Всё в порядке

Джейн всегда ходила в длинной одежде. Даже когда жарко было, как в духовке. Я спрашивала, почему. Она отводила взгляд и отвечала, что у неё много родинок — и она не хочет, чтобы их все видели. Стесняется. — Ну, это ж твоя кожа, — говорила я, — а родинки — это как родимые пятна, круто же! Она пожимала плечами и улыбалась немного грустно. Но так или иначе, длинные платья и кофты стали её фишкой. Мы начали ходить вместе по кафешкам, заходили в забегаловки, где кофе был с запахом ванили и немного горчил — но она любила. Потом бродили по торговым центрам, примеряли одежду, смеялись над цветом и фасоном — “Нет, это не для меня, я тут как у бабушки на кладбище выгляжу”, — говорила Джейн, когда примеряла что-то мрачное. На переменках в универе мы болтали о ерунде, о музыке, о том, кто кого бесит в группе. Иногда работали вместе над проектами, сидя за одним столом, и я понимала — она становится важной. Не просто знакомой. ___ Мы шли вдоль старых гаражей. Было начало марта, всё ещё зябко, но уже пахло землёй. Такой, сырой, с травяными прожилками. Солнце било по лужам, как будто проверяло, кто из нас выживет до мая. Джейн шла рядом, руки в карманах. На ней была огромная кожаная куртка как с чужого плеча — мужская, явно не её. Воротник стоял дыбом, и от этого она казалась или бездомной, или рок-звездой, только что вернувшейся с тура. — Знаешь, — сказала она, — если бы меня убили, я бы хотела, чтобы это было эстетично. Я засмеялась. — Что? — Ну, красиво. Чтобы с ракурсом. Чтобы потом в новостях сказали: “нашли её, как картину”. Или типа “в лучших традициях нуара”. — Ты дура, — хихикнула я. — Серьёзно! — она повернулась ко мне. — Ну, не так, чтобы с кишками, но, допустим… в ванне. В белой рубашке. Красная вода. И тихо играет Синатра. Классика же. — Господи, Джейн… — я всё ещё смеялась, хотя внутри что-то дрогнуло. — Что? — она пожала плечами. — Ты не думала о смерти как о части дизайна? Это как уходить из вечеринки: главное — в нужный момент и в нужных туфлях. — Ты странная. — А ты скучная. Она толкнула меня плечом. Я чуть не влетела в сугроб. Мы шли дальше. Мимо заброшенной подстанции, где облезшая надпись гласила: “Осторожно: ток”. — Я в детстве думала, что “ток” — это монстр, — сказала я. — А он и есть монстр, — ответила она. — Просто с доступом к электросети. Я опять засмеялась. Она смотрела на меня. Долго. Как будто ждала — чего именно, я не знала. — Ты знаешь, — сказала она тихо, — я раньше думала, что дружба — это как договор. — В смысле? — Ну, что один человек говорит другому: “Я дам тебе часть себя, но только если ты не потеряешь её”. — А если потеряешь? — Тогда… — она задумалась. — Тогда, наверное, в ход идут штрафные санкции. — То есть дружба с тобой — это как подписать ипотеку? — Да, но вместо квартиры — моя привязанность. — Которая в случае чего сгорит? — Именно, — усмехнулась она. — Ты быстро учишься. Я не знала, что ответить. Тогда это показалось… ну, странной болтовнёй. Такой, какой иногда кидаются люди, которым просто хочется быть интересными. Я не чувствовала угрозы. Ни капли. Просто гуляли. Смеялись. И даже когда она облизала палец после того, как поцарапалась об ржавую железяку, и сказала: “На вкус — как настоящее”, — я только закатила глаза. Смешная. Джейн. С приколами. Это всё казалось чем-то своим. Особенным. Непохожим. Таким, каким, как мне казалось, должно начинаться что-то большое. ___ Вечер. Монти, на удивление, вернулась рано. Мы ели лапшу. Она варила её два часа, добавляла туда какие-то штуки вроде кориандра и сушёного имбиря, которые я всё равно не различала. У неё вообще была эта черта — превращать простое в сложное, а потом делать вид, что это — ничего особенного. В крайнем случае, она старалась готовить, и это выглядело мило. По сравнению с первыми её творениями был виден прогресс. Я смотрела, как она наматывает лапшу на ложку, и вдруг сказала: — Я познакомилась с девочкой. — Поздравляю, — сказала она, не отрываясь от еды. — Надеюсь, она не из тех, кто на второй встрече зовёт в лес и показывает труп собаки. — Нет! Ну… вроде бы. Я усмехнулась. Она кивнула — типа, дальше рассказывай. — Её зовут Джейн. Она с медфака. Патологическая… как там. Патологоанатомия, вроде. — Вот. Уже звучит обнадёживающе. — Монти… — Я молчу. Она подняла руки в защитном жесте, но уголки губ дёрнулись. — Мы просто болтаем. Иногда ходим куда-то. Ну, она такая… странная, но прикольная. У неё очень крутой смех. Как будто он не по делу, но всё равно хочется смеяться в ответ. — Странная, но прикольная, — повторила Монти. — Ты сама себя слышишь? — Да. Я поставила ложку в миску. — Ну ты же знаешь, я плохо схожусь с людьми. А с ней просто… легко. Она слушает, как будто ей реально интересно. Не просто кивает, а вот прям ловит всё. Монти отставила чашку. Смотрела на меня поверх очков, которые надевала, когда уставала. — Тоня. Слушай. Голос у неё был мягкий, как плед, но в нём проступал лёд. Не злость. Не ревность. Осмотрительность. — Я не говорю, что это плохо. Дружи. Общайся. Смеясь, беги в закат. Но, пожалуйста… будь начеку, ладно? — Почему? — Потому что ты ещё… ну, ты молодая. Она усмехнулась. — Ты влюбляешься в тени от людей. Ты видишь свет там, где просто фонарь мигает. И это мило. Правда. Но иногда эти тени — не просто тени. Я не знала, что ответить. Немного обидно было — как будто она намекала, что я глупая. Но я понимала, откуда это. — Ты мне не доверяешь? — Я тебе доверяю, — сказала она сразу. — Просто, знаешь… я уже была в таких историях. Когда подруга из ниоткуда становится миром, а потом — дверью в ад. Она покачала головой. — Я не нуждаюсь в этих мимолётных подружках. У меня есть ты. И этого вполне достаточно. Но тебе — нужно ещё пройти свои круги. Я понимаю. Просто, если вдруг почувствуешь, что стало не по себе — не игнорируй это, хорошо? Я кивнула. Она вздохнула, встала, подошла сзади и обняла меня за плечи. — Я не ревную. — Врёшь. — Чуть-чуть. Но не к ней. К твоей наивности. Она такая… блестящая. Её так легко забрать. Я прижалась к ней щекой. — Спасибо, что не контролируешь. — Спасибо, что иногда слушаешь.