всю музыку и оставили только фоновые звуки холодильника. Я подошла к окну. На улице серо, весна ещё только лениво растапливает снег. А внутри — холод, но какой-то другой. Такой, от которого не укроешься пледом. Я села на кровать, подтянув колени к груди. Уткнулась в них носом. Эта весна обещала быть долгой. ___ Я ехала в метро, сжавшись в комочек и прижимая к себе рюкзак. В наушниках играло что-то нейтральное — спокойный инди-фолк, чтобы не усугублять и так хлипкое настроение. В голове было пусто, как будто кто-то поставил мне режим энергосбережения. Только один образ там задерживался — Монти. Как она спешила утром, как торопливо застегивала ремешки на часах, как быстро поцеловала меня в лоб и почти на бегу сказала: “Ты у меня самая любимая. Обязательно поужинай нормально, ладно?” Обязательно, да. Потом хлопнула дверь, и осталось только её утреннее тепло на моей коже и глухое чувство обиды под рёбрами. Универ, как всегда, встретил меня серым. Серая плитка, серые стены, серые лица. И только редкие вспышки цвета — плакаты на доске объявлений, чей-то яркий шарф, кофейный стакан с оранжевой крышкой — напоминали, что я не в фильме про постапокалипсис. Я брела в сторону аудитории, уткнувшись в экран телефона, как в амулет. Не хотелось никого видеть. Особенно тех, кто видел меня. На парах было настолько скучно, что я словила себя на мысли: если бы я прямо сейчас опрокинула кружку с чаем на ноут, это бы добавило драмы. Но даже на это не было сил. Препод что-то бубнил про строение листа, кто-то сзади жевал жвачку с таким звуком, будто рвал мне нервные окончания, а впереди сидела та самая блондинка с нашего потока — Кира, кажется, — которая всегда смотрела на меня так, будто я наступила ей на белоснежные кроссы. На переменах никто не заговорил со мной. Как и всегда. Меня либо игнорировали, либо шептались за спиной. Ну, может, я и выгляжу странно — голубые волосы, ещё и кудри, не модельной внешности. Ну и что? Просто… в этом универе будто бы всем нужно соответствовать какому-то невидимому стандарту. А если нет — готовься. Особенно, если ты не просто отличница, а ещё и лесбиянка. Даже если я никому об этом не говорила напрямую, это чувствовалось. Кто-то, наверное, вычислил по взгляду. По сердечкам в блокноте. По настрою. Я даже не обедала в последнее время — брала с собой что-то мелкое, ела где-то в закутке. Но сегодня… не знаю. Была в этой тоске какая-то сила. Словно я на дне бассейна, но если уж нырнула — то надо чем-то это оправдать. На обеде я впервые за долгое время зашла в столовку. Воздух был пропитан запахом макарон по-флотски и дешевого кофе из автомата. Я подошла к раздаче, взяла тарелку картошки и кусочек курицы. Обычно я уходила с этим куда-нибудь в аудиторию, но в этот раз — встала в центре зала и начала оглядываться. Не просто так, а как будто выискивая кого-то. Себе в оправдание я подумала: ну, вдруг кого-то из знакомых встречу. Но внутри — пульсировал чёткий зов: мне нужно с кем-то заговорить. С кем угодно. Я жутко скучала по Монти. Раньше было как? Терпишь весь этот день, потом приходишь домой — а там она. Сидит в пижаме, с кружкой кофе, и машет мне рукой: “Ну что, моя ботаничка, как прошёл твой скучный академический ад?” И всё — день не зря. А теперь… я прийду домой, и там пусто. Точнее, вещи Монти есть. Она есть. Но её как будто нет. Она приходит поздно, уходит рано, и от её присутствия остаются только капли духов в воздухе и чашки с кофе в раковине. Я снова оглянулась по столовой. И тут взгляд зацепился. В самом углу, у окна, сидела девушка. Одна. Она жевала булку и смотрела куда-то вглубь пасмурного неба. И — на её рюкзаке был бейдж с лесбийским флагом. Я даже не сразу поверила. Пересмотрела дважды. Вот он, тот самый флаг: полосы розового, белого, оранжевого. Чётко. Не может быть. Прямо как в мемах: “Рыбак рыбака видит издалека.” Я даже усмехнулась про себя. Я боялась. Боялась подойти, сказать что-то глупое, выглядеть навязчивой. А вдруг она такая: “Ты кто вообще?” Но… мне не хотелось опять вернуться к тому, чтобы есть одной. Сегодня я не хотела быть одна. Я собрала остатки смелости в кулак, выдохнула — и пошла к ней. Пот залипал к спине, пальцы дрожали. Я не знала, что скажу. Просто… пусть будет, как будет. И вот… я стою напротив. И, как полный дурак, легонько тыкаю пальцем прямо в её бейдж. — Крутая штука, — выдала я и, не веря себе, подмигнула. Девушка медленно оторвалась от окна и повернула ко мне лицо. У неё были странные, почти нечеловеческие глаза — бледно-рубиновые. Как будто в них растворилось вино. А волосы — каштановые, с пепельным отливом, и… с седыми прядями прямо на макушке. Настоящие ли? Или покрасилась? Шапка — красная, нелепо торчащая, ни уши не прикрывает, ни голову. На ней была длинная серо-красная рубашка поверх чёрной футболки, мешковатые чёрные штаны, кеды. Вся такая… нарочито небрежная. Не то чтобы красивая — но с харизмой. Слишком яркая. Экстравагантная. Я почувствовала себя блеклой рядом с ней. Ну, вот честно. Захотелось натянуть капюшон и скрыться. Но я уже пришла. Уже сказала. Назад дороги нет. Она удивлённо моргнула. — Это ты… серьёзно? Или… меня сейчас снова будут снимать на телефон и ржать? Голос у неё был глубокий, чуть с хрипотцой. Нервы зазвенели. Я поспешила ответить. — Нет, что ты. Я… такая же, как ты. Серьёзно. И тогда в её лице что-то изменилось. Улыбка — чуть кривоватая, но такая искренняя — растеклась по губам. — Блин, класс. А я уже думала, что в этом аду одна такая. Я кивнула и улыбнулась в ответ. Сердце снова начало биться. Только теперь — от какого-то… приятного волнения. Мы разговорились. Я поняла, что день, начавшийся с тоски, неожиданно повернул в интересное русло. Лицо простое, почти бесцветное, но взгляд… тяжёлый. Не грубый — просто в нём было что-то. Как будто она знала меня. Или — как будто ей и не нужно было знать, она уже всё решила. — Я Джейн, — сказала она. Голос — как у врача в морге. Ровный, немного глухой, но отчего-то… не неприятный. Я кивнула, неуверенно. — Тоня. — Знаю. С медицинского я. Патологоанатом. Ну, учусь на него. Ты — с биофака, тебя там хвалят. Я невольно напряглась. Хвалят? Меня? Преподы? — Кто-то говорил? — У нас один профессор общий, — она покосилась на меня как-то… спокойно. — Он упоминал. Ты ему нравишься. Я почувствовала, как уши становятся горячими. Почему-то. Не потому что приятно — просто странно. Слишком личное в чужом рту. — Ну, бывает, — буркнула я и воткнула вилку в остывшую курицу. Она продолжала жевать булку молча. Медленно, методично, как будто каждое движение у неё заранее просчитано. Не сводила с меня глаз. Но не пялилась — просто как бы… наблюдала. Я почувствовала, как сжимаются плечи. Словно кто-то поставил за моей спиной кресло и в него уселся. — Ты в отношениях? — её голос прозвучал так, будто она спросила, добавляю ли я соль в кофе. Я подняла голову. Почему она спрашивает? Сердце чуть ускорилось. Но врать не хотелось. Не теперь. — Да. — С кем? Я не выдержала — улыбнулась. Слишком широко, даже для себя. — С Монти. Она… Она потрясающая. И тут меня понесло. — Она добрая. Она заботливая. Она может не спать всю ночь, лишь бы подбодрить. Готовит завтрак, даже если сама не ест. Ну.. Пытается готовить. Её голос — он как… как полог над кроватью, будто я внутри защищена. Она знает, когда мне плохо, даже если я ничего не говорю. И смеётся, как будто… будто всё может стать лучше. Просто потому что она есть. Я оборвалась. Слишком много. Почему я всё это вывалила? Джейн кивнула. Равнодушно. — Здорово. Что-то мелькнуло у неё в лице. На секунду. Что-то, чего я не поняла. Не зависть. Не злоба. Как будто… досада? Или тоска? Или — как если бы она вспомнила про что-то испорченное? Я вдруг ощутила это — как будто холод под кожей. Резкий, как сквозняк. И ещё — внезапную, глупую грусть. Такую, что хотелось свернуться клубком. Словно кто-то поставил точку в предложении, а я ещё не договорила. — А чего ты загрустила? — спросила Джейн, всё тем же ровным голосом. Я отвела взгляд. В тарелке — картошка, будто серая глина. — Мы почти не видимся. Работа, всё такое. Она же.. Занятая у меня.. Иногда даже не отвечает на звонки. Только переписываемся, и то редко. Мне… её не хватает. Я не поняла, почему именно в этот момент мне захотелось плакать. Но я не заплакала. Просто сжала пальцы на ложке. Почти до белых костяшек. Джейн молчала. Лишь сказала: — О как. А потом я заметила. Её губы. Едва-едва — как будто дернулись в улыбке. Маленькая мышечная судорога. Почти незаметная. Но я заметила. Я прищурилась. — Что? — Ничего, — сказала она. Спокойно. Почти ласково. — Просто ты её очень любишь. Это видно. Я не ответила. Потому что правда. А правду проговаривать вслух — страшно. Даже если ты её уже знаешь. Обеденный перерыв закончился. Мы обменялись номерами. Я смотрела на телефон Джейн, когда она записывала мой номер — вдруг в универе появится хоть кто-то, с кем не надо будет умирать от скуки. Она показалась мне странно приятной, живой. Такая, знаешь, настоящая. Не как все эти холодные лица, что ходят по коридорам и живут где-то в своей голове. — Вот, напиши, — сказала она с легкой улыбкой. Я зашарила пальцами по экрану. Отдала телефон обратно. — Ну, теперь у нас есть причина друг другу писать. Чтобы не забыть. Я кивнула, и сердце вдруг сделало небольшой прыжок — смешной, но теплый. Как будто кто-то поставил лампочку в ту комнату, где раньше была тьма. В универе, кажется, действительно будет не так скучно.